- -
- 100%
- +
— Куда идёте?
— Спать! — как-то пугающе радостно крикнул из толпы Витька Милютин, нелепо взмахнув рукой.
— Уже всё сделали?
— Всё! Всё!
Курсанты двигали руками и поворачивали головы как-то неестественно и больше походили на зелёные привидения или роботов с красными глазами. Миха быстро раскидал свою баррикаду, отнёс банку в туалет и, проходя в спальное расположение, глянул на часы: шесть. Через полчаса подъём.
Торжественным утром девятнадцатого ноября зарядки не было: наводили идеальный порядок.
Сами капралы набивали уголки на постелях некоторых нерадивых курсантов. Старшина, чистенький, выглаженный и злой, гонял всех. Двадцать минут дал молодым, чтобы привести себя в порядок, затем лично провёл утренний осмотр. Трое, не удовлетворившие своим внешним видом его требованиям, были отправлены в столовую и заменили троих из наряда. Часов в семь прибежали ротный и два взводных и закрылись в канцелярии. Рота чинно, с повышенной организованностью сходила на завтрак, вновь убралась в спальном расположении, затем расселась на политзанятие. Через час оказалось, что генерал проехал мимо, не навестив сапёров. Старшина погнал всех восстанавливать забор и убирать снег.
День прошёл быстро. После обеда ротный не приходил, и сержанты с трудом выдумывали, чем занять подчинённых. Перед ужином назначили наряд. Сходили в столовую. Генералов больше не предвиделось, и курсанты спокойно занялись «подготовкой к завтрашнему дню».
Миха уже научился ориентироваться и сделал всё быстро. К счастью, на подбородке почти ничего не росло, и не надо было клянчить бритвенный станок у какого-нибудь жмота Семанина. Миха тихонько зашёл в ленинскую комнату, чтобы не видел неугомонный Петин, который сам иногда точно не знал, к чему придирается, и стал писать письмо маме. Так же тихо втиснулся в ленкомнату и Митяй. Приятели обрадовались друг другу, как после долгой разлуки.
— Я видел, как ты сюда зашёл… — сказал Митяй. — Хочу спросить… Представляешь, не могу вспомнить, кукую кашу мы ели на ужин. И вроде бы наплевать, а вот удивительно: забыл. Привязалась мысль…
— Чем такой ужин, так я лучше бы покурил.
— Да, курить охота — смерть. Я сегодня дёрнул два раза, у кого-то нашлась папироса.
— Знаю, знаю, пацаны из твоего взвода надавали Терещуку рублей десять, а он им купил две пачки «Беломора».
— Да?.. И ведь магазин-то рядом…
— Ну, сбегай. Из нарядов тогда не вылезешь до весны…
— Эт точно.
Оба замолчали. Можно было разговаривать, но страх, что кто-нибудь зайдёт и за что-нибудь накажет, сковывал, не давал расслабиться.
— Строиться на вечернюю поверку! — заорал дневальный, отчётливо отделяя одно слово от другого.
Приятели встрепенулись и обречённо посмотрели друг на друга, встретились глазами. «Десять раз по сорок пять секунд и сон, не дающий отдыха телу и мозгам», — синхронно подумали они и пошли в коридор.
Курсанты торопливо сходились на центральном проходе перед дверьми казармы, становились по взводам и отделениям. Пока ждали старшину, капралы привычно развлекались.
— Пидавасы! — орал маленький Петин, оглядывая подчинённых. — Вы знаете, что вы пидавасы?! Я вас спвашиваю!
— Так точно.
— Не понял!
— Так точно, товарищ младший сержант!
— Гвомче!
— Так точно! Таарщ! Млад! Саант!!
Терещук веселился по-другому. Он дул на взвод, и солдаты, как будто под ураганным ветром, падали шеренга на шеренгу. Плохо приходилось тому, кто слабо иммитировал борьбу со стихией.
Круглов в вечно плохом настроении выводил из строя тех, кто криво пришил подворотничок или не почистил сапоги, и вкрадчиво спрашивал:
— А почему сапоги грязные?
— Я чистил, товарищ сержант.
— А почему же они не чёрные?
— Крема нет.
— Ну, а вакса?
— Мне не хватило, кончилась.
— Рожай, сука!! — чёткий боксёрский удар отбрасывал несчастного на несколько шагов.
Терещук устал дуть.
— Взвод, вспышка слева! — скомандовал он.
Все грохнулись на пол.
— Отставить.
— Почему пэша грязное?! — подскочил он к Грибанину.
— Так ведь это…
— Что?!
— Так ведь мы падали, товарищ младший сержант.
— Что?!
— Дурак, что ты говоришь, — шептали со всех сторон. — Он уже сержант.
Но Грибанин вконец растерялся. Бедняга всех капралов: и младших, и не младших (а таковыми были Терещук и Круглов) называл «товарищами сержантами», но тут вдруг брякнул слово «младший» и не по адресу.
— Выходи, выходи сюда, — тащил его за ухо Терещук, — становись на тумбочку: ты в наряде.
— Товарищ сержант, я ведь только сменился.
— Меня не …! Попробуй заплачь при старшине, забудешь, что такое спать.
— Вота, смивно! — завизжал Петин.
Старшина, в футболке и кроссовках, вышел из каптёрки и начал поверку. В эту ночь роту ждал новый сюрприз: исчез Меньшаков из третьего взвода. Проверили наряды, поискали в помещениях: нигде нет. Цебух пошёл за ротным. Старшина одел десятка два курсантов и отправил по окрестностям, но в степи, где жили сапёры, не было даже птиц. К счастью, Меньшаков не был генералом, и часам к двум учебка легла спать. Командир роты, двое сержантов и пятеро молодых ушли в город, надеясь выловить беглеца на вокзале. Грибанину повезло в эту ночь. Меньшаков, привезённый в четыре утра в родную часть, заменил беднягу «на тумбочке» по приказу ротного.
Однажды, часа за два до ужина, сержанты вдруг прервали все работы, одели курсантов в шинели и объявили, что ведут их в баню. Радости не было предела: и мытьё, и избавление, пусть ненадолго, от работы, и прогулка по городу — тройная удача. Оставалось лишь посочувствовать тем, кто находился в нарядах.
Шли растянутой колонной по трое в приподнятом настроении, весело обмениваясь шутками. Несколько огорчало то, что рота не имела пока нижнего нательного белья на смену, ну да можно было как-нибудь и самому постирать — если очень хочется, конечно. Пересекли военный городок где-то наполовину и остановились у небольшого серо-обшарпанного здания гарнизонной бани. С полчаса пришлось ждать очереди, но в предвкушении тепла на мороз никто не жаловался. С любопытством разглядывали сапёры курсантов других учебок. Отличий больших, правда, не замечали. Солдаты выскакивали по одному из низких дверей бани и, понукаемые своими капралами, быстро строились. Несколько раз следовала команда «Равняйсь! Смирно!», мат в чей-нибудь адрес, духов пересчитывали и уводили.
Наконец, Крусавин гаркнул, и сапёрная рота начала заходить в баню. Попытались было забегать, но внутри оказалось настолько тесно, что последние уже не заходили, а втискивались. Заняли угол раздевалки. Вместо привычных на гражданке шкафов — что-то наподобие больших кресел с высокими спинками, одно на десять человек. Пока торопливо скидывали одежду под угрозы Крусавина и Цебуха устроить раздевание за сорок пять секунд, пронеслась новость, что горячая вода на исходе. Это подстегнуло.
Митяй одним из первых, умудрившись схватить из наволочки, принесённой каптёрщиком, и мыло, и вихотку, вошёл в помещение для мытья. «Ну, и дубор», — остановился он и, подумав, что придётся облить себя водой, почувствовал дрожь. Следом вошёл какой-то сержант и, оттолкнув Митяя, начал орать на своих, пинать их по голому телу и выгонять одеваться: «Чё, долга я буду вас ожидать, духы?» Митяй обратил внимание, что выходившие, точнее, выбегавшие мылись, стоя на картонках, и подобрал одну себе. «Хоть ноги не застынут», — оценил он маленькую солдатскую хитрость.
Действительно, вода из крана вытекала еле тёплой и через три минуты уравнивалась с температурой окружающей среды. Но делать нечего, надо мыться. Больше десяти минут однако никто не выдерживал. Одни, наскоро ополоснувшись, выскакивали прочь скорее одеваться. Другие пытались некоторое время растереть себя вихотками, но холод побеждал и этих.
В часть возвращались без шуток. Позади — неудачное мытьё, впереди — скудный ужин и серия отбоев, а может, ещё и работа перед ужином: никто не догадался затянуть время помывки.
Справа вдруг разом погасли все окна белой пятиэтажки. «Видали?! — крикнул Цебух. — Нэма свету у офицерском доме. А ротный говорит, и воды нэ бываэ. Так шо вам ще повезло в бане. Хоть холодная, но була…»
Двадцать второго ноября зима перешла в решительное наступление. Если в предыдущие два дня шёл снег, и температура была довольно сносной, то теперь резко опустило ниже тридцати. Ветер, словно оборвав все цепи и путы, сдерживавшие его до сих пор, бешено носился по степи: то кружил волчком, то рвался порыв за порывом, то мчался поверх сугробов, набирая скорость и хватая попутно ветки, комья снега, мусор. Несчастная казарма сапёрной роты вслед за ветром вздыхала, охала, гудела. Казалось, ещё порыв, и ветер понесёт её как перекати-поле по равнине, пока не загонит куда-нибудь в овраг.
В этот день штаб дивизии затребовал пятнадцать человек на уборку снега, ещё десятеро ушли работать на склады; остальная рота, за исключением работавших в автопарке, двух десятков курсантов в наряде и четырнадцати в санчасти, сидела в учебном классе. Сержанты развесили старенькие плакаты с рисунками машин и механизмов, стоявших на вооружении советских сапёров, и заставили учить наизусть их ТТХ (тактико-технические характеристики). С утра попробовали было заняться строевой, но сами капралы больше десяти минут на ветру не выдерживали, и пришлось загнать курсантов обратно в казарму.
— Все изучаем тэхнику, — требовал Цебух, ходивший меж рядов. — Хто будэт спать — на мороз, бегать вокруг казармы. Грибанин, ты понял?
— Так точно! — вскочил вечно сонный несчастный из второго взвода, сдвигая стол.
Сидели кучно, по трое-четверо за столом. Кто думал, кто украдкой прикрывал глаза, кто даже и заучивал написанное на плакатах. Когда Цебух развешивал всё это многообразие автомобилей, кранов и прочего, никогда ранее не виданного, каждый из курсантов в душе позавидовал Советской Армии, вооружённой таким богатством, с которым самый большой труд — это нажатие кнопки. Они же за несколько недель успели без инструментов и почти без цемента окружить часть двухметровым забором («чтобы вваг не пвошёл», как сказал Петин), а также отрыть пятидесятиметровую траншею под кабель, используя один лом, напоминавший букву ж, и шесть лопат, очевидно, оставленных солдатам восьмидесятых сапёрами русско-японской войны начала века.
— Нэ спать, нэдоноски, — Цебух шарахнул рейкой по двум головам.
Вошёл дежурный по роте Терещук.
— Не понял! — открыл он рот, словно был на сцене театра.
Кто-то нерешительно крикнул: «Встать, смирно».
— Не понял! — загудел Цебух. — Или у помещении нэт сержанта?
— Вы что, меня не уважаете? — гнул своё Терещук. — Ну-ка встать! Вошёл старший по званию!
— Пошёл ты на хер, — ответил ему Цебух. — Тоже мнэ, старший по званию. А вы, бараны, почему повскакывалы?
Терещук был явно в игривом настроении. Он подмигнул приятелю:
— Грибанин, ты почему не встал, когда вошёл твой замкомвзвод?
— Да вин же спыт, — охотно подсказал Цебух, тоже настраиваясь поразвлекаться.
— Спишь, сука? — нежно-ядовито удивился Терещук.
— Я не сплю, товарищ сержант, — неуклюжая фигура с дыневидным лицом тяжело поднялась с места.
— Может, ты в наряд хочешь со мной, а? — Терещук подошёл вплотную и, изобразив в лице дурость, глядел на духа.
— Никак нет.
— Что? Не хочешь в наряд? Не хочешь служить горячо любимой Родине?.. Ты чего, сука? Плачешь что ли?
— Плачэ?
— А ну, пошёл на хер в умывальник! И не ной, падла, никто тебя не убивает.
Курсанты опасливо замерли. Пока объектом шуток был Грибанин, можно было сидеть спокойно и даже улыбаться, глядя на запуганного сослуживца. Но сейчас Терещук мог прикопаться к любому. Так и получилось. Узнав, чем занимается рота, он приказал учить хором. Сам же ходил по классу, выискивая своими въедливыми глазками тех, кто говорил тихо. Таких было много: не всякий мог разглядеть полустёршиеся буквы, даже из сидевших впереди. Удары сыпались один за другим.
Миха сидел в глубине класса и, ничего не видя, старательно открывал рот и мычал, наблюдая в то же время за Терещуком и ассистировавшим ему Цебухом. Дальше всё произошло в считанные не секунды даже, а мгновения: парень, кажется, из третьего взвода, невысокий, но крепко сложенный, вскочил с места и набросился на Цебуха, влепившего ему по голове. Два… три точных удара, и всё: Терещук метнулся к бунтовщику и вытолкнул его из класса. Цебух, растерянный, всклоченный, с красными пятнами на лице, тоже поспешил выйти. Вокруг зашушукались.
— Дурак… что толку… надо терпеть…
— Он боксёр…
— Теперь дадут оторваться бедняге…
«Да… — размышлял Миха, — герой, конечно… Но глупо. Сейчас отобьют почки, и на всю жизнь урод. Жаловаться в этой стране некому, да и вообще, со света сживут. Вон Меньшакова ротный под суд не отдал — ещё присягу не приняли — зато бессменно стоит в наряде по роте… Эх, никуда не денешься с подводной лодки…».
Двадцать пятого, в воскресенье, произошло наконец то, чего давно ожидали. Накануне ротный приказал отобрать восемь человек для отправки в другие войсковые части. «Пятый взвод» должен был исчезнуть. Полдня сержанты перемежали обычные маты с новой угрозой: «Хочешь в войска?» Странно, но при всей дикости обстановки и взаимоотношений никто не хотел покидать эту роту. То ли привычка влияла, то ли мало хорошего ждали от нового места. Сами сержанты постоянно хвалили свою часть и уверяли, что в соседних молодые беспрерывно вешаются, не выдерживая службы. Это мнение передалось и курсантам. Да, плохое, но привычное часто предпочитают, может, и лучшему, но неизвестному…
В первую группу отправляемых вошли в основном лишние, прибывшие после деления по взводам. Лишь Шпенёнок включил туда Меньшакова, который демонстративно показывал всем свою радость, оставив, наконец, тумбочку, а также того, кто посмел бить младшего сержанта Цебуха. Терещук несколько раз пугал Грибанина, но всё же пока оставил его.
Утром разрешили посмотреть телевизор, передачу «Служу Советскому Союзу», которую Миха про себя окрестил «Служу в Таманской дивизии», и разогнали по мелким работам. Михе поручили отремонтировать штук пять разнообразных плакатов и стендов, и он целый день спокойно провёл в небольшом закутке за спальным расположением. Правда, пришлось сбегать за кочегарку, где среди всякого хлама валялись ящики; с них Миха надёргал гвоздей для своей работы. Вместо молотка, Петин дал ему деревяшку, когда-то бывшую ножкой стула. Сидя на табуретке, Миха постукивал ею и с интересом разглядывал боевую технику на стенде «Империализм — наш потенциальный противник». Неподалёку двое уныло дёргали «машку», ещё несколько человек приводили в порядок тумбочки. Дневальный мыл коридор методом «делать вид»: болтал с напарником, стоящим у тумбочки, и, лишь появлялся сержант, принимался резво орудовать шваброй. Делала вид, что приводит ленкомнату в порядок и большая часть второго взвода. Этажом выше бренчала гитара, иногда оттуда доносился дружный смех.
После обеда Крусавин ушёл с группой выбывающих на вокзал, а курсанты разбрелись по прежним рабочим местам. Когда начало темнеть, и приблизилось время ужина, Миха сходил в умывальник и позвал за собой Митяя, который стоял там с тряпкой наизготовку. Они юркнули на вторую, закрытую лестницу казармы, называемую всеми «пожарной». Миха вытащил из кармана пачку «Астры» и, посмотрев на друга, улыбнулся: глаза у того увеличились размером с двух до пяти копеек.
— Откуда, Мих?!
— Ротный дал… как примерному солдату.
— Кроме шуток.
— Ладно, опер, допрос продолжим после полуночи. А пока кури…
Митяй жадно вытянул полсигареты и подумал про себя о том, что пачка была запечатанная. «Молодец Миха, со мной открыл».
Выкурили по одной, выглянули в расположение: всё спокойно. Закурили ещё. Митяй расслабился, опёрся о перила, лениво поглядел вверх — и вмиг почувствовал, как разряд холода пронзил всё тело от каблука сапог до кокарды на шапке: сверху спускался старшина. Обведя молодых пьяным взглядом, он молча стукнул обоих в челюсти.
— Ты кто?! — ткнул он пальцем Митяю в грудь.
— Курсант Митяев, товарищ старший сержант.
— Ты?!
— Курсант Кириллюк.
— Откуда курево?! В магазин бегали?!
— Никак нет. Бегал за кочегарку — гвозди нужны были для работы — и попросил у солдата две штуки.
— Что за солдат?! Как фамилия?!
— Не знаю, товарищ старший сержант, не наш, с артиллерийскими эмблемами.
— Врёшь, сука! Выворачивай карманы!
Миха показал: сигарет не было. То же проделал и Митяй. Старшина с ненавистью оглядел обоих.
— Где работаете?
— Наводим порядок в туалете, — опередил Миха открывшего было рот приятеля.
— Чтоб там всё блестело… идеальный порядок. Вперёд!
Друзья умчались и, лишь забежав в туалет, перевели дух.
— Влипли, — расстроился Митяй. — Он мстительный…
— Не переживай. Если б я сказал, что ремонтирую стенды, точно дал бы дерьмовую работу, а туалет — и так плохо.
— А если проверит?
— Ты видел, чтоб старшина шарахался пьяным?
— Нет.
— Я тоже. А пьёт через день. К счастью, сразу уходит спать.
— Да… Ну, дай Бог, чтобы пронесло…
— Главное, я пачку успел за батарею бросить. Пойду, спрячу получше.
Спустя месяц после начала службы Кириллюк и Митяев второй раз шли по улицам захолустного Вихрянска. Шли опять строем, опять с презрением рассматривали обшарпанные дома с полусломанным-полусгнившим штакетником заборов — словно люди поселились в этих халупах временно, на два-три дня.
Старшина оказался удивительно злопамятным. Он вспомнил грех двух курсантов, когда Миха вновь попался ему на глаза через неделю. Кириллюка привёл к старшине скотина Цебух. Капрал нашёл во время утреннего осмотра в Михином кармане несколько спичек и, так как кроме военного, комсомольского билетов, расчёски, зеркала и последнего письма из дома солдату ничего носить в карманах не полагалось, приказал Михе съесть спички. Тот отказался. Цебух ласково улыбнулся и отвёл провинившегося на расправу старшине, справедливо полагая, что это будет хуже, чем использование своих кулаков. Старшина вспомнил курившего в казарме, тут же нашёл второго и включил обоих в последнюю группу отправляемых в войска.
Пришли на вокзал, небольшой деревянный дом грязно-зелёного цвета. Помимо гражданских людей, здесь уже находились ещё две группы солдат с других учебок: там, видно, тоже был перебор. Оглядевшись, Миха сразу обратил внимание на одного молодого солдата, лицо которого показалось знакомым, и кивнул на него Митяю. Оба держались рядом, но не только потому, что были друзьями. Щедрая учебка выдала отторгаемым по булке хлеба и банке рыбных консервов сухого пайка на двоих. Это сплачивало отставных сапёров попарно. Свободней в этом отношении был Грибанин: беспарному, ему дали буханку на одного, а насчёт консервы посоветовали обратиться лично к министру обороны. Теперь Грибанин стоял неподалёку и победно заканчивал короткую схватку со своим пайком. Бедняга вылетел из учебки из-за того, что на утреннем построении не подчинился команде ротного «разойдись». Все разбежались по работам и занятиям, а Грибанин остался на месте: он спал. Спал стоя, и, когда тяжёлую голову уводило в сторону, делал короткий шаг, но глаз не открывал. С несчастным это случалось и раньше, потому старшина шутливо предложил ротному написать в книгу рекордов, но тот принял другое решение.
— … Кажись, наш, бобринский, — ответил Митяй на немой вопрос друга, — только у него рода была…
— И у тебя рожа была в четыре кирпича. Знаешь его по имени?
Но земляк уже обратил внимание на наших приятелей, точнее, на хлеб в руках у Митяя.
— Здорово, Славка… В войска?
— Домой.
— Ха-ха, дом пока забудь. А помните, как бухали в поезде?
— Эй, куда ушёл?! — закричал смуглолицый сержант в красивой ушитой шинели.
Миха с Митяем переглянулись, посомневались и, отломив небольшой кусок хлеба, сунули земляку.
— Иди, иди скорее, не зли капрала.
— Спасибо, ребята, — поблагодарил тот не столько словами, сколько глазами, живо спрятал кусок в карман шинели и вернулся к своим.
— Господи, неужели так можно дойти за какой-то месяц…
— Да-а, — согласился Митяй, — значит, у них ещё похуже учебка.
— А ты не, какие у него эмблемы?
— Танки.
— Танки… Вот где, наверное, вешаются. Теперь я знаю адрес Бухенвальда… А за хлеб не переживай. У меня деньги есть. Где-нибудь пожуём.
— Им ведь тоже, наверное, дали сухпай…
— Сожрали, небось, сразу…
Подошёл Шпенёнок.
— Так, все ко мне, курсанты… теперь уже солдаты. Везу я вас в Синегорск на пересылку.
Дальше другие вами будут заниматься. Если у кого есть башли, давайте одному, я схожу с ним в магазин. Остальным никуда не отлучаться: здесь патруль.
— Давайте, парни, я схожу, — вызвался один, серьёзный, с интеллигентным лицом, на вид старше других, которого напарник по сухому пайку называл Романом.
Все согласились, а Митяй удивился: почти каждый достал рубль, три, пять. За двоих дал пятёрку и Миха. Впрочем, чему удивляться: за месяц службы рота дважды получала переводы и посылки, ну, а спрятать узкую бумажку в складках пэша не смог бы разве что полный дурак. И лишь Грибанин стоял сиротливо и разводил руками.
Роману начали давать советы, чего лучше купить. Высокий, с каким-то оспенным лицом Шутов, только вчера выписанный из санчасти, дёргал Романа за рукав и доверительно-льстиво повторял:
— Пирожков, пирожков побольше… Чтоб подешевле и побольше.
Через полчаса девятеро бывших сапёров тесно сидели в общем вагоне местного поезда и делили купленные продукты. Делили на четыре кучки. Грибанин старался не смотреть, но кадык на его шее то и дело исчезал и появлялся в такт проглатываемой слюне. К его радости, кое-что было не кратно четырём, и по предложению пары Роман Грахов — Пётр Анисимов Грибанин получил лишнее. Резко против высказался Шутов, не считавший лишнее лишним.
— А сержанту надо бы… — сказал кто-то, но Роман успокоил:
— Шпенёнок пошёл в вагон-ресторан.
Жевали, весело болтая, подшучивая пара над парой. Роман не выполнил пожелания Шутова и пирожков купил мало. Так что те, кто сильно пощипал свой хлеб, завидовали обстоятельным Роману и Петру, которые всё аккуратно порезали, разложили на боковом столике, нашли банку, в которую бросили варенья, и теперь мазали на хлеб овощную икру, смакуя и запивая «чаем».
Когда всё было уничтожено, Миха не почувствовал особой сытости. Словно раздвоенный на доброе и злое, он то и дело слышал шёпот плохой половины: «А не зря ли мы отдали земляку едва ли не треть булки хлеба?» Но это было мимолётно. Куда сильней отложилось впечатление, которое произвёл на него несчастный знакомый, настолько худой, что казалось, он вдвое уменьшился в размерах. Особенно почерневшее лицо — то ли от холода, то ли от голодухи…
И всё ж теперь ни подлые, ни тяжёлые мысли надолго в голове не задерживались. Миха сидел у окна, глядел на мелькавшие кустики снегозаграждения, мелкие станции, переезды и чувствовал себя счастливым человеком.
— Даже не верится: день, а мы сидим спокойно, не надо скрести полы, умирать на заборе, — несколько протяжно и самодовольно проговорил Митяй, полный того же, уже забытого чувства покоя.
Миха промолчал, с каждой минутой чувствуя, что всё дальше отходит от кошмаров недавней жизни. К нему возвращались обычные шутливость, наблюдательность, страсть к шуму и проделкам — качества, которые вроде бы совсем были уничтожены изматывающим положением, когда изо дня в день не находилось ни минуты для того даже, чтобы поразмыслить о чём-нибудь своём. Днём в голове одно: хоть бы поскорее сделать… хоть бы поскорее в тепло… хоть бы поскорее в столовую… хоть бы поскорее ночь… А ночью, лишь касался затылок подушки, всё мигом проваливалось. И — никаких снов. Когда дневальный кричал «рота, подъём», все подскакивали с обидой: ведь только легли, не больше часа назад! Пять-шесть часов, иногда больше, иногда меньше, не давали отдыха ни нервам, ни измученному телу…