- -
- 100%
- +
Я наблюдаю, как лиловые пальцы солнца трогают горизонт, сидя на корточках за большими плоскими зелёными листьями куста передо мной. Моё дыхание прерывисто — я только что поспешила от портала к тому месту, где нахожусь сейчас. Вход в портал, одна из немногих моих связей с родной планетой, теперь наглухо закрыт, и я осталась одна на чужой планете. Крошечное коммуникационное устройство, засунутое в сумку, — единственная ниточка, связывающая меня с домом и моим народом. Когда исчезнут последние проблески света, настанет время действовать. Сердце колотится в груди, но я игнорирую тревогу. Если я должна выполнить свою миссию, я не могу поддаваться страху. Я должна слиться с толпой — с дикарями, которые, словно дикие звери, выстраиваются вдоль улиц Авалера.
Если я хочу спасти свой народ, я должна притвориться авалерийкой. Моя рука скользит к боку, в очередной раз проверяя, на месте ли тонкое серебряное оружие, засунутое за пояс. Как бы я хотела иметь больше времени, чтобы изучить людей, к которым я сейчас иду, по-настоящему погрузиться в их культуру, но время поджимает. У меня остались лишь крупицы слухов, которые я слышала в детстве. Я не знаю, где здесь правда, а где вымысел.
Авалерийцы — полная противоположность цивилизованной, прогрессивной планете Фреаносс, к которой принадлежу я. Мне говорили, что авалерийцы — варвары. Днём здесь тепло, и даже сейчас они одеты в простую, скудную одежду. Это пробуждает моё любопытство: я никогда не видела людей ни в чём, кроме регламентированного белого — униформы, которую нам выдают с юности. Варвары до сих пор едят пищу, приготовленную на огне, из животных, которых сами разводят и забивают. Меня передёргивает при мысли о том, каково это — разделять с ними трапезу. Я буду тосковать по более чистым, стерилизованным методам, к которым привыкла. Я поднимаю подбородок и глубоко вдыхаю. Если я не притворюсь одной из них, я не смогу спасти свой народ.
Но есть и более низменные традиции, которых я действительно боюсь. Одна мысль о том, что меня могут принудить к участию в их некультурных обычаях, заставляет желудок скручиваться узлом, а ладони — неестественно потеть. Они верят, что некоторые из их людей обладают большей жизненной силой, чем другие, и поэтому у них существует дисбаланс власти. Там нет равных. И мне говорили — правда, опять же, у меня нет подтверждения этим слухам, — что дикари Авалера верят в спаривание. Меня бросает в дрожь, и я шёпотом повторяю слова, с которыми выросла; успокаивающее повторение нашей мантры останавливает дрожь в конечностях.
Мы — единое тело. Мы — единый народ. Вместе мы победим тьму и восстанем как один! —звучало на на всю округу
Сияющие лучи солнца исчезли, и меня окружает чернота ночи. Я двигаюсь медленно, осторожно пробираясь к толпе, чтобы не вызвать лишних подозрений. Пришло время надеть одежду дикарей. У меня есть небольшая сумка с необходимой одеждой. Регламентированное белое, которое всё ещё на мне, защищало меня от стихии, пока я путешествовала к чужой планете. Я никогда не ощущала ни настоящего холода, ни настоящей жары — только контролируемый климат Фреаносса. Теперь, после захода солнца, здесь прохладнее. На моих руках выступают маленькие пупырышки, и меня знобит.
Прямо передо мной я вижу их — они движутся под музыку, в барабаны бьют чем-то похожим на палки. Я вздрагиваю. Варварство. Но часть меня находит эту музыку притягательной — ритмичное «бум-бум-бум» — первобытной и громкой. Но я быстро отметаю эти мысли, стремясь избавиться от любых симпатий к варварам. Моё дыхание учащается, когда я продвигаюсь вперёд, наблюдая теперь из своего укрытия. Женщины танцуют, покачивая бёдрами и двигая руками в такт глубокому, громоподобному бою барабанов. Маленькие дети с визгом гоняются друг за другом, но, когда я смотрю, моё внимание привлекает кое-что другое.
Перед толпой стоят нечто, похожее на древние троны, резные, покрытые позолотой, а на тронах восседают дюжина свирепых мужчин — воинов, как я полагаю. Они выглядят совсем не так, как мужчины Фреаносса. Эти мужчины перекатываются мускулами, обнажены до пояса, их руки и крупные мускулистые шеи покрыты чёрными полосами племенных татуировок. Их волосы не коротко острижены, как привычный регламентированный стандарт, а длиннее, гуще, обрамляют лица. У некоторых они собраны сзади в узел. Мужчина, к которому я прикована взглядом больше всего — самый крупный, самый свирепый на вид из всех них — с длинными чёрными волосами. Его глаза сверкают, как обсидиан. Его сильная челюсть густо покрыта бородой, руки скрещены на мускулистой груди. Он наблюдает за танцем перед собой натренированным взглядом, его голова слегка покачивается в такт, когда он обводит взглядом толпу.
Я отвожу глаза. Я должна поторопиться переодеться, если хочу слиться с толпой. Мой самый безопасный шанс остаться незамеченной — выглядеть как одна из них.
Пока я снимаю униформу, я заставляю себя игнорировать дискомфорт от прохладного ночного воздуха. Дрожащими руками я достаю маленькую тунику из сумки и натягиваю её через голову. Я моргаю от удивления, глядя на себя: мои собственные голые руки выглядят странно неуместно в темноте леса, ноги голые, если не считать подола туники, доходящего чуть выше колен. Даже если я буду выглядеть как они, как они вообще поверят, что я одна из них? Я заталкиваю свою униформу на дно сумки, кладя её рядом с крошечным коммуникационным устройством, которое достала, пока переодевалась, но оружие я засовываю за пояс туники. Я понятия не имею, что произойдёт в ближайшие несколько часов. Как только я добуду нужную информацию, я смогу вернуться к своему народу и навсегда покинуть дикарей.
Глубоко вздохнув, я прячу сумку под сенью самого большого куста, который могу найти. Достав оружие, я нажимаю кнопку на его боку — и тотчас же из него выскальзывает серебряное лезвие. Я вырезаю букву «X» на ветке куста. Когда я нажму кнопку на боку своей сумки, она исчезнет из виду. Я должна запомнить, куда я её положила. Без неё я не смогу легко вернуться на Фреаносс.
Моё присутствие здесь сейчас — нарушение пакта наших отцов-основателей. Меня не мучает совесть из-за решения нарушить закон. Я оправдала свой выбор, потому что именно авалерийцы развязали наш конфликт. Я смотрю на своё оружие. Разумно ли входить в толпу вооружённой? Оставить оружие позади было бы всё равно что лишиться конечности, поэтому, хотя моя сумка останется невидимой, оружие идёт со мной. Я приближаюсь к толпе.
Прямо передо мной — несколько десятков женщин, собравшихся вместе, они смеются, покачивают бёдрами в такт музыке. Я направляю шаги к ним, понимая, что среди них я буду в наибольшей безопасности. У меня тёмные волосы, как у них, и хотя моя кожа мягкая и бледная, в отличие от их золотистой, я надеюсь затеряться среди них, пока осматриваюсь.
Я чувствую себя совершенно голой, но целеустремлённо прохожу мимо пары с несколькими маленькими детьми, мимо торговцев, продающих что-то ароматное, но от чего у меня воротит живот. Я опускаю голову и делаю вид, что покачиваю бёдрами вместе с ними, хотя притворяться, что смеюсь вместе с ними, я не могу делать это искрене. Я напоминаю себе, что нужно всего лишь одну ночь притворяться одной из них, и я добуду информацию, необходимую для моей миссии. Авалер ворует у Фреаносса. Хотя мы маленькая нация, мы процветаем благодаря обилию природных ресурсов, которые авалерийцы отбирают по у нас в тихоря. . Моя задача — внедриться в их ряды и доложить своему народу о том, что я узнаю.
Сейчас музыка достигает апогея, барабаны гремят, их звук кажется моим ушам почти безумным. Возбуждение, кажется, растёт, смех женщин становится громче. Я начинаю гадать, не совершила ли я ошибку. Почему эта толпа так неистовствует?
Крупный мужчина, сидящий в центре круга, теперь поднимается, и, к моему ужасу, начинает приближаться к нашей группе. Я заворожена, глядя на него вблизи. Его волосы черны как ночь, касаются острого угла его бородатой челюсти. Он так не похож ни на одного мужчину, которого я когда-либо видела, что я не могу отвести взгляд. На Фреаноссе женщины отращивают волосы немного длиннее мужчин, а длина — дело личного вкуса. Однако волосы на теле и у мужчин, и у женщин клинически удаляются после достижения половой зрелости, а мужчины Фреаносса всегда чисто выбриты. Я не могу отвести глаз от мужчины передо мной, его фигура возвышается над толпой, его мускулы переливаются в мерцающем свете факелов. Когда он двигается, его силу величественно созерцать. Я почти ожидаю, что он заговорит рычанием, а не тем властным голосом, который теперь звучит ясно и так глубоко, что резонирует во всём моём существе, словно барабаны.
— Иди ко мне, — говорит он, поманив пальцем нашу группу. — Время пришло.
Время для чего? Мой желудок скручивает от страха. Я совершила ужасную ошибку. Это не анонимная группа женщин, а группа, которую ведут в круг мужчин. Я поворачиваюсь, отходя от толпы с опущенной головой, надеясь, что если избегу зрительного контакта, то смогу избежать своей участи и переместиться к людям справа от меня. Мне нужно уйти от этой группы, так как женщины сейчас движутся в центр круга мужчин. Если я быстро юркну между женщинами слева от меня, мужчина, загоняющий женщин вперёд, возможно, не заметит меня. Я не должна подходить к нему слишком близко. Но когда я сворачиваю налево, он приближается. Я ускоряю шаг, но теперь боюсь, что мои стремительные движения предупредят его о моём плане побега. Неужели он уже знает, что я не одна из них?
Когда я шагаю влево, две женщины преграждают мне путь, словно не замечая меня, стоящей перед ними, поскольку они движутся вперёд. Меня толкают вправо, ближе к мужчине, который манит. Я должна двигаться. Я проскальзываю между двумя женщинами, но он делает шаг в сторону, и я оказываюсь прямо перед мужчиной. Он с любопытством смотрит на меня, а затем кладёт обе руки мне на плечи.
Его голос твёрд, но мягок, когда он говорит со мной. — Ну-ну, маленькая моя, — говорит он низким рыком, и, хотя он улыбается, его глаза строго устремлены на меня. — Ты знаешь, чего мы ждём. Иди, давай. — Он разворачивает меня и слегка подталкивает обратно к толпе женщин. Мной начинает овладевать паника. Я не хочу быть выставленной напоказ. Раскроют ли они меня? Что собирается делать этот круг мужчин? Нет, я не пойду добровольно.
Я пытаюсь сбежать, но он хватает меня — его большая рука обхватывает мою талию. Он разворачивает меня, и, к моему полному потрясению, отвешивает мне увесистый шлепок по моей скудно прикрытой заднице. Моя реакция инстинктивна. Я стремительно двигаюсь, врезаясь локтем в его твёрдый живот. Его голова резко дёргается назад от шока, он издаёт резкий вздох, а затем тянется ко мне. Я готова пнуть его. Проклятые мои тренированные инстинкты. Я сделала именно то, что не должна была, — привлекла к себе внимание. Я быстро смотрю, что он сделает в ответ. Его глаза сужаются, губы сжимаются, и я понимаю, что толпа затихла.
— Успокойся, женщина. — Его голос разносится в тишине, и я вижу, что все мужчины теперь на ногах, с оружием наготове. Почему у них оружие наготове? Да, я привлекла к себе внимание, но их реакция сбивает меня с толку. И тут я вижу сверкающее серебро в нескольких метрах впереди. Мой нож выпал из-за пояса во время потасовки и теперь блестит в центре круга.
Мужчина отпускает одну мою руку ровно настолько, чтобы дотянуться до моего оружия. Его левая рука по-прежнему сжимает меня, я не могу пошевелиться. Проклятье моей неосторожности. Он поворачивается ко мне, его голос — низкое рычание. — Она принесла оружие в наше присутствие, — говорит он. Я бросаю взгляд в сторону и вижу, что он засовывает оружие себе за пояс.
— Женщина, известен ли тебе закон нашей страны, что пронос такого оружия во время деревенского праздника — наказуемое преступление?
Я моргаю. Интересно, правильно ли я расслышала. Оцепенев, я качаю головой. Как всё могло пойти так неправильно и так быстро?
Воин снова сжимает мои плечи. — Я имею право наказать женщину за оскорбление меня, прежде чем предстать перед судом. — Моё сердцебиение учащается, когда он продолжает, обращаясь к толпе. — Хотя она заслужила суровое наказание за то, что ударила меня, возможно, учитывая праздник полумесяца, нам следует милосердно отнестись к её второму проступку. — Он делает паузу. — К нам не приходил чужеземец, оскверняющий наше присутствие варварским оружием, со времён Новой Зари. Возможно, милосердие уместно.
Я не могу дышать.
Его голос понижается, так что только я слышу его слова.
— Но хотя мой долг — привлечь тебя к справедливости, для меня это будет удовольствие. Похоже, дар богов почтил наше присутствие.
Дар? Я должна сбежать. Я должна вернуться домой.
Он отступает на шаг и повышает голос, снова обращаясь к толпе.
— Праздник полумесяца приносит с собой призыв к милосердию. Сегодня я буду служить двойной цели и исполню и милосердие, и долг. Хотя я принимаю свой долг наказать женщину за её проступок, я принимаю её как свою избранную пару из круга.
— Он кланяется женщинам, всё ещё стоящим в круге, и они отвечают ему поклоном. Некоторые выглядят разочарованными, в то время как другие уже устремили взгляды на других воинов. У меня идёт голова кругом.
Король?
Пара?
Толпа ликует. Я вырываюсь, извиваясь в хватке мужчины, но не могу освободиться.
Мужчина, держащий меня, притягивает меня ближе к себе. Его подбородок поднимается, взгляд устремляется на толпу. — Вы можете положиться на моё слово, — говорит он. — Я позабочусь о ней как следует.
И с этими последними леденящими душу прощальными словами он утаскивает меня прочь.
— Пойдем, красотка, и веди себя тихо!
Я не пойду тихо. Не пойду. Пусть называют этого человека королём или как им там угодно, но я не его прислуга. Он не владеет мной, и теперь, когда моя личность раскрыта, я буду сражаться из последних сил. Я тяну, толкаю и извиваюсь в его хватке. Я не слабачка, но освободиться не могу. Я маленькая, но я сильная, и я буду бороться. Я поднимаю ногу и изо всех сил топаю по его ступне. Он шипит, хватка его слабеет, но он не отпускает меня. Мне большего и не нужно. Быстрым движением я снова изо всех сил бью его локтем, и пока он отвлёкся, мне удаётся вывернуться из его рук — одна рука свободна. Я должна спрятаться. Мне крайне необходимо уйти от него. Я не буду пленницей этого дикаря. Последним рывком я высвобождаю и вторую руку.
Но в тот самый миг, когда я поворачиваюсь, чтобы бежать, острая боль пронзает мою голову. Я взвываю. Грубиян схватил меня за волосы.
— Хватит, женщина! — гремит он. Мою голову откидывают назад, и в его глазах больше нет ни веселья, ни доброты — только яростные щёлочки, и я снова прижата к нему его железной хваткой. — Ты получишь суровое наказание за свою вспышку гнева, — шипит он мне в ухо. — Хочешь, чтобы тебя наказали при всех? Я готов избавить тебя от этого унижения, даже сейчас, если ты просто извинишься и попросишь прощения. Тогда ты понесёшь наказание в моих покоях, а не здесь.
— Дикарь, — шиплю я. — Как ты смеешь!
Он приподнимает бровь. — Ты не собираешься извиняться, я полагаю?
Я щурюсь и сверлю его взглядом. Его губы расплываются в зловещей улыбке, и он наклоняется к моему уху. — Это твой последний шанс, маленькая, — говорит он. — Я сильнее тебя, и ты не победишь. Но ты уйдёшь, сохранив остатки гордости, если просто сделаешь, как я говорю. Хочешь быть наказанной на глазах у моего народа?
Я хмурюсь. Неужели он действительно накажет меня таким унизительным образом? Один взгляд на его суровое лицо — и я понимаю: он говорит правду.
— Я... — начинаю я, заикаясь и запинаясь. Я не знаю, что сказать. Он жестом велит кому-то принести что-то. Я смотрю, испытывая унижение, как взгляды толпы устремляются на меня. Приближается мужчина, держа в руках верёвку. Мой похититель обматывает верёвку вокруг моих запястий и натягивает её, хмуро глядя на меня. — Правильный ответ: «Прости меня, Господин».
Я скрежещу зубами и бросаю ему вызов своим молчанием. Господин! Не могу. Не стану! Ни один мужчина не господин мне.
Его челюсти сжимаются. — Что ж, тогда, маленькая, — говорит он, и, к моему удивлению, я слышу в его голосе нотку сожаления.
Он тащит меня к тому, что похоже на рыночную площадь, где стоят столы и стулья, едва различимые в темноте. Вокруг нас собралась толпа, некоторые следуют за нами, пока он тянет меня к месту, похожему на храм. Оно простое, но величественное, с золотым куполом и панелями из слоновой кости. Но теперь я вижу, куда меня привели. Это открытая площадка, которая выглядит почти как арена. Там есть большой плоский помост и несколько деревянных столбов... столбов для порки?. Всё это место предназначено для публичных наказаний, где тех, кто плохо себя ведёт, публично секут. У меня падает живот. Я слышала, что такие места когда-то существовали, но на Фреаноссе больше нет ни плетей, ни цепей, ни тюрем. Преступное поведение было тщательно искоренено в моём народе по мере нашего продвижения к единообразию. Мы искоренили отклоняющееся поведение, и у нас нет необходимости в жестоких наказаниях.
Он выкрикивает несколько приказов. Вспыхивают факелы, их быстро расставляют по краям помоста.
Я начинаю бояться того наказания, на которое сама себя обрекла.
Когда мы добираемся до помоста, он тащит меня к дальнему концу арены — я не иду добровольно. Он берёт мои связанные запястья и подводит меня к тому, что похоже на стол. Он узкий, как маленькая конторка, и когда он толкает меня на него, мой живот оказывается прижатым к поверхности. Одним быстрым движением он дёргает меня за запястья, ловко поднимает верёвку и закрепляет её на колышке на противоположном конце стола. Теперь я фактически растянута, руки вытянуты передо мной, торс плотно прилегает к поверхности стола. Из-за такого положения короткая туника, которая на мне, задирается, и я оказываюсь неприкрытой. К своему стыду, я чувствую прохладный ночной воздух на своих ягодицах и пояснице. Я уничтожена, слёзы готовы пролиться. Пока он поправляет мои путы, я не могу удержаться и шепчу:
— Пожалуйста. Не надо.
