- -
- 100%
- +
— Темнота, — начал он, чуть сбавив громкость, хотя голос всё равно дрожал от внутреннего напряжения. — Какая-то комната. Мальчик. Подросток. Лет… Тринадцать. Пятнадцать… Шестнадцать? Не суть. Голос. Женский. Ласковый…
Матвея при этих словах передёрнуло. Голос из воспоминания опять царапнул мозг. Как электродом. Задействуя ту долю, что отвечает за тошноту. За чувство омерзения. Пальцы ненароком сдались, оставив небольшую борозду на джинсах.
Руслан внимательно следил за другом. Фиксировал не только слова, но и то, насколько для Матвея эти слова были важны.
— Продолжай.
— Да. Да. Голос. Она звала его как сына что ли…
— Имя? Называла?
— Имя? Ни… Никита… Да. Никита.
— Дальше.
— Да. Он был у себя в комнате. Она сказала, что его уже кто-то ждёт. «Он ждёт» она сказала. Он одел… Нет. К окну подошёл. Там УАЗик старый стоял. Длинный такой, квадратный…
— Пенал?
— Да! Пенал. Мы его буханкой, правда, называли. В детстве…
— Номера видел?
— Нет. Далеко было. Этаж, наверное, пятый. Хотя стоял он прямо под фонарём. Как специально…
— Раз ждал, то, конечно, специально.
— Ну да… Тоже, верно.
— Дальше?
— А что дальше… Оделся. Вышел. Сел в машину. Сзади. В кузов. Стой. Он перед тем, как выйти из дома на ноуте что-то написал. На ноуте! Не компе. Хотя и это странновато. Так-то не богато комната выглядела… Я столько себе копил на ноут. Хотя этот разбитый весь…
— Не отвлекайся, пожалуйста. Сел в машину.
— Да. Сел. В кузов.
На этот моменте Матвей обратил внимание, что Руслан делает себе какие-то пометки в ежедневник.
Руслан тоже заметил его взгляд. Улыбнулся обнадёживающе.
— Продолжай.
— Дом обычный. Панелька. Простой район. Как твой. Как мой. Может и правда мой…
— Может. Но пока не будем строить догадок. Что-то ещё помнишь?
— Да. Но район я не узнал. Улицу почти не было видно. Фонари мелькали. Вывески. Но, ничего знакомого. Кроме, собственного одного.
— Чего?
— Пост гайцов на выезде.
— Наш?
— Да, на Лаврентьева, который.
— Точно он? В целом они типовые.
— Точно он. Помнишь тебя остановили год назад? Или два? Не суть. Там фонарь один в сторону смотрел. Вот так и смотрел. Да и в целом я его узнал. Пост.
— Не остановили?
— Нет. Я бы с этого начал, — Матвей улыбнулся. Плечи немного опустились, он вздохнул глубоко, и продолжил. — ехали они. Тут я стал выпадать будто. То ли мальчика укачало, а я был привязан к нему. К его сознанию. Не могу сказать. Сколько ехали в смысле. Потом повернули. У знака. Не разглядел полностью. Типа — «Ст… ючи»…Как-то так.
— Хорошо. Запомним. Дальше?
— Да. Поехали дальше. Но там уже будто по грунтовке. Пыль сзади столбом. Поля. Какая-то роща что ли… Белый забор… Длинный. Что-то относительно новое. Типа из листового железа этого, полосатого…
— Профнастил?
— Блин. Рус. Я откуда бы это знал? Не знаю. Железо. Выпукло-впуклое.
И засмеялся, глядя на улыбающееся лицо друга.
— Такие вопросы задаёшь. Это ты у нас всё обо всём знаешь. Я профан в таких делах.
— Хорошо. Что-то ещё вспомнишь?
— ДА. Церковь. Я почти уверен, что она там была. На въезде в деревню. И всё. Она его поприветствовала, как родного. И всё. Тут я проснулся. Если можно так сказать.
— А что? Что-то не так с пробуждением было?
— Да я как из воды вынырнул. Жуть какая-то. Сам сон то в целом не страшный. По сути. Но ощущения были настолько мерзейшие. Такие стрёмные. Я будто и я и не я был. И слышу, и вижу. Но сделать ничего не могу. Похоже мальчуган этот так же себя чувствовал. Как марионетка.
Матвей поднял глаза на напарника.
— Оно смотрело на него. Не глазами, понимаешь? А всем этим долбаным миром. Меня чуть наизнанку не вывернуло прямо во сне. И это не просто ночной кошмар. Оно застряло прямо здесь. В моей голове. Как радиостанция, которая вещает на мёртвой частоте. Я слышу этот холод фоном прямо сейчас. Это точно дух какой-то злобный. Представляешь? Это не та барабашка в прошлом году, или проклятие. Это… вообще другой уровень. Что-то огромное.
Руслан медленно поднял глаза.
— Чем это нам поможет? Даже если там есть этот дух, и мы его изгоним. Что это нам даст?
— Опишем на сайте. Новый уровень.
— Ты и так клепаешь эти байки пачками. Но мы и близко к таким местам не подходили. Да и ехать куда-то, возможно рисковать здоровьем, ради десятка, как ты их называешь? Фоловеров? По меньшей мере глупо.
— Тут другое! — Матвей шагнул к столу. — Мы опыт наберём. Может, ты найдёшь там свои… штуковины. Призраки просто так к камням не привязываются. Найдёшь предмет — продашь или скопируешь энергию. Да просто интересно же! Четыре года, Рус. Четыре года мы вместе. И за это время — один дохлый призрак и мелкая барабашка. Которую мы вообще не поняли. Что это было-то…
— Это было локальное проявление силы, — голос Руслана стал жёстче. — Не обесценивай это. И наш труд.
— Ладно, ладно! — Матвей вскинул руки в примиряющем жесте.
Руслан вдруг едва заметно поморщился, словно от резкой зубной боли, и поспешно отвёл взгляд. Матвей опустил руки. Вспомнил, как друг относится к подобным проявлениям. Военное прошлое не отпускает никогда.
— Извини… — тихо сказал Матвей. — Но я считаю, мы должны разведать.
Руслан вздохнул. Тяжело, устало, так, что плечи на секунду опустились, и в этой усталости мелькнуло что-то, чего Матвей прежде не замечал: не усталость от разговора, а усталость от того, что его снова зовут в ту же дверь, которую он сам, кажется, не очень любил открывать. Но выбора не было.
— Ладно. Ты не отстанешь.
— Я чувствую, что это где-то недалеко. Оно зудит. Уже не как шум. Оно чешется внутри мозгов. Как ток. Я с ума схожу.
— Таблетки?
— Не берут.
— Что ж ты молчал. — Руслан сгрёб сдвинутые камни в коробку. Жест был почти машинальный: прощальный шорох по столу, вещи на свои места, порядок восстановлен. — Ладно, избавим тебя от этого. Но делать всё будем по уму. По порядку. Попробуй просканировать округу. Поймай направление. Потом — в сеть. Рой всё в радиусе ста километров. Байки, легенды, истории любого рода, что могут показаться странными. Наноси на карту. Начни с похожих названий, как ты видел — «С… ючи». Тут город, помнишь? Ключи? Может рядом? Лагерь. Промбаза. Деревушка.
— А ты? — Матвей с облегчением выдохнул.
— А я посплю.
Матвей нервно хохотнул. Смешок вышел сдавленный, на остатках нервного напряжения, но смех был настоящий.
— Ну а серьёзно?
— Позвоню кое-кому. Узнаю про странности в нашей области.
— Кому?
— Старому приятелю. Армейскому. Он сейчас в органах, капитан. Но придётся встречаться лично. Протокол.
— Нажрётесь?
— Как свиньи, — абсолютно серьёзно кивнул Руслан. — Без этого никак. Мы через многое вместе прошли. Так что ты обрекаешь меня на мучения, Матвей. Завтра меня не ищи. Сам наберу.
Матвей, поняв задачу и точно зная, что товарищ больше ничего не добавит, засобирался домой. Он уже натягивал кроссовки у двери, когда в голове снова кольнуло тем холодом из сна, и он на несколько секунд замер, придержав дыхание. Снаружи, за занавеской, разгорался новый день, и этот свет на секунду показался почти неземным. Потом Матвей встряхнулся, взял свои вещи и вышел, оставив Руслана наводить порядок в своей кухне-крепости.
Лёшка и Димка
Двое вышли из дома в начале двенадцатого. Чуть раньше — вроде как день. Чуть позже — уже совсем чужое время. Они выбрали пограничное, безопасное на их взгляд.
Одного звали Алексей, он же Лёшка для своих, второго — Димка, или как его звал только его друг — Димыч.
В деревне их все знали как тех, кто суёт нос в такие места, от которых даже старые деревенские псы нос воротят. Не со зла — с голоду.
Голод бывает разный. Иногда не хватает хлеба. А иногда — воздуха. И внутри такая глухая, круглая пустота, что хочется засунуть туда всё: ночь, крики, чужие истории, запретные места. Лезть в дыру, лишь бы чем-то заткнуть затягивающую воронку внутри, пока она не взяла над тобой верх.
В Старых Ключах с этим был… порядок. Пустота редко оставалась соответствующей своему названию. Вопрос был лишь в том, что именно в неё просочится.
Сегодня у пустоты была конкретная цель — озеро.
Про него в деревне говорили шёпотом и за глаза, как говорят о болезни, которую боишься назвать вслух. Что оно слишком глубокое. Что дна у него нет. Что вода в нём ничего не отражает, и поглощает любой свет. Что, если смотреть в него долго, оно начнёт смотреть в ответ. Старики крестились, вспоминая про «Синеву», что таится в самых тёмных её глубинах. Дети не допускались не то, что к озеру, но даже и на поляну в роще. Как и к самой роще. Даже животные, говорят, близко к ней не приближались.
Друзьям было скучно. Время спать, но их родители собрались вместе на какую-то гулянку. С ночёвкой. И дети должны были спать в дальней комнате вместе. И за ними никто не присматривал. Сказали же — спать идти. Значит спят. Зачем волноваться.
И тут Лёшка сказал: пойдём посмотрим. Ночью. На спор. У него так бывало — чем страшней, тем сильнее тянуло. Страх превращался в дрожь, и потом приходил азарт. Димыч плёлся следом в основном потому, что не хотел оставлять друга одного. И отчасти — потому что внутри у него тоже жила эта проклятая пустота, которой нужно было чем-нибудь себя заткнуть. А в глухой деревне, в которой они жили выбор был не богатый. Старая приставка к чёрно-белому телевизору, да солдатики, которых они уже переросли. Во всяком случае ребята так предпочитали думать.
Луна висела полная, нездоровая, ненормально яркая. Как набухший гнойник на чёрном теле неба. Белый свет. Не мягкий, не серебристый, а мертвенно-больничный — стекал по крышам домов, цеплялся за шифер, за гвозди, за антенны, застревал в голых ветвях берёз, да яблонь, как белые лоскуты марли. По дороге он растекался мягкой вуалью, как саваном накрывая притаившуюся в нём землю.
Этот лунный свет не разгонял тьму. Он её очерчивал. Создавал контраст. Делал её более выпуклой, объёмной. Выталкивал наружу, загоняя в щели, под кусты, в промежутки между домами. Делал её гуще, плотнее.
Тени сгустились до консистенции старого дёгтя. Они не лежали — они стояли. Виляли краями, подрагивали на границе зрения, медленно, с ленцой, дышали.
Деревня лежала как мёртвая. Это слово лучше всего описывало состояние и места и её жителей. Дома стояли, в большинстве из них горел свет — жёлтый, настороженный. При чём даже на ночь его старались не выключать. Жители не могли объяснить своего страха перед темнотой ночи. Страх был иррациональным. Никто уже и не помнил, с каких пор он стал частью их жизни.
А вот самой жизни по ночам почти не было. Даже шумные гулянки были только до наступления темноты. А дальше — сидите тихо, чтобы не призвать лихо. Ни голосов, ни криков, ни музыки, ни смеха, ни собачьего лая. Хотя собак здесь не было и вовсе. Не приживались они здесь. То задушенной найдут, то только цепь оборванную. И со временем их просто перестали заводить. Остальная живность была в безопасности. Даже лисы не приходили кур таскать.
Все словно боялись подать звук, забившись в щели и настороженно ожидая рассвета. Одни сверчки без умолку вели свою партию ночного оркестра.
Где-то внутри одного из домов, за тонкой, грязной тюлевой занавеской, кто-то кашлянул. Сухо, коротко, резко — будто поперхнулся куском собственного горла и тут же испугался звука. Звук не разогнал тишину. Он даже не тронул её. Он просто провалился внутрь, утонул в ней, как камень в болоте, лишь подняв на секунду вонючие пузыри.
— Темно, — сказал Лёшка. Слишком громко. Будто проверяя, работает ли ещё его голос.
— Ага. Может вернёмся пока не поздно?
— Зассал? Я так и знал, — с вызовом сказал Лёшка, но по мелкой дрожи, бьющей всё его тело, было видно, что сам он боится не меньше, если не больше своего друга.
— Я не зассал. Но глупо идти туда ночью одним. Сам же помнишь, что рассказывали старики.
— Да что они знают. Сказок навыдумывали, чтобы мы в лес не ходили. А там страшнее белок поди и нет ничего.
— Ну не знаю… Мне не кажется, что они врут.
Димыч шёл на полшага позади, втянув голову в капюшон так, что край тени от него шёл почти по переносице. В кармане куртки лежал крестик — бабкин, медный, затёртый до живого блеска. Он сжимал его в кулаке так, что металл врезался в кожу до стонущей боли. Но не доставал. Если достанешь — значит, признался, что боишься. А он не боялся. Так он себе говорил. С каждым шагом. Как заклинание. Которое не работает. К тому же боль отрезвляла. Напоминала о том, что ещё жив.
Справа потянулись пустые дома. Окна забиты фанерой — кривой, вспухшей от дождя, со следами старых ударов. Или чёрные, сырые провалы без стёкол, запорошённые временем.
Димке казалось, дома держатся на месте только потому, что на них смотрят. Отвернёшься — и они медленно, беззвучно оседают, проваливаются вниз, в податливую, подгнившую землю. А на их месте остаётся ровная чёрная яма. Или просто земля — гладкая, маслянистая, жирная, будто её долго, терпеливо поливали чем-то тёплым и густым.
Где-то далеко, со стороны дороги, за пределами деревни, треснула ветка. Звук прокатился по тишине — резкий, неприятный, как треск сухого сустава, который выкручивают в обратную сторону до конца, пока он не сломается.
— Слышал? — Димыч остановился, будто наткнулся на невидимую стену.
— Ветка.
— Ага. Но до посадки далековато. А в поле откуда ветки?
— Да мало ли. Обронил кто…
Они постояли, вслушиваясь. Тишина была не просто тишиной. Она была плотной, как грязная вата, которой забивают рот в морге. Но под этим слоем что-то вибрировало. Тонко, неуловимо. Сквозь неё пробивалось другое. Не звуки — что-то глубже. Вибрация в костях, в зубах. Тихий, ровный гул где-то в затылке, ниже порога слышимости.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.