- -
- 100%
- +
Зайдя в туалет перед сном, Миха и Митяй увидели в умывальнике одинокую фигуру Флюзина из их роты, того самого, что зазывал сюда бывших курсантов в день их приезда. Флюзин стирал пэша, хотя был в форме.
На третий день после прибытия вихрянских курсантов во второй батальон командир роты капитан Швердякин распределил их по взводам и отделениям, и на ближайших политзанятиях личный состав первой роты сидел уже повзводно. Сержанты ушли политически совершенствоваться в канцелярию ротного, бывшую одновременно каптёркой.
Замполит появился с опозданием. Это был невысокий полный человек с умными и хитроватыми глазками и незаметной походкой. Он тихо вошёл в ленкомнату и сделал уже шагов пять, когда, наконец, раздалась команда «смирно» и рота встала. Остановившись перед средним рядом, замполит улыбнулся, добродушно сделал замечание одному солдату, который лишь слегка приподнялся («Котэ-э, поднимись»), и, услышав «чо, тарщ литинан, я уже полтора год прослужил», сказал:
— Так, у нас появилось много новеньких, целых шесть… Да было восемь, итого пятнадцать… — он улыбнулся своей шутке. — Для вновь прибывших представляюсь: заместитель командира роты по политической части лейтенант Филипченко… Можете обращаться ко мне по всем личным вопросам. Са-адись!»
Лейтенант раскрыл свою папку и начал читать лекцию по теме «Боевое братство Вооружённых Сил стран социалистического содружества». В комнате царила атмосфера непринуждённости. Старослужащие негромко болтали, но на замечания замполита реагировали; он же заботился лишь о том, чтобы все записывали главное. Только один — Рашидов — не писал, сославшись на незнание букв, но Колька Шашков шепнул Михе, что это дед и поэтому «косит». Новеньким выдали чистые общие тетради и ручки.
«…братское сотрудничество армий стран социалистического содружества крепится на прочной основе братского сотрудничества коммунистических партий этих стран», — красиво выводил Миха на первой странице и думал о том, что нужно всегда садиться на этом месте: рядом тёплая батарея. Служба в пехоте ему начинала нравиться.
В перерыве между двумя часами политзанятий в ленкомнате остались только духи, да и то не все: пришли сержанты и взяли от каждого взвода по одному человеку наводить дополнительный — идеальнейший — порядок в спальном расположении. Миха и Колька остались на своих местах: от их взвода убираться пошёл Петрянин. Казах Оскомбаев, замкомвзвод второго взвода, послал Митяя. Здесь не обошлось без конфликта. Митяй слегка возмутился, что, мол, и перед завтраком он больше всех убирался, и Мирзоев с Чабаевым едва не накинулись на него с кулаками. Миха приподнялся со своего места, и Душман зло спросил:
— Что?! Русский русский защищай?! Я тебя в…!
— Я тебя сам, — спокойно ответил Миха, после чего встал и Шашков.
— Рядовые Митяев и Мирзоев, оба в расположение бегом марш! — прервал спор сержант.
У Зайцева, командира отделения в третьем взводе, всё обошлось спокойнее. Он назначил молодого казаха Наульбегова, и тот, заматерившись по-своему, убежал из ленкомнаты. «Землякам жаловаться пошёл, урюк, — с неудовольствием, но спокойно прокомментировал Зайцев. — Петров, иди… только натри полы и поправь постели».
Чабаев встал, пересел на первый ряд к земляку Арасову и сказал так, чтобы слышал выходящий Зайцев: «Урюк назвал другого урюком». Сержант не обернулся, но спина его дрогнула.
— Разве Зайцев нерусский? — спросил Миха.
— Твой земляк из тундры! Ха-ха-ха!
Миха промолчал, решив, что одного конфликта, с Душманом, ему на сегодня хватит.
— Много у вас в роте дедов? — тихо спросил он Шашкова.
— Да я сам ещё не всех знаю, — ответил тот, наклоняясь к столу, чтобы никто не слышал их разговора. — Мы здесь только две недели после карантина. А в карантине у нас был сержантом Тюлебеков, замок третьего взвода. Он — дед. Остальные сержанты, наверное, черепа, только из учебки. А вот Винокуров и Памфилов — одного призыва и корефаны, они по году прослужили.
— Винокуров — наш замок?
— Да, первого взвода, и он же за старшину. Вообще-то есть прапор, Цезарев, но он редко бывает в роте… Дальше: ара Аракелян — не знаю, то ли черпак, то ли фазан…
В эту минуту в ленкомнату вошёл Мирзоев, помахивая намотанным на руку ремнём. Он что-то сказал Курбанову, и тот встал у двери. «На шухере», — смекнул Миха и на всякий случай поднялся, делая вид, что заинтересовался газетами, которые по приказу замполита перекладывал в углу комнаты Грибанин.
— Ты моя знаешь? — Душман остановился, широко расставив ноги.
— Доселе не созерцал, — Миха специально ответил непонятно.
— А?.. Ты моя знаешь, су-ука?!. Я тебе знаешь, что сделаешь?.. — следующие фразы были не по-русски.
— Я тебе то же самое и на более высоком уровне…
Душман вскрикнул и начал бить ремнём, очень быстро взмахивая рукой. Миха минуты две пытался поймать ремень, но это не удавалось. Тогда он ударил ногой. Душман немного отпрянул. Лицо его перекосилось от злобы, ноздри расширились, с шумом втягивая воздух. Он готов был ещё раз накинуться на врага, но тут вошёл Рашидов. Курбанов что-то сказал земляку.
— Душман, пошёл вон!.. Ничего! Хочешь драться — так, чтобы никто не видел! Замполит зайдёт — и тюрьма!.. А ты что, щегол — наглый, да? — обратился Рашидов к Михе.
— Он на меня кинулся. Я защищался.
— «Кинулся»… Будешь з… — будешь чмо, понял?
Миха уже сидел на месте: с дедом лучше не спорить. Он сильно досадовал, что оставил столько ударов без ответа.
— Чуркам можно наглеть, а русским нельзя, — сочувственно прошептал Колька.
Через два дня всё молодое пополнение батальона свозили на стрельбище километрах в пятнадцати от города. Там они пальнули из автоматов, мало заботясь о точности — не успели бы закоченеть пальцы — и теперь полностью приготовились к принятию присяги. Торжество было намечено на ближайшие дни. Замполит Филипченко объявил, что желающие могут «выписать» на присягу родителей. Но среди молодых первой роты не оказалось ни одного, чей дом находился хотя бы в соседней области.
Всю дорогу на стрельбище Душман косился на Миху и грозил ему на двух языках. А во время стрельбы Миха сумел незаметно от офицеров направить на Мирзоева автомат, правда, незаряженный, чем заставил смуглого врага побледнеть. Отношения налаживались.
Ясным морозным утром десятого декабря батальоны и отдельные роты выходили на огромный плац: молодое пополнение каждого подразделения должно было присягнуть на верность партии и правительству.
В этой части света зима давно вступила в полные права: проморозила землю, реки и деревья так, что стволы трещали по ночам, застелила всё вокруг уже третьим слоем снега и раскалила воздух холодом настолько, что приходилось прикрывать нос рукавицей, чтобы не повредить стужей лёгкие. Но солдат мороза не боится. Доблестные батальоны, возглавляемые комбатами, встали спиной к городу, лицом к кирпичной трибуне и, услышав «смирно», замерли. Торжественное вступление однако быстро скомкалось из-за сильного холода, и вскоре ротные и замполиты уже принимали присягу, построив новобранцев перед строем своих подразделений. Четырнадцать молодых первой роты встали по двое. Митяй попытался вызвать у себя праздничное настроение, соответствующее важному моменту в жизни, но сзади заворчал Размадзе: «Быстро, духы, быстро. Я замерзать должен?» и помешал сосредоточиться.
— Рядовой Арасов! — крикнул ротный.
— Я!
— Рядовой Головко! — скомандовал замполит.
— Я!
— Для принятия присяги выйти из строя! — сказали офицеры дуэтом.
Солдаты браво промаршировали — благо вчера три часа потратили на тренировку — взяли текст, который почти все знали наизусть, начали читать: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды… бесприкословно выполнять… суровая кара…» Расписавшись, вернулись в строй. Следующими были Грибанин и Кириллюк. Оба неплохо вышли: сказалась почти ежедневная четырёхчасовая строевая в учебке. Миха начал быстро и выразительно читать; слова «строго хранить военную и государственную тайну» его просто умилили: за всю жизнь он не знал ещё ни одной тайны или какого-нибудь секрета. Однако в конце первого абзаца текста присяги ротный оборвал его, сунул ручку и вызвал следующего. Грибанин читал, с трудом ворочая замерзающую челюсть: «… на ващиту ваэй Водины — Ауза Авеских Алиалистических Испублик…» «Что — чурка, да?» — спросил из строя Рашидов. Когда Грибанин начал расписываться, рота взвыла: ручка сначала два раза выпала из его деревянных рук, затем оказалась застывшей паста. Замполит подло-ласково улыбался и отогревал её дыханием.
— Чо, таарщ литинан, — загудел Размадзе, — у вас хороший сапоги, я замерзал уже…
— Закаляться надо, Котэ.
К замполиту вышел Мирзоев. Рота захохотала, когда Душман прошагал, делая отмашку рук наоборот. Вчера старшина Вынокуров тренировал его дольше других, в течение получаса вызывая из строя и отправляя обратно, но так ничего и не добился: при шаге правой у него вперёд шла правая же рука и наоборот.
Мирзоев подошёл к лейтенанту и молча откозырял. «Ты что, в польской армии? Рука держится всё время, пока докладываешь. Подыми». Мирзоев нерешительно поднял левую, опустил, оглянулся назад. Рашидов сказал что-то по-узбекски, и Душман, поднеся правую руку с загнутым ковшом запястьем к уху, произнёс:
— Таарщ литинан!
— Что?
Из строя начали подсказывать. Не выдержал и замполит:
— Товарищ лейтенант…
— Таарщ литинан…
— Рядовой Мирзоев….
— Рядавуй Мирзоёв…
…
…Наконец, Душману была вручена папка с текстом присяги. «Ну, слава Богу!» — облегчённо сказал Оскомбаев, но поторопился. Герой праздника, не читая, выпалил: «Я — гражданин Союза Советских!!» и умолк.
— Социалистических Республик, — продолжил Филипченко, и Душман повторил.
— Вступая в ряды Вооружённых Сил СССР…
…Когда Мирзоев вернулся в строй, у ротного уже был Шутов. Он бодро крикнул «я», а дальше начал пороть какую-то тарабарщину: «… вадавин ваува вавесы писиа сисисих иувлик…» Но никто не смеялся. Одни стучали нога об ногу, другие прыгали на месте; героически отбивались от холода и соседние роты. Кто похитрее, те уже уходили с плаца. Расписаться Шутов не сумел: замёрзли обе ручки. Швердякин махнул рукой: «Ладно, в казарме распишешься», поставил молодых в общий строй и повёл роту в тепло.
В тот день в столовой к киселю дали печенье. Размадзе съел целую кучу — за половину роты, — запил тремя кружками, после чего объявил, что прощает молодых.
После ужина в праздничный день присяги молодёжь первой роты расселась на проходах между рядами кроватей с иголками в руках. Широкий коридор делил казарму пополам, и спальное расположение роты находилось по обе стороны коридора: справа, если стоять спиной к входу, — первый взвод и зенитное и связистское отделения, слева — второй и третий взводы. Вся обстановка ограничивалась койками, тумбочками и табуретками; лишь в расположении третьего взвода на крючках висели шинели. Шинели эти, с красными пехотными погонами, обладали довольно странным свойством аномального характера: лишь гас свет после отбоя, как они испарялись и потом появлялись вновь только после команды «батальон, подъём». Для понимания явления не нужно было приглашать специалистов по полтергейсту: плюс десять в казарме считалось жарой. Вечерами старослужащие ходили в бушлатах или сидели по каптёркам и бытовкам, где было немного теплее. Молодых грела работа.
На первом этаже дислоцировались две роты, имевшие свои спальные расположения, ленкомнаты, оружейки, бытовки и каптёрки; отдельные взводы, ничего этого не имевшие; располагались кабинеты командиров и штаб, на котором без всякой секретности прямо так и было написано: «Штаб». Ещё несколько рот жило на втором этаже казармы.
Миха и Митяй сели рядом с Колькой Шашковым. Вместо истрепавшихся подворотничков все молодые получили по куску белой материи, которую нужно было по-особому свернуть и пришить на воротник изнутри. Колька показывал и, заботливо расправляя «подшиву», рассуждал. «Всех духов припахивают подшивать или стирать, а меня никто не трогает. Старшине подошью и свободен, своей формой занимаюсь». Только сейчас друзья обратили внимание, что у Кольки на коленях лежало два пэша: своё и чистое, выглаженное, с красивыми погонами и комсомольским значком. «Чеченов никто не заставляет, все боятся их земляков. А узбеки своим подшивают. Вон у Пахратова пэша Рашидова…
— Пахратдинова, — поправил Миха, — он каракалпак.
— Один фиг.
— Я видел, как Рашид на него наезжал: земляк, земляк… — сказал Митяй. — Миха, ты будешь эмблемы менять на пехотную «капусту»?
— Буду.
— Ну, прощай, сапёрная рота…
— Прощай. Эй, Грибанин, хочешь в сапёрную учебку вернуться?
Грибанин встрепенулся и осторожно показал сладкую улыбку:
— Да… там в столовой посуды на всех хватало, и сержанты сидели за отдельным столом, не съедали всё, как здесь…
Миха присмотрелся:
— А у тебя чьё пэша?
— Младшего сержанта Мамедова, моего командира отделения.
— Мамед ведь череп? — спросил Миха у Кольки. — Что, черепам тоже подшивают?
— Нет, просто вас много приехало. Вон и ара Аракелян припахал Шутова… Обычно дед или фазан даёт подшивать черепу, а череп передаёт работу духу.
По коридору прошёл Флюзин. Трудно было поверить, что это существо прослужило полтора года. Вечно грязный, со смуглым от презрения к мылу лицом, в пожёванной не менее как четырьмя коровами шапке, Флюзин и физически походил на молодого: на невысокой, худощавой и сутулой фигурке выделялся разве что уродливый животик, предмет насмешек в умывальнике и бане. Сейчас чёрные бегающие глазки Флюзина что-то выискивали.
— Головко? Чьё подшиваешь?
— Котэ пэша, не видишь?
— Григорию потом подошьёшь.
— Ну, конечно. А другие — ничего?
Флюзин похлопал глазами. Арасов и Чабаев о чём-то болтали, не обращая ни на кого внимания. Все остальные — склонились над вышиванием. Шашков поднялся и торжественно понёс старшинскую робу в каптёрку.
— Кириллюк, подошьёшь Остапу…
— Сам подошьёшь, — Миха сказал и внутренне сжался от свое дерзости: Остапенко — тот самый рыжий и злой дед, который в первый день забрал у Романа фотку подруги. Все духи роты боялись остапенского тяжёлого, мутного взгляда и ненавидели этого водилу второго взвода.
— Ты что, дух, опухаешь?.. Хочешь ночь не спать?
Миха сидел молча. Неизвестно, чем бы всё закончилось, но в расположение зашёл Стёпа Петров, и Флюзин перекинулся на него. Напрасно Петров доказывал, что он целый день работал в автопарке, «подшаманивая» свой ЗИЛ-131, что ему полчаса нужно только на то, чтобы отмыть руки — Флюзин увёл его в бытовку. Вскоре Степан вернулся с чужим пэша и молча сел в уголок. Пришёл Шашков и виновато сказал, что Митяева зовут в каптёрку.
— Зачем, знаешь? — спросил Миха.
— Не-эт…
— Что ты гонишь! Говори!
— Да, короче, там старшина и Саня Памфилов что-то хотят поручить… Может, куда сбегать…
— Ты постарался?
— Ты что? Они сами его выбрали…
Митяй ушёл, но быстро вернулся и, надевая шинель, объяснил:
— В кочегарку — за жареной картошкой и в столовую за хлебом. Может, нам принесу.
Выходя из расположения, Митяй столкнулся с Душманом, который шёл из умывальника по пояс голый, гордо выпячивая волосатую грудь.
— Митьа-а? Куда?
— Ходи, ходи мимо…
— Чо?! Я твой убивай быстро!
— Старшина посылает. Доволен?
— Ну, иды, иды. Я разрешаешь…
Митяй быстро ушёл, а Кириллюк и Шашков переглянулись.
— Без его разрешения не пошёл бы, — усмехнулся Миха.
— Ну. Деловой, как электровеник… Ему чётко: русского языка не знает, косит. Даже офицеры ничего не могут заставить…
— Как в анекдоте: восемнадцать лет джигит, два года чурка, потом опять джигит…
Тем временем Душман начал обходить сидящих и задираться: подразнил по-своему Курбанова, и тот, судя по всему, обматерил его на языке предков; сорвал шапку с Петрянина и закинул на верхнюю койку; потом начал щипать Грибанина за одутловатые щёки: «У-у, рожа…» Грибанин отворачивался. Вдруг что-то вспомнив, Душман покрутил головой: «Пети-а? Пети-а?» и, увидев Петрова, подошёл к нему.
— Пети-а, подшива пришивай…
— Я подшиваю уже Григорию, а ещё сам не умывался…
— Не плачь, су-ука, — утешил Душман. — Остап пришивай — мой пришивай, — и, увидев в конце коридора земляка, который держал окурок и что-то кричал, Мирзоев побежал, попутно толкнув Миху и Кольку, которые поднялись умываться.
— Маймун! — сказал Миха.
— Ого, ты уже материшься по-ихнему!
— С волками жить — волком быть.
…До построения на вечернюю поверку оставалось около двадцати минут, когда Миха сделал все дела и даже немного покурил: Душман, пристыженный словом «жмот», отдал ему остаток сигареты. Миха зашёл в ленкомнату, благо все старослужащие сидели на втором этаже у телевизора, и решил написать письмо. Ни бумаги, ни конверта у него не было, только взятая у Кольки шариковая ручка. Миха пошарился за стендами и за спиной у одного из членов политбюро нашёл два конверта; потом открыл ящик с тетрадями для политзанятий, выбрал одну с подписью «Мирзоев», вырвал из середины двойной лист и сел к самой тёплой батарее.
«Здравствуй, мамочка! — написал он вверху. — Служба идёт нормально. Сегодня ровно полтора месяца, как я уехал из дома…» Миха остановился. Что дальше? Новое место он уже обрисовал в предыдущем письме, о присяге и говорить не хочется… Написать, что едва не заставили работать на другого солдата, который всего на год старше? Или как вчера ночью молодых поднял пьяный старшина и в течение часа читал мораль о том, что они обязаны беспрекословно подчиняться сержантам? Миха вспомнил, что времени у него совсем мало, сейчас будет построение, и застрочил: «А значит, осталась ерунда — двадцать два с половиной месяца. Наша часть, как я тебе писал, хорошая, большая. С молодыми обращаются бережно. Старшина Винокуров нянчится с нами, как с малыми детьми. Я как-то не мог подшить подшиву, так старшина показал мне и сам пришил. Старослужащие у нас молодцы. В столовой нас подкармливают, заставляют есть побольше, даже отдают всё сливочное масло. Им уже жрать неохота, потому что думают о доме. На улице холодно, но ты, мамуль, не переживай: ротный нас всё время держит в тёплой казарме. Слоняемся, мучаемся от безделья, ждём тепла. Вот и все мои коротенькие новости. А ремонт в квартире не затевай. Я скоро вернусь и сам всё сделаю. Пожалуйста, не мучайся с этими обоями одна. И навес на даче, уверен, потерпит год с небольшим. Я уже решил, как его перестроить. До свидания, мамочка. Миша. Передавай привет бабушке».
После отбоев — их сегодня устроили всего лишь два — появился Митяй. Он подошёл ко второму ярусу в первом взводе и положил на Михину койку булку хлеба.
— Жрите, — прошептал он. — Колька, поворачивайся сюда.
Кровати Шашкова и Кириллюка стояли вплотную — не хватало места, — и Колька тут же придвинулся. Снизу заворчал водитель первого взвода Годжаев:
— Что шарахаешься, дух? Спать не хочешь?
— Иду, иду, — ответил Митяй и быстро зашептал:
— Пока хлеб привезли, опоздал на поверку. Сидел в столовой. Каждый день в это время привозят, и можно после отбоя бегать в хлеборезку… Жуйте, я уже напоролся…
Съели быстро: очень хотелось спать. Миха ещё глотал последний кусок, а в мозгу уже понеслись картинки сна. Он видел себя в какой-то казарме, странной, необычной. Те же армейские железные кровати с синими одеялами с тремя чёрными полосами в ногах, но на окнах — шикарные шторы и всюду — горшки с цветами… Он едва осмотрелся на новом месте, как всё начало затягиваться туманом и исчезать. Вдруг со стороны ленкомнаты кто-то позвал его по фамилии, и вокруг снова прояснилось. Миха проснулся. В полумраке дежурного освещения маячило скорбное лицо Петрянина.
— Кириллюк, Рашид идёт в увольнение в воскресенье. Нужно приготовить ему парадку. Я — подшиваю всё, а ты — гладишь.
— Что?.. Да.. Пошёл ты на хер, задрот!
— Мне всё равно. Тебе завтра отвечать.
— Стой! — Миха напряжённо искал выход, минуты сна для него сейчас были дороже золота. — Рашидов мне перед отбоем сказал, что всё делать будешь ты один, потому что ты ему с ужина не принёс пайку…
— Так ведь… я Годжаеву ношу… А! Ему ведь Пахратдинов должен был…
Но Миха уже спал. Ни по каким казармам он больше не ходил и никаких снов до самого подъёма больше не видел.
Утро семнадцатого декабря началось с неприятности: дневальные на двадцать минут запоздали с подъёмом, и сержанты загоняли молодых, чтобы до завтрака успеть убраться в расположениях. Натирая паркет, Митяев выглянул в окно: земля покрылась новым снегом, а небо, едва пропуская солнечные лучи, выглядело мрачно и зловеще. Свинцовый отблеск портил белизну свежего покрова и превращал деревья в каких-то унылых призраков. «Фигнёво… — подумал он. — Опять снег убирать». И, приглядевшись, расстроился ещё больше: за окнами метался сильный вражеский ветер.
В расположение зашёл Размадзе. Вытираясь полотенцем, он радостно сказал:
— Во-о… Белый снег, как для заказ! Митяев, сколько до приказа?
— Сотня.
— Сто днэй до приказа… Скоро домой! Праздник, дух! Ти понял?!
Вечером того же дня дежурным по батальону заступил парторг части старший лейтенант Морозов. Почувствовалось это быстро, точнее, услышалось. До самой половины одиннадцатого Морозов только и делал, что орал: если кто-то громко разговаривал, если кто-то шёл в умывальник раздетый или в форме, но с расстегнутой верхней пуговицей, если кто-то ходил по казарме в верхней одежде, если старшины закрылись в каптёрках и нужно было долго стучать, чтоб открыли… Досталось и дедам первого этажа, уединившимся в бытовой комнате.
Довольный Головко шепнул Михе после ужина, что Размадзе сегодня подшивается сам, но это не радовало: раз стодневка, значит, деды будут пьяные, а пьяный или полезет в море, которое ему по колено, точнее, по край голенища сапога, или возомнит себя генералом. В батальоне повисло напряжение.
Петров как обычно принёс с ужина пайку Остапенко, но тот отдал её своему духу. Это тоже не предвещало ничего хорошего. Стёпка сидел на корточках у прикроватной тумбочки и, растерянно озираясь, жевал. Когда Арасов сказал ему «чмо», тот быстро пробормотал: «Тебе хорошо, ты не работаешь, и тебе оставляют» и зажевал торопливее. Арасов рубил колоду по-крупному. Под предлогом болячек на ногах он снял сапоги и ходил в армейских кожаных тапочках. Функцией больного была охрана расположения от воровства полотенец, подушек и прочего: в каждой роте чего-нибудь не хватало, и по приказу старшины Арасову оставляли в столовой хорошую пайку, а кто-нибудь из молодых, едва успев поесть, должен был бежать, чтобы сменить охранника. Впрочем, такие «колоды» завелись в каждой роте, хотя болячки на ногах, ласково называемые «розочками», имел почти каждый.
После вечерней поверки Морозов покричал ещё минут десять и, решив, что нагнал страху на всю ночь, ушёл домой. Швердякинская рота легла спать с первого отбоя, молодые замерли, прошла минута, пять минут, десять… Ничего не происходило, и постепенно все уснули. Только Грибанин некоторое время уговаривал Шутова вернуть шинель, но после окрика Мамедова замолчал.
Митяй спал плохо. Настывшие за день ноги никак не хотели согреваться под тонким одеялом, и он, проклиная ротного, не выдавшего днём валенки, ворочался с бока на бок, выискивая для пяток место потеплее. В голову лезла всякая чушь. Почему-то вспомнились похороны дедушки, ясно представилось кладбище, люди вокруг могилы. Воспоминания незаметно перешли в сон. На кладбище опустилась ночь, всё расплылось, затуманилось, мраморные надгробья превратились в старые, покосившиеся деревянные кресты, и Митяй стал проваливаться куда-то под землю. Судорожные попытки выбраться ни к чему не приводили, и вот уже глубоко внизу замерцал бледно-красный фонарик. Ближе, ближе… Митяя затрясло от страха, он начал отчаянно сопротивляться и увидел, что фонарик приблизился вплотную.
— Ну, проснулся наконец? — сказал Сичка, череп из их взвода, невесело ухмыльнувшись. — Иди сходи в ленкомнату… Старшина зовёт.