Он останавливается у стола передо мной, наклоняясь так, чтобы наши глаза встретились. Он смертельно серьёзен, когда наклоняется ко мне.
— «Пожалуйста, не надо»? — говорит он. — Я дал тебе шанс раскаяться, но ты выбрала неповиновение. — Он протягивает свою большую руку и убирает прядь волос, упавшую мне на лицо. Хотя его нежность застаёт меня врасплох, я морщусь, когда его палец касается моей головы. Физический контакт с человеком непривычен для меня — мы на Фреаноссе давно поняли, как такие животные наклонности распространяют болезни и недуги. Мы не прикасаемся друг к другу.
Его взгляд скользит по мне, от моего лица вдоль тела, распластанного на столе, прежде чем он снова заговаривает. Когда он говорит, его голос становится глубже. Он не жесток, но в нём слышны порицание и непреклонность.
— Ты ослушалась меня. Ты нарушила законы Авалера. — Пока он говорит, его глаза темнеют, и кажется, будто он сам убеждает себя в своей правоте. — Нужно ли напоминать тебе, что по нашим законам тебя следовало бы казнить? Я чувствую себя обязанным защитить тебя от нашего самого сурового наказания. — Он выпрямляется, губы его сжаты в тонкую линию, глаза прищурены и устремлены на меня. Его голос понижается, и теперь только я слышу его. — Полосы, которые я нанесу на твоё тело, — это моя милость.
Я закрываю глаза. У меня нет выбора, кроме как смириться со своей участью.
Он обращается к толпе, но я не слышу, что он говорит, — кровь шумит в ушах почти оглушительно. Мои щёки пылают, глаза крепко зажмурены, я уничтожена своим положением. Я вздрагиваю, когда тёплая рука ложится на голую кожу моей поясницы. Я готовлюсь к первому обжигающему удару плети — или чем бы он ни собирался меня наказывать — и вскрикиваю от неожиданности, когда его ладонь с громким шлепком опускается на мою обнажённую кожу. Я ахаю,
удар обжигает мою плоть. Он снова бьёт — звук его ладони разносится как выстрел.
— Ты будешь подчиняться мне, маленькая, — строго говорит он. — Ты должна подчиняться мне. — Он отводит руку, и я готовлюсь к следующему удару. — Тебя следовало бы высечь плетью, — говорит он, и очередной удар ладони обрушивается на мою плоть. — И если ты снова поднимешь на меня руку, так и будет. — Ещё одна обжигающая пощёчина. Я едва могу дышать от боли — его большая рука словно тысяча пчелиных укусов, сыплющихся сильно и быстро. Это больнее, чем я ожидала. Теперь он шлёпает меня всерьёз, удар следует за ударом. Я чувствую, как его нога толкает мою, раздвигая мои ноги, а затем очередной жёсткий удар обрушивается на мои внутренние стороны бёдер. Моя кожа горит, каждый следующий удар, кажется, тяжелее предыдущего. Он делает паузу. На миг я думаю, не закончил ли он. Его голос повышается, он обращается к толпе.
— Эта женщина мала ростом и не знакома с нашими традициями. Теперь она моя, и я буду её исправлять. Она научится послушанию и покорности. Сегодня ночью, наказывая её, я отмечаю её как свою собственную.
В моей груди вспыхивает страх — что он имеет в виду под «отмечаю»? Говорит ли он о следах своей ладони на моей коже или о чём-то ещё? Я в ужасе, меня охватывает страх перед спариванием, которому предаются варвары. Есть ли у них «клеймение» во время спаривания?
Он поворачивается ко мне, его голос понижается, а рука ненадолго ложится мне на шею. — Неповиновение не будет терпимо. — Он отводит руку и возобновляет порку — один сильный шлепок за другим. Мои ягодицы горят от ударов, и каждое новое наказание на пылающей коже заставляет меня вскрикивать. Мои ноги едва касаются пола, я извиваюсь от боли.
— Ну-ну, — укоряет он. — Девушка, которая достаточно смела, чтобы ударить Короля-Воителя, должна быть достаточно смела, чтобы выдержать наказание.
Очередной обжигающий шлепок обрушивается на меня. Он что, насмехается надо мной?
Его голос снова понижается. — Ещё шесть ударов, — говорит он. — И с каждым ударом моей ладони ты будешь громко считать. — Следует короткая пауза. — А если нет, то я продолжу твоё наказание своим поясом для меча, пока ты не начнёшь.
Я закрываю глаза и готовлюсь. Его ладонь твёрдо опускается. — Один, — шиплю я.
— Очень хорошо, — говорит он, прежде чем нанести второй обжигающий удар. — Два.
Очередной сильный шлепок обрушивается на меня — тяжелее предыдущего, и я приподнимаюсь на цыпочках. — Три, — шепчу я, пытаясь сохранить своё достоинство. Быть полностью наказанной перед толпой, которая ликует, кричит и свистит, лишило меня гордости. Я хочу, чтобы они ушли. Я хочу бежать.
Четвёртый удар снова приходится по бёдрам, и я вскрикиваю от боли. — Четыре, — выдавливаю я, слёзы жгут глаза, горло странно сдавливает. Я не могу разобраться в тех эмоциях, которые сейчас испытываю. Мне просто нужно, чтобы это закончилось.
Я готова к пятому удару и принимаю его мужественно. — Пять, — говорю я, собирая всё своё мужество.
Последний удар — самый сильный из всех. Хлопок эхом разносится вокруг нас. — Шесть, — шепчу я, обмякая на столе.
Моё наказание окончено. Но моё заточение только началось.
Шершавая, твёрдая ладонь массирует мою саднящую кожу. Мои глаза крепко зажмурены, но я чувствую, как он снимает мои связанные запястья с колышка.
— Иди сюда, маленькая, — говорит он. Меня поднимают на руки. Мои глаза распахиваются от удивления. Я не привыкла к прикосновениям мужчины и уж точно меня никогда не носили на руках — подобные физические прикосновения запрещены на Фреаноссе. Соединение пар было вне закона уже десятилетиями, с самой Новой Зари. Меня также учили верить, что я невосприимчива к желанию человеческого контакта, способна на рациональное мышление, не окрашенное архаичными понятиями. Меня вывели сильнее моих предков и не подверженной слабостям, которым поддавались они. И всё же… что-то внутри меня жаждет его прикосновений. Моему телу нравится чувство беспомощности, когда я в его руках. Я говорю себе, что это всего лишь усталость окрашивает мои чувства. Когда я отдохну, я снова буду мыслить рационально.
Я дрожу от холода. Я не привыкла ощущать такое. Я поднимаю голову и отворачиваюсь от него, выгибая тело, чтобы держаться на расстоянии.
— Маленькая всё ещё бросает мне вызов, даже сейчас, — бормочет он себе под нос, всё ещё крепко держа меня, пока чеканит шаг с целеустремлённым видом. Как ни странно, я замечаю, что люди притихли и кланяются ему, когда мы проходим мимо. Вокруг нас я вижу ярко горящие факелы, поднятые высоко. Слуги, возможно? Он снова говорит со мной. — Мой долг и моё удовольствие — научить тебя послушанию. Ты увидишь.
Что я увижу? Этот человек безумен. Я не останусь здесь, чтобы меня чему-то учили. Я сбегу от него, после того как найду то, что нужно моему народу. Но я не совершу ошибки, снова бросая ему столь дерзкий вызов, — не сейчас. Пока что я буду подчиняться ему, раз он сильнее меня.