Золушка проданная Ковбоям

ДЖЕССИКА

Стоя в лучах заходящего солнца, я провожу пальцами по контуру исчезающего синяка на щеке. Скула уже не болит, но воспоминание о том, как это произошло, всё ещё вызывает боль. Свет, падающий на дом, перед которым я остановилась, и грубо припаркованный ржавый грузовик возле него, всё это говорит о том, что это дом моего отчима. От знакомого чувства внутренней опустошённости, которое я испытываю каждый раз, когда возвращаюсь сюда, у меня снова и снова перехватывает дыхание.

Пакет с жареной выпечкой и пирожками, который я сжимаю в руке, источает восхитительный аромат. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы усмирить суровый нрав отчима хотя бы на этот вечер. С трудом сглотнув слюну в пересыхающем от страха горле, я понимаю, что у меня нет никакого другого выбора, кроме как войти внутрь.

И это то чувство, которое я испытываю каждый день, когда возвращаюсь с работы.

У меня есть младшая сестра Энни, после того как умерла наша мать, у меня с ней нет другого выбора, только как жить в доме отчима.

Снова взглянув на этот полузаброшенный дом, который, к несчастью, я зову своим, я опускаю голову и на автопилоте иду по заросшей сорняками тропинке к нашему двору, стараясь не наступать на трещины в земле. Сквозь тонкую входную дверь доносятся голоса, и моё сердце начинает биться всё чаще. Нащупывая ключи, я даю себе ещё немного времени, прежде чем войти внутрь, пытаясь унять дрожь в своих пальцах.

Я осторожно открываю дверь и тихо, почти затаив дыхание, захожу в прихожую.

— Джессика! — Энни бежит ко мне и бросается мне на шею, когда я уже вхожу в тёмный коридор, в котором пахнет старыми мокрыми тряпками.

Сестренка всё ещё немного ниже меня ростом, но скоро она меня уже догонит. Я прижимаю её к себе, и она кладёт голову мне на плечо. Её облегчение от моего возвращения для меня просто физически ощутимо, и я крепко целую её в макушку.

— Как прошла сегодняшняя экскурсия в библиотеке? Учительница разрешила тебе взять домой несколько книг?

Она не успевает ответить на мой вопрос. В коридоре, словно призрак, маячит тень моего отчима. Я закрываю за собой дверь, хотя если опасность и поджидает меня, то как раз впереди в нутри этого проклятого дома. От отчима, как всегда, пахнет потом, алкоголем и чем-то дымным и затхлым.

Чувствуя, что Энни нервничает, я глажу её по голове, перебирая шелковистые светлые локоны, чтобы дать ей понять, что у неё ещё есть на свете человек, который позаботится о ней.

Разница в возрасте между нами всего в пять лет кажется гораздо более существенной, как будто ежедневные психологические травмы, которые мы переживаем, заставили меня быстрее повзрослеть, а она хочет по дольше задержаться в детстве.

Я вздрагиваю, когда что-то пролетает мимо меня и с грохотом разбивается о дверь, разлетаясь осколками, как осенний град. Мелкие осколки падают на коврик вокруг меня и Энни, сверкая в тусклом свете коридора.

— Приготовь ужин. И убери эти чертовы стекла, пока кто-нибудь не порезался. — Отчим поворачивается и, пошатываясь, уходит в гостиную. — Тебе нужно отказаться от пончиков, девочка! — В его голосе слышится насмешка, и я пытаюсь не обращать внимания на оскорбление, отряхиваясь от попавших на меня осколков.

Не ответив, я иду на кухню за совком. Я не ведусь на его провокации. Он всегда выкидывает что-то подобное, когда хочет поскандалить. Когда я возвращаюсь, Энни смотрит на меня своими запавшими карими глазами, как напуганный затравленный котенок, ища во мне поддержки.

— Энни, накрывай на стол. Сегодня у меня на ужин пирог, курица и твои любимые баклажаны с картошкой.

Радуясь, что ей есть чем заняться, она направляется на кухню, но сначала опасливо оглядывается через плечо.

Подмёв пол, я собираю грязные тарелки, разбросанные по столу, и нагреваю кастрюлю воды, чтобы их помыть. Большая часть кухни в этом доме старая и сломанная. Пока всё отмокает, я нарезаю пирог.

Мы втроём сидим за кухонным столом. Отчим закидывает еду в рот, как дикий зверь, пожирающий мёртвую тушу. Он хрюкает, когда жуёт, и к его небритому подбородку прилипают кусочки теста и соуса.

Он сжимает в руке жестяную банку, жадно глотая дешёвое пиво, причмокивая при каждом глотке и размазывая пену по подбородку тыльной стороной своей грубой мозолистой ладони.

— Перестань пялиться на меня, девочка.

Я опять игнорирую его комментарий. Энни возит еду вилкой по тарелке, нерешительно ковыряясь в ней, как птенец. Когда она нервничает, то она не может есть, в отличие от меня. У меня, наоборот, просыпается повышенный аппетит, когда я испытываю стресс.

— Ты не хочешь есть, Энни? Это ведь вроде твой любимый пирог!

Сестренка роняет вилку на стол и опускает голову, а я беру её за руку, так она всегда успокаивается, когда чувствует, что я рядом.

— Я не хочу смотреть на её кислую рожу. Ешь давай, неблагодарная прошмандовка! — Отчим никогда не стеснялся в выражениях, когда разговаривал с нами.

В глазах Энни блестят слёзы, но мы не можем сказать что-то против отчима, иначе он вышвырнет нас из дому, несмотря на то, что он постепенно калечит нашу с сестрой психику. Он, бывало, уходил в запои ещё когда наша мама была жива, но после её смерти он не просыхает уже много лет, из-за этого он испытывает постоянную агрессию и часто ведёт себя неадекватно.

Я быстро доедаю всё, что осталось на тарелке, не зная, сколько времени у меня есть до того, как он на ровном месте выйдет из себя и смахнёт тарелки со стола. Я даю Энни пончик, который она успевает откусить несколько раз. Ей нужны свежие фрукты и овощи, но я не всегда могу купить их, потому что заработанных мною денег на это, как правило, не хватает. Все деньги, которые получает отчим, уходят на пиво, сигареты и азартные игры. Я слышала, как он ругался по поводу того, что у него просрочен кредит в банке, куда он заложил этот дом и землю, на которой он построен.

И если он не вернет долг в скором времени, то мы все вместе окажемся на улице. Отчим толкает свою пустую тарелку через стол в мою сторону и с такой силой бьет кулаком по столу, что вся посуда на нем подпрыгивает. Он смотрит на меня своими водянистыми желтыми глазами, кривя рот в мерзкой усмешке. Когда он облизывает зубы, я задерживаю дыхание, готовясь к каким-нибудь беспочвенным нападкам с его стороны.

— Энни, иди наверх, — мягко говорю я сестре, предчувствуя, что он сейчас устроит скандал. — Можешь пока почитать свою книгу. Я скоро к тебе поднимусь.

Глаза Энни широко раскрыты от страха, но она делает то, о чём я прошу, так быстро, что её стул чуть не опрокидывается и не падает на пол.

Я беру блюдо, из которого ел отчим, и ставлю его на своё, напрягая мышцы рук, чтобы они не дрожали от страха. Секунды ожидания чего-то нехорошего тянутся одна за другой.

— Нам с тобой нужно поговорить, Джессика! Убери со стола, а потом у меня с тобой будет очень серьезный разговор. Он резко встаёт, и стул падает на пол с грохотом, эхом разносясь по комнате. Засунув руки в карманы своих просаленных штанов, он вольяжной походкой уходит к себе в комнату.

Через несколько мгновений звук телевизора в его комнате заглушает мой бешеный пульс, и я сосредотачиваюсь на мытье посуды. Мусорное ведро переполнено, поэтому я выношу его на улицу. Когда я возвращаюсь с пустым ведром, отчим кричит из своей комнаты: «Иди сюда!»

Я ставлю мусорное ведро на пол и замираю в дверном проёме гостиной. Он по-прежнему сидит, развалившись в кресле перед телевизором, и серые тени сужают его безжизненные глаза.

— Садись!

Я подхожу к креслу у окна и медленно опускаюсь в него. Это было любимое место моей мамы, но теперь это просто ещё одно место в доме. Доме, полном страха и страданий. В тишине, повисшей между нами, всё больше нарастает мой страх.

— Я хочу тебе сказать, что ты уходишь из этого дома, девочка. Всё как ты, наверно, и хотела.

Я вскидываю голову и смотрю на него, пытаясь понять: это его очередная дурацкая шутка или он говорит серьезно. Он издаёт низкий зловещий смешок, в котором слышится угроза. Его взгляд скользит по моему телу, жёсткий и оценивающий. В последний раз, когда он так смотрел на меня, его друг пробрался в мою постель, а на следующий день у отчима появилось достаточно денег, чтобы заменить наш сломанный телевизор.

Как-то пару месяцев назад отчим предупредил меня, что со мной хочет пообщаться его знакомый парень Виктор. И заставил меня его ждать вечером в отдельной комнате, где стояла старая кровать. При этом он приказал мне навести в комнате порядок: вытереть пыль и помыть полы. Я уже не маленькая и подозревала, какое общение мне предстоит. Заступиться за меня было некому, и я, наверное, могла бы убежать, лишь бы избежать такого позора и унижения, если бы не Энни. Только она удерживала меня в этом проклятом доме, потому что ей была нужна крыша над головой.

Я протирала полы, и внутри меня играли противоречивые чувства. Страх и... любопытство. Ко мне должен был прийти Виктор! Если бы это был кто-то другой, я бы, наверное, все-таки не выдержала и сбежала. Но я видела этого парня пару раз, когда он приезжал к моему отчиму. Виктор был за старшего в бригаде подсобных рабочих, где мой отчим перебивался временными заработками.

Виктору было примерно лет тридцать пять, в отличие от своих забулдыг-работяг, он всегда выглядел опрятно и ходил в чистой одежде, был гладко выбритым, и от него никогда не пахло спиртным. Виктор был высокого роста и крепкого телосложения, с мужественным лицом простого провинциального парня.

Когда он заезжал к отчиму по делам, я видела, как он беззастенчиво меня разглядывает и иногда подмигивает мне, когда отчим этого не видит. Я думала, что такой парень для меня — это предел моих мечтаний, но он уже был женат и у него уже было двое детей. И вот теперь отчим сказал мне ждать его сегодня вечером!

Когда Виктор пришел, я уже убралась в комнате и прилегла отдохнуть, видимо, я не заметила, как задремала. Он вошел в комнату и снял свою шляпу, с которой он никогда не расставался.

- Привет, Джессика! Твой опекун предупредил тебя, что я приду! — сказал он, улыбаясь во весь рот и без лишних церемоний присаживаясь на край кровати. Я немного опешила от неожиданности и села на кровати спросонья, не сразу понимая, что происходит.

- Времени у нас мало, детка, поэтому давай сразу приступим к делу. Он погладил меня по щеке своей сильной мозолистой рукой. Потом встал с кровати и начал раздеваться. Он быстро скинул с себя одежду и остался стоять передо мной совершенно голым. Я прятала глаза, которые сами собой смотрели ему ниже пояса.

- Ну же, детка, не робей, — сказал он, подбадривая меня, поднимая меня с кровати и помогая мне раздеться. Потом он уселся на кровать, а я стояла перед ним голая и пыталась прикрыться руками. Мне тогда, наверное, повезло, что Мартин не был со мной грубым, иначе он нанес бы мне серьезную психологическую травму.

Он лапал руками мою грудь и попку. Целовал мои соски, которые предательски набухли. Виктор повалил меня на кровать, задрал мне ноги и начал страстно ласкать губами мою киску. Мне почему-то в этот момент стало очень стыдно от того, что мужчина целует меня между ног, хотя я всегда была чистоплотной. Виктор целовал мое тело, не переставая делать мне комплименты, а чувствовала себя безвольной куклой в его руках. Однако близость с его голым телом не была для меня неприятной, как я ожидала, ведь я до этого ни разу не была с мужчиной. От Виктора приятно пахло, наверное, потому, что он не был таким забулдыгой, как мой отчим.

Наконец Виктор перевернул меня на кровати и поставил на колени попкой к себе, я поняла, что этот момент, когда я попрощаюсь со своей девственностью, настал.

- Расслабься, девочка, дядя Виктор будет очень нежным и аккуратным. — услышала я сквозь туман своего сознания.

Виктор аккуратными движениями, сантиметр за сантиметром углубляя член в мое влагалище, наконец вошел в меня полностью. Меня охватило непривычное ощущение наполненности внутри. Боли, как я ожидала, не было, лишь немного вначале щипало, будто бы внутри отрывают пластырь от кожи.

Виктор похлопал меня по ягодицам и начал трахать, ощущения были непривычные, хотя мне становилось все приятнее. Но все-таки я испытала облегчение, когда его член вышел из меня и я ощутила, что мне на спину и попку выливается горячая жидкость.

- Ты супер, детка! — сказал Виктор, похлопав меня по заднице. Потом просто собрался и ушел, не сказав ни слова. Больше он не приходил к нам. Я долго думала, что он придет ко мне ещё, но этого не было. Я могла только мечтать, что такой мужчина, как Виктор, может забрать меня к себе насовсем, чтобы уйти из этого ада, в который отчим превратил нашу с Энни жизнь.

Это был день, когда у меня украли остатки невинности, а сейчас отчим смотрел на меня в упор, не скрывая своей неприязни ко мне. Он долго и бесцеремонно меня рассматривал, потом наконец сказал:

— Завтра в это же время ты перестанешь быть моей ненужной проблемой и наконец-то слезешь с моей шеи!

- “Что?” — не понимая, к чему он клонит, пролепетала я.

На мгновение воцаряется тишина, прежде чем он разражается приступом кашля, который сотрясает его лёгкие. Прокашлявшись, он говорит:

«На окраине нашего штата, в округе Верджиния, есть рынок скота для местных ферм. После основных торгов проводится ещё один вид аукциона, на котором одинокий ковбой может найти себе жену. Или, как в твоём случае, просто ещё одну телку в своё стадо».

Я смотрю на него, едва понимая его слова. Аукцион для людей? Это вообще возможно в наше время?

Мое безучастное выражение лица забавляет его. Он с садистской ухмылкой смотрит на меня.

- Понимаешь, тут двойная выгода: во-первых, мне нужно расплатиться с долгами, и к тому же ты для меня просто ещё один ненужный рот, который мне теперь приходится кормить. А пособие мне как опекуну государство на тебя уже не платит. Потому что ты теперь совершеннолетняя, и выставив тебя на аукционе, я разом избавлюсь от многих своих проблем.

— Значит, ты собираешься меня продать? — Я говорю это, не веря самой себе, настолько это звучит бредово даже для него. Он использует меня с тех пор, как умерла мама, как ему вздумается. Я даже не знаю, смеяться мне теперь или плакать.

Единственное, чего я не буду делать, так это просить его передумать. Это просто бесполезно.

Если я ему мешаю, он так или иначе от меня избавится. Есть много способов, которыми он может это сделать, и они гораздо хуже, чем этот аукцион невест. Я вспомнила, что все-таки слышала, что подобные аукционы проходят подпольно в соседних штатах, но не думала, что такое может происходить в местах, где я живу. По крайней мере, мужчины, которые ходят на такие мероприятия, хотят жену, а не просто тёплое тело, которым можно воспользоваться на полчаса, хотя идея стать женой взрослого мужика, который купит меня на сельхоз ярмарке, как породистую кобылу, это явно не то, о чем мечтает девушка в девятнадцать лет. Ещё хорошо, что этот ублюдок не продал меня в какой-нибудь мексиканский бордель.

Взгляд отчима задерживается на мне. Он ждёт от меня слёз или мольбы. Ему бы понравились оба варианта, он бы тогда, как вампир, питался бы моими эмоциями. Вот почему я прячу каждую каплю паники, каждый проблеск ужаса, каждый жаркий импульс страха за маской бесстрастного выражения своего лица. Я никогда не отдам ему эту часть себя, свою мягкую и слабую часть, которая хочет, чтобы со мной обращались по-человечески, а не издевались, как над безвольным животным.

Ему надоедает смотреть на моё молчаливое бездействие, он поднимается на ноги, вальяжно выходит в коридор, надевает ботинки и куртку и выходит из дома, захлопывая за собой дверь.

Когда он пьяный срывается с места и уносится в ночь, превышая скорость и представляя опасность для всех, кто попадется ему на дороге, это обычно приносит мне с сестрой временное облегчение.

Но теперь, когда я сижу в любимом кресле моей мамы, меня охватил ужас.

Энни! Сестренка!

Её имя проносится в моей голове, как захлопывающаяся с грохотом дверь, резко и окончательно. Моя младшая сестра наверху. Надеюсь, она читает, а не прислушивается к разговору, от которого я до сих пор не могу прийти в себя. Я ничего не смогу от неё скрыть, но, по крайней мере, я могу рассказать ей хотя бы так, чтобы суметь подарить ей хотя бы надежду.

Надежда довольно хрупкая вещь и опасная вещь, но когда нас окружает беспросветная тьма, то надежда — это единственное крошечное мерцающее пламя, за которое мы с сестрой можем ухватиться.

Доски пола скрипят, когда я на цыпочках поднимаюсь по лестнице в нашу общую комнату. Энни уже спит, положив книгу на грудь. Лампа в углу отбрасывает тёплый свет на её хрупкую фигуру. Интересно, она знает, что нас ждет скорая разлука? Стараясь не потревожить её, я лезу в шкаф и нахожу свою дорожную сумку. Я начинаю набивать её одеждой, книгами и, наконец, фотографией, которую я давно прячу от отца.

Я провожу пальцами по четырём лицам, которые смотрят на меня в ответ. Моё собственное лицо на фотографии выглядит для меня почти незнакомым. Моя улыбка искренняя, потому что она не скрывает за собой боль, как это происходит сейчас. Мне на фото едва исполнилось одиннадцать лет, но половое созревание уже явно наступило. Рядом со мной восьмилетняя Энни, застенчиво улыбающаяся в камеру, с прядями светлых волос, обрамляющими её бледное фарфоровое лицо. Моя красивая мама сидит между нами, её длинные светлые волосы собраны в пучок. Я прикасаюсь к её лицу на фотографии, и меня душат слезы.

Наша мама на этой фотографии так гордится своими детьми, в её глазах застыло столько любви.

Боже, я скучаю по её голосу, её запаху, её энергии. По всему, что связано с ней.

Пустота в моем сердце становится все шире по мере того, как я задерживаю взгляд на этом старом фото.

Моя бабушка стоит позади нас всех, обнимая людей, которых она так сильно любила, с гордостью обнимая своё потомство. Её лицо испещрено морщинами, говорящими о жизни, полной радости и боли.

У меня ее глаза. Ах, если бы только у меня была ее выдержка и воля.

Я смахиваю одинокую слезинку и засовываю фотографию поглубже в сумку вместе с блокнотом, ручкой и несколькими купюрами. Вместо того чтобы пойти в свою комнату, я ложусь рядом с Энни. Она поворачивается и прижимается ко мне, протягивая ко мне свои тёплые руки, и я обнимаю её.

“Я люблю тебя, Джесси!” — Ее голос похож на хрупкий шёпот.

— Я тоже тебя люблю, Энни. Извини, я тебя разбудила.

— Я рада, что ты меня разбудила. Отчим сказал мне, что ты уезжаешь завтра. Я не знала, как тебе сказать.

— Мне так жаль, Энни. Я бы никогда не ушла от тебя. Ты ведь это знаешь, да?

— Я знаю. Но мне страшно. Что с нами будет?

— Я не знаю, Энни. Но я обещаю, что найду способ вытащить тебя отсюда. Я не остановлюсь, пока не сделаю это. Ты мне веришь, сестренка?

«Ты же знаешь, что у меня никого нет, кроме тебя, Джессика».

Она делает глубокий вдох и, напрягаясь всем телом, с трудом сглатывает комок в горле, еле сдерживая слёзы.

Мы обе научились сдерживать свои эмоции, потому что какой смысл плакать, если все равно никто не позаботится о тебе? Я заполняю тишину, чтобы она не заплакала.

— Я хочу, чтобы ты завтра утром сходила в «Пекарню». Они, конечно, ждут, что это я выйду на смену. По субботам там многолюдно. Им в любом случае понадобятся дополнительные рабочие руки. Поговори с Натали, хозяйкой пекарни, и скажи, что ты подменишь меня, пока я не вернусь. Только не говори им, куда я уехала. Скажи, что по семейным делам.

— Но как я смогу там работать? Я же вообще ничего не знаю о работе пекарни. Я еще никогда не работала как взрослая...

— Всё у тебя получится, сестренка. Я позвоню Натали утром и расскажу ей, что мне надо срочно уехать. Она присмотрит за тобой. В твоем положении это хорошее место для работы и возможность хотя бы ненадолго сбегать отсюда. К тому же тебе всегда будет что поесть. — говорю я, надеюсь, последнее станет решающим фактором. Несмотря на то, что у неё не очень хороший аппетит, сестренка очень любит сладкое.

Она снова грустно вздыхает, и я крепче обнимаю ее.

— Послушай, тебе нужно знать ещё кое-что, но ты не должна говорить об этом отчиму. В дальнем углу шкафа, где расшатаны половицы, я спрятала немного денег. Это на случай непредвиденных обстоятельств. Я оставляю их тебе. И постарайся есть здоровую пищу, слышишь? Но спрячь деньги от отчима, чтобы он ничего не заподозрил. Тебе нужны свежие фрукты и овощи. Не забывай об этом. Конфеты покупай меньше, они вредны для здоровья.

Она всхлипывает, и я слышу, как в её горле застревают слёзы. Она прижимается лицом к моему телу и вздрагивает от рыданий, которые уже не смогла сдержать.

“Я люблю тебя, Джессика!”

Моё сердце разрывается, но я стараюсь говорить ровным и спокойным голосом:

- «И я люблю тебя, милая. Не беспокойся обо мне, хорошо? Со мной всё будет в порядке, и я со временем обязательно найду способ быть с тобой. Кто знает, может быть, это и есть наш с тобой единственный путь к свободе. Может быть, это наш верный способ сбежать от этой безнадеги».

Я говорю это больше для того, чтобы убедить саму себя, чем свою младшую сестру. На самом деле вспышка надежды гаснет во мне так же быстро, как и появилась.

Неизвестность, которая меня ждет, так же мрачна, как засушливые холмистые равнины, окружающие этот захолустный город.

Через несколько минут дыхание Энни становится тихим и ровным. Я так устала, что могла бы проспать неделю и всё равно дрожать от изнеможения, но сон ко мне не идёт. Мне кажется, что секунды тянутся бесконечно, и ночь всё не наступает, а в моей голове крутятся разные мысли.

Некоторое время спустя я слышу, как входная дверь с грохотом захлопывается, и шаркающие шаги по половицам внизу оповещают меня о том, что отчим вернулся домой.

Я подскакиваю в кресле, в котором я задремала. Мой пульс учащается. На часах 2:00 ночи.

Я жду скрипа ступеней и напрягаюсь в пугающей темноте. Когда в доме снова становится тихо, я понимаю, что он, должно быть, заснул в зале.

Наступает утро, но первые лучи, пробивающиеся сквозь щели в шторах, не приносят мне радости. Моя жизнь здесь уныла, но, по крайней мере, она привычна, и у меня есть рядом Энни. А у неё есть я.

Кто знает, куда я и к кому попаду? Может быть, никто не будет делать на меня ставки на торгах. Может быть, отчим вернёт домой меня ещё более униженной и несчастной. Если это случится, он будет бить меня кулаками, и если он решил избавиться от меня, то вполне может продать меня в бордель. А это будет хуже смерти и для меня, и в конечном счете для Энни.

Поэтому сейчас я максимально приведу себя в порядок и буду стараться выглядеть как можно привлекательней. Раз теперь я товар, то пусть у меня будет красивая упаковка.

Я надеюсь найти хорошего человека, которого я смогу уговорить спасти Энни. Этот шанс очень призрачный, но это всё, на что я могу надеяться. И я пойду до конца. Ради своей сестры Энни. И ради своего будущего тоже.

ДЖЕССИКА

Грузовик фыркает и содрогается, приходя в движение, когда отчим заводит двигатель. Мой завтрак из тёплого кофе и черствых пончиков камнем лежит у меня в желудке. Отчим подгонял меня, когда я ела, и пришлось почти давиться пончиком, запивая его горячим кофе.

Я поворачиваюсь к крыльцу дома, где Энни стоит в дверях, обхватив себя руками. На её лице покорное выражение горя и безысходности. Я сдерживаю желание распахнуть дверь машины, крепко обнять её или схватить за руку и сбежать вместе отсюда куда глаза глядят, но нам некуда пойти, где было бы безопаснее, чем здесь в этом ужасном доме. Мне сейчас совсем нечего предложить своей сестре, кроме своей любви.

Когда я улыбаюсь ей в надежде, что это её подбодрит, она отворачивается, и я вижу, как она плачет.

"Я вернусь за тобой, Энни. Я обещаю". - одними губами шепчу я, боясь, что отчим меня услышит.

Одинокая слезинка обжигает мои раскрасневшиеся щёки, и я устремляю взгляд на дорогу перед собой, и еле сдерживаю себя, что бы не оглянутся. Я погружаюсь в состояние оцепенения и пустоты, когда мы сворачиваем в конце нашей дороги и оставляем позади всё, что мне знакомо.