- -
- 100%
- +
Олеся
Выход в реальность был не мгновенным. Сон отпускает неохотно. Мысли липнут. Вязнут. Оседают…
В какой-то момент голова чуть яснее обозначила одну мысль.
Зачем я проснулась? Который час?
Телефон охотно высветил «02:16».
Рань. В туалет не хочется. При такой жаре всё через кожу выходит.
В комнате не духота. Пекло.
Воздух стоял плотной, влажной массой, как за минуту до майской грозы. Казалось, им можно было мазать стены — липко, тяжело.
Стояла одна из тех ночей, когда небо уже пресытилось влагой, но спасительный дождь всё никак не прорвётся. Всё зависло в ожидании: облака, жара, город, мысли.
Олеся лежала на боку, прижимаясь щекой к влажной наволочке, и чувствовала, как любимая старая футболка противно липнет к лопаткам, а мокрые концы волос облепили шею.
Дышать приходилось коротко: глубокий вдох лишь усугублял попытку протолкнуть в лёгкие порцию тяжёлого, спёртого тепла. Грудь сжималась от него, как от плотно затянутого ремня.
Она лежала с закрытыми глазами и не могла понять: то ли она уже проснулась, то ли ещё не засыпала как следует. Мысли ходили по кругу, вязкие, как патока.
Было тихо, когда звук с улицы разорвал эту липкую полудрёму. Громкий, лязгающий, чужой. Звук плохо закрывающейся двери старого ржавого корыта. Когда нужно не просто подтолкнуть дверь, а приложить заметное усилие.
Ещё раз. Ещё. Силёнок маловато? Пни уже ногой.
И тут новый звук.
Олеся вздрогнула всем телом. Сухой. Нервный скрежет металла о металл. Будто изношенные шестерни коробки передач пытались пережевать, перекусить что-то твёрдое, чужеродное. Скрежет был не просто громким — в нём было что‑то неправильное, надорванное. Он пробрался в голову и застрял где-то в основании шеи.
Она почти физически ощутила эту боль машины — тупую, глухую, отдающую в кости.
Веки казались налитыми свинцом. Ресницы склеились, словно после долгой лихорадки.
Сквозь щель в неплотно задёрнутых шторах на пол падала одинокая полоса тусклого уличного света. Она прорезала тьму, выхватывая небольшое пятно потёртого линолеума, но почти ничего не освещала вокруг. Жёлтая, мутная черта на чёрном фоне. Почти как восклицательный знак, поставленный не к месту. Но внутри у девушки созрел скорее вопрос.
— Зачем так издеваться над бедняжкой? — пробормотала она пересохшими губами. Язык прилип к нёбу. — Ещё и полдома перебудил. Гад.
От собственного голоса в душной комнате стало будто теснее. Звук не разошёлся, а словно тут же утонул в горячем воздухе.
Со стоном она приподнялась на локте, заставила себя сесть. Простыня отлипла от спины с предательским, влажным шорохом. Пол оказался таким же тёплым, как и воздух в спальне. Ноги будто ступили на подогретую плитку.
Олеся прошлёпала босиком к окну, чувствуя, как влажные пятки с тихим чмоканьем отлипают от старого линолеума. Линолеум был в сетке микротрещин и помнил её ещё совсем девчонкой. Сразу после детдома она въехала сюда. И пустила корни.
Отодвинув край шторы, она прижалась лбом к стеклу. Прикосновение к оконному стеклу оказалось первым приятным ощущением с момента пробуждения. У самой рамы внутри двойного стеклопакета собралась чуть влажная плёнка конденсата.
Во дворе было темно в тех участках, куда не добивали фонари. Редкие, уставшие, они расплёскивали вокруг себя грустные круги света. Прямо под одним из них стояла машина.
Старая. Вся в пыли и разводах грязи, будто её годами не мыли, а просто возили по ней грязной тряпкой, всё больше втирая грязь в металл, как лечебную мазь от ржавчины. Грязь легла на неё как вторая кожа.
Даже с такого расстояния, а Олеся жила на четвёртом этаже, метрах в пятидесяти от машины легко угадывался контур легендарной «буханки». УАЗ. Бежевая, с едва живыми фарами. Наверняка тоже из‑за слоя грязи.
Под капотом ещё дрожало эхо недавней попытки завестись. Олеся на секунду задержала дыхание, прислушалась.
Кх‑кх‑кх.
Снова этот хриплый, стариковский кашель. Сухой, надрывный треск изношенной коробки передач, дёргающийся рывками, будто кто‑то пытался силой вклинить не ту передачу. Звук был настолько неприятным, что от него хотелось закрыться руками, как от режущего глаза свет. Он царапал по нервам — резкий, упорный, злой.
Машина дёрнулась, чуть повела кузовом вперёд‑назад и снова замерла.
В салоне было темно, если не считать маленький огонёк, мелькающий по стеклу как испуганный светлячок. Водитель явно курил. Огонёк то вспыхивал ярче, когда он затягивался, то гас, ускользая в темноту. В эти короткие мгновения оранжевый свет рельефно выхватывал у него часть лица, но было слишком далеко, чтобы рассмотреть детали. Было видно лишь резкие, нетерпеливые движения рук, размахивающих в тесном пространстве кабины, да удары кулаком по рулю.
Фантазия Олеси мигом дорисовала картинку: худой, угрюмый, небритый, с всклокоченными волосами. Обязательно с сальными прядями на лбу.
Пусть будет такой. Неприятный. Как персонаж из детских мультиков, которые издеваются над бедными животными. Злодей, одним словом.
Где‑то в груди, под солнечным сплетением, странно шевельнулось, когда коробка снова завыла:
Кх‑кх‑кх‑кх!
На этот раз звук получился особенно нервным — будто железо скрипело зубами. Машина дёрнулась на месте ещё резче, но так и не завелась. В ночной тишине улицы этот кашель звучал особенно громко, чужеродно.
Олеся поёжилась, хотя в комнате было невыносимо жарко.
— Ну что ж ты, а, — пробормотала она почти сердито, глядя на издыхающий под фонарём автомобиль. — Какого хрена ты не ремонтируешься, а? Ты же всю улицу перебудишь. Смотреть противно. Да и машинку жалко. Сам не заботишься — отдай в хорошие руки. Или на покой отправь. Бедняжка явно это заслужила.
Собственное ворчание успокаивало.
Наконец, что‑то щёлкнуло. Машина затихла.
Олеся ещё немного постояла у окна, глядя на этот обшарпанный раритет, который только что бился в судорогах.
Тяжёлая, ватная тишина снова медленно забилась в уши, занимая своё положенное место. В какой‑то момент Олеся поймала себя на мысли, что вслушивается в молчание. Не скрипнет ли ещё раз эта кучка старого металла внизу. Это дурацкое, необъяснимое желание — услышать скорее ещё раз раздражающий фактор, чтобы точно убедиться, что всё закончилось, чем попытаться расслабиться и быть опять разбуженным. Нужна точка, финал. Подтверждение.
Но ничего. Двор застыл, как картинка.
Олеся постояла ещё секунд десять, пока глаза бесполезно пытались привыкнуть к темноте, и побрела на кухню.
Не включая свет, нащупала на столе знакомым движением ручку старого чайника. Металл был чуть тёплым. Она налила в кружку воды, отхлебнула стоя прямо у раковины, сосредоточившись только на глотках.
Вода была тёплой, отдавала старыми трубами и хлоркой. Хлорка слегка драла пересохшую глотку. Влага так и не принесла облегчения. Тяжесть в груди никуда не делась.
Возвращаясь в спальню, она по привычке остановилась у соседней двери. Приоткрыла её — петли издали тихий, знакомый скрип, который Олеся уже давно не замечала. Скрип был частью квартиры, как трещина в потолке или скол на кафеле.
В комнате брата было темно, лишь окно с лёгкими шторами обрисовывало на кровати крупный, скомканный под одеялом силуэт. Свет с улицы делал по краям этого силуэта мягкое, расплывчатое свечение.
— Как ты можешь так спать… — еле слышно выдохнула она скорее с нежностью, чем с раздражением. — Под тобой же, наверное, уже лужа пота. Фу. Балбес.
Он часто так спал. Даже зимой. С головой под одеялом, как будто мир можно было выключить, просто натянув на себя плотную ткань. Она не понимала, как можно дышать в таком коконе, но для него это было нормально. Свой странный, упрямый способ укрыться от всего.
Иногда, когда было особенно плохо — когда не хотелось вспоминать детдом, или тех, кто не захотел их забрать, — вечером он так же залезал под одеяло, а она садилась рядом и слушала его дыхание. Ровное, тихое, раздражающе спокойное. Почему‑то это успокаивало её саму.
Сейчас из‑за периодически чихающей и рычащей машины на улице она ничего не смогла услышать из комнаты. Тот самый скрежещущий кашель, где‑то там, за стенами, вернулся, пока она была на кухне.
Но будить его она не хотела. Его тело — его дело. Не маленький уже. Уже пятнадцать как-никак. Сам разберётся, холодно ему или жарко.
Она тихо потянула дверь на себя. Скрип снова мягко прошёлся по нервам, но уже привычно, почти ласково.
Спать. Надо просто пойти и доспать эту ночь. Добить её до утра.
Она вернулась в спальню, легла на бок, уткнулась щекой во влажную подушку. С первого же касания наволочки к коже стало понятно: прохладней не стало ни на градус. Но голова всё равно охотно провалилась в эту липкую яму.
Глаза слипались, веки тяжелели, и уже на самом краю сна, — почти там, где начинаются тягучие, тёплые обрывки несостоявшихся снов, — звук с улицы слегка поменялся.
Рычание. Низкое, злое, корявое, как будто изношенное железо наконец‑то поддалось и с трудом встало на ход. И знакомый трескучий скрежет. Сухой, рваный, с характерным металлическим хрустом, будто железное горло забилось песком.
Олеся вздрогнула, всё ещё не открывая глаз. Это опять её. Та же самая коробка, тот же кашель. Но сон уже схватил её, потянул вниз, в свои тёплые, тяжёлые слои, как густое болото.
Рычание послушно начало удаляться. Вязкий гул мотора постепенно таял, растворяясь в ночи. Скрежет коробки ещё пару раз дёрнулся, где‑то в глубине квартала — и стих.
«Ну наконец‑то… Вали уже», — успела подумать она.
Олеся выдохнула — кажется, уже во сне — и провалилась окончательно.
Олеся
Утро наступило не просто рано — оно вломилось в комнату без стука, грубо разорвав тяжёлый, вязкий, как болотная жижа, сон.
Олеся открыла глаза и тут же со злым шипением зажмурилась, до скрипа стиснув зубы. Прямой солнечный свет бил сквозь щель в шторах с безжалостностью допросного прожектора.
Ночью не задёрнула эту чёртову штору до конца. Дура.
Голова гудела с недосыпа, тело казалось чужим и неповоротливым. Любое движение давалось через усилие.
Но утренний ритуал был выверен годами и отточен до автоматизма — идеальный способ не включать мозг раньше времени.
Турка. Спичка. Голубой венчик газа. Глухой звон ложки о стенки.
Кофе нужен был чёрный, злой, оставляющий на дне кружки густой, как мазут, осадок. Чай со своими мягкими травяными нежностями казался ей утренней насмешкой. Утром ей был нужен удар по нервной системе, как пощёчина.
Сняв турку с огня, она плеснула в чёрную жижу холодного молока из пакета. Примерно столько же, сколько было и самого кофе. Лёгкий пар поднялся над кружкой, пахнул горечью и чем‑то обнадёживающим.
Она стояла у распахнутого настежь окна на кухне. Пила кофе. Смотрела во двор.
Хороший, солнечный денёк намечался. Ночью видимо всё же срывался дождик. Кое-где виднелись тёмные пятна. Луж не было, но намёки на воду остались.
Под окнами дремали машины, рыжая кошка на лавочке, поджав лапы. Где‑то хлопнула чужая дверь, кто‑то спустился по лестнице, громко стуча каблуками. Обычный, до зевоты банальный день.
Впрочем, в картине мира Олеси «обычный» никогда не значило «плохой». Отсутствие дурных новостей — это уже хороший день. День, который можно прожить как есть, без драм и сюрпризов.
Она допила кофе в несколько крупных глотков. Горячая жидкость обожгла язык, но в голове стало немного яснее. Тяжесть в груди чуть отступила, превратившись в терпимый, знакомый фон.
Кружка с обиженным звоном ударилась о раковину. Металл звякнул, как маленький колокол. Олеся даже этот звук знала наизусть и была к нему готова.
— Так, герой, подъём, — пробормотала она себе под нос на автомате, ещё до того, как вышла из кухни. Это тоже был ритуал: сначала проговорить, потом зайти.
Она пошла будить брата.
— Эй! Соня, — громко, с привычной наигранной бодростью бросила она, толкая дверь его комнаты плечом. — Школу проспишь. Давай, новый день ждёт великих свершений.
Ответа не последовало. Только пылинки лениво танцевали в столбах света, падающих по краям шторы, и жужжал на кухне старый холодильник.
Олеся шагнула внутрь, подошла к кровати и привычным, размашистым движением откинула край одеяла. Ожидая увидеть под ним его смешно торчащий локоть или привычно сжатую в кулак руку у лица.
Под тканью никого не было.
Там лежал скомканный ворох одежды. Джинсы, затасканное до катышков серое худи, пара свёрнутых футболок — всё было составлено в продолговатую кучу. Так, чтобы в темноте или при беглом взгляде с порога казаться спящим, подвернувшим под себя колени, телом.
Вчера ночью, в полутьме, именно так это и выглядело.
Тишина в комнате как будто мгновенно поменяла свой состав. Стала тяжёлой, ватной. Воздух сгустился до состояния киселя.
Олеся смотрела на этот жалкий, пустой панцирь из старых вещей, и её взгляд скользил по ним, не находя за что зацепиться. Кучка одежды. Ничего больше. Но вчера здесь был он. Должен был быть.
В голове вдруг сделалось пронзительно, звеняще пусто. Мысли обрезало, как ножницами. Лишь где‑то глубоко, под самыми рёбрами, гулко и одиноко ударило сердце — один раз, громко, больно.
Потом ещё.
Она резко развернулась. Босые ноги зашлёпали по коридору.
Ванная — нараспашку. Сухие полотенца ровно висят на своих местах. Коврик у ванны сухой. Запаха зубной пасты и мыла нет. Никаких свежих, следов или разводов.
Туалет открыт. Всё так же, как всегда. Щётка стоит в стакане под тем же углом. Крышка опущена. Ничего, за что можно зацепиться.
Прихожая…
В углу на коврике валялись его любимые, убитые в хлам кроссовки, от которых всегда несло болотной сыростью. Эти кроссовки он таскал даже зимой, пока она не запрещала. Они были здесь. Там, где и должны были быть.
А осенние высокие кеды?
Олеся упала на колени, шаря руками под банкеткой. Пыль ударила в нос. Кед не было. Ни на полке, ни под вешалкой, ни в привычном хаосе его вещей.
Совсем.
Она рывком поднялась, бросилась в свою комнату. Телефон. Экран никак не хотел попадаться под пальцы. Трясущимися руками она всё‑таки схватила его, вбила знакомый номер почти на автомате.
Звуки вокруг стали тихими, ватными, как под водой. Она прошла обратно в комнату брата на негнущихся ногах.
Три долгих секунды тишины — глухой, пустой. Затем в ухо ударил мёртвый, пластиковый голос оператора:
«Абонент временно недоступен…»
— Чёрт, — выдохнула она, и это слово не имело ни силы, ни смысла.
Взгляд заметался по комнате, как бешеная муха. Наткнулся на стол.
Там тускло поблёскивал пластиком полуоткрытый ноутбук. Крышка чуть приподнята, в зазоре виднелось слабое, еле уловимое свечение. Маленькая полоска искусственного света в этой уже чужой комнате.
Олеся потянулась к нему. Пальцы дрожали так, что на секунду крышка чуть не выскользнула. Она откинула её вверх.
Экран тут же вспыхнул холодным, резким светом, больно ударив по глазам. Гулко загудел кулер. По центру рабочего стола висел белый квадрат открытого «Блокнота».
Там, чёрным по белому, крупным, жирным шрифтом было набрано:
«Прости. Люблю. Должен идти».
Всего три фразы. Три коротких удара.
Воздух в комнате закончился. Он будто вышел через щели в окне, просочился в подъезд, растворился в солнечном дворе.
Олеся сделала короткий, судорожный вдох, но лёгкие словно склеились изнутри. Грудь прожгло. Какая‑то глупая шутка? Дурацкий квест? Он никогда бы не оставил такой стерильный, книжный текст на экране.
Не его это слова. Не его тон.
Он писал иначе. Писал: «сорри», «скоро вернусь», «донт ворри». Мог оставить на столе записку на клочке тетрадки, с какими‑то стрелочками и рожицами. Но вот так — ровно, официально, с точками в конце… Нет.
Найду — прибью мелкого. Разыгрывать меня удумал.
Мысль вспыхнула автоматически, по старой схеме. Но за ней не пришла привычная волна раздражения. Вместо этого что‑то тяжёлое и холодное медленно поднялось из глубины и встало за спиной, положив ледяную ладонь на затылок.
Она дико оглянулась на дверцу шкафа, словно ожидая, что Никита сейчас с хохотом вывалится оттуда, довольный своей идиотской шуткой. Или вынырнет из‑под кровати, застряв башкой в пыли. Или выскочит из коридора с телефоном наперевес, снимая её реакцию.
Но квартира за её спиной молчала с глухим, гробовым равнодушием бетонной коробки. Никаких смешков, никаких торопливых шагов, никаких «да расслабься ты, дурёха…»
Квартира была пуста, и чутьё кричало ей об этом во весь голос. Всё, что жило в этих стенах, кроме неё, — исчезло.
Лицо обдало жаром, словно она заглянула в открытую духовку. Одновременно кожу на затылке и по спине закололо тысячей мелких раскалённых игл. Ноги стали ватными.
Пиксели на мониторе, казалось, начали расплываться. Белое поле текста слегка двинулось, словно поплыло.
Это не сон.
Эта мысль была простой, как удар. Это происходит наяву.
Олеся медленно, на совершенно деревянных ногах отступила на шаг назад. Колени подогнулись, и она тяжело осела на кровати, прямо на одежде, изображавшей всю ночь её любимого, единственного брата. Ткань под ней жалобно прошуршала.
Она смотрела на слепящий квадрат экрана, на эти три чужие предложения, и дышала всё чаще и чаще — короткими, рваными рывками, пытаясь протолкнуть воздух сквозь вставший в горле ком.
А по краям зрения уже начали неотвратимо расползаться жирные чёрные пятна, как чернила по мокрой бумаге. Комната сужалась, как воронка, сливаясь в одну точку — белый квадрат на экране ноутбука.
Прости. Люблю. Должен идти.
Буквы чуть дрогнули. Всё окружающее начало рушиться.
Никита
Никита проснулся сразу.
Не постепенно, не с той обычной утренней путаницей, когда ещё можно лежать с закрытыми глазами и пытаться вспомнить, что снилось. Глаза открылись сами. Сердце ударило где-то высоко, почти в горле. Он резко сел на кровати, сминая под собой одеяло.
Комната была чужая.
Большая. Светлая — в окно лезло серое утро, ещё не солнце, а только его обещание. На стенах висели выцветшие обои с мелкими бледными цветами. У дальней стены стоял старый полированный шкаф, широкий, тёмный, с мутным зеркалом на дверце. Рядом — комод. На комоде фарфоровая ваза без цветов, стопка книг, маленькая настольная лампа с зелёным абажуром.
У окна стоял письменный стол.
На нём — ровная стопка чистой бумаги, стакан с карандашами, закрытая чернильница. Ни одной случайно брошенной вещи. Но всё покрыто тонким слоем пыли, которую было видно даже отсюда.
Комната не была бедной. Но и уютной её назвать не получалось. Здесь всё выглядело так, будто хозяин знал цену вещам, но не видел смысла их любить.
Мальчик медленно опустил ноги на пол.
Подошвы коснулись холодных досок.
Он был в той же футболке, в которой лёг спать. В носках. Один носок сполз с пятки, и почему-то именно это показалось самым неправильным. Дома он всегда снимал носки перед сном. Всегда. Олеся ворчала, что он разбрасывает их где попало, а он отвечал, что это не разбрасывание, а свободное размещение предметов в пространстве.
Мысль мелькнула — и тут же оборвалась.
Дома.
Он. Ложился. Дома.
В своей комнате. На своей кровати. За стеной спала Олеся. На столе остался любимый ноутбук, со свёрнутой игрой, которую он собирался доиграть утром. За окном гудели редкие ночные машины. Было жарко. Душно. Он долго ворочался, потом вроде бы уснул.
А теперь…
— Олеся? — тихо позвал он.
Голос прозвучал не так, как должен был. Слишком тонко. Слишком далеко.
Никто не ответил.
Он сглотнул.
— Олеся?
Тишина.
Дом стоял неподвижно. Не скрипел, не дышал трубами, не гудел холодильником. Даже за окном не было слышно ни машин, ни людей, ни собак. Только где-то внизу, за стеной, ровно и настойчиво капала вода.
Кап. Кап. Кап.
Мальчик встал. Хотел подойти к двери, но из коридора донёсся звук.
Шаг. Потом ещё один.
Деревянная лестница негромко, с натужным скрипом принимала чей-то вес. Шаги шли снизу. Медленно. Без спешки. Человек поднимался так, будто делал это много лет подряд и точно знал, какая ступень прогнётся под ногой, какая отзовётся сухим треском, а какая промолчит.
Мальчик попятился. Упёрся коленями в кровать. Шаги становились ближе.
Тяжёлые. Уверенные.
Не старческие — нет. Просто человек был крупный. Грузный. От его движения лестница жаловалась коротко, обречённо, но он не обращал на это внимания.
На пороге появилась тень. Потом — мужчина.
Он был высоким, широким в плечах, с тяжёлой шеей и коротко стриженными волосами, в которых уже пробилась седина. На нём были простые тёмные брюки, чистая рубашка с закатанными рукавами и старый, но аккуратный жилет. В одной руке он держал металлический поднос.
На подносе стояла тарелка с едой.
Несколько кусков хлеба. Варёное яйцо. Что-то похожее на картошку. Кружка с водой.
Мужчина вошёл в комнату. Даже не посмотрел на мальчика. Он прошёл к столу, поставил поднос. Металл тихо звякнул о дерево. Потом поправил кружку, чтобы та стояла ровно по краю стола, и разгладил ладонью салфетку под хлебом.
Мальчик вжался в изголовье кровати.
Ему хотелось спрятаться. Под одеяло, за шкаф, куда угодно. Но тело не слушалось. Он мог только смотреть, как мужчина двигается по комнате — спокойно, буднично, будто пришёл не к незнакомому ребёнку, а в пустую спальню поставить завтрак.
— Где я? — спросил мальчик.
Мужчина не ответил.
Он наклонился к комоду, проверил что-то взглядом. Ровно ли стоит ваза. Закрыта ли дверца. Потом повернулся к выходу.
— Эй, — голос сорвался. — Вы кто?
Мужчина остановился.
Не сразу. Сделал ещё полшага — и только потом замер в дверном проёме.
Мальчик задержал дыхание.
Сейчас он обернётся. Сейчас скажет, что это ошибка. Что Олеся внизу. Что его привезли не туда. Что всё можно объяснить.
Мужчина действительно чуть повернул голову.
Но посмотрел не на него.
На окно.
— Поешь, — сказал он наконец.
Голос оказался негромким. Ровным. Уставшим. Не злым и не добрым. Просто голосом человека, который сказал то, что считал нужным.
— Я домой хочу, — прошептал мальчик.
Мужчина ничего не ответил.
— Где Олеся?
Тишина.
Мальчик почувствовал, как внутри медленно поднимается что-то горячее и колючее. Не слёзы ещё. Пока только страх, который ищет выход и не находит.
— Вы меня забрали? — спросил он уже громче. — Зачем? Что я сделал?
Мужчина вышел в коридор.
— Подождите!
Он вскочил с кровати и сделал два быстрых шага к двери. Мужчина обернулся. И на этот раз посмотрел прямо на него. Глаза у него были обычные. Серые, чуть усталые. Не пустые. Не безумные. Не злые.
От этого стало хуже. В них не было ни жалости, ни удовольствия, ни даже раздражения. Только спокойное, деловое безразличие.
Так смотрят на вещь, которую нужно оставить на месте до вечера.
— Не шуми, — сказал мужчина.
Потом он прикрыл дверь. Не захлопнул. Не повернул ключ демонстративно. Просто закрыл её мягко, почти осторожно.
Щёлкнула защёлка.
Мальчик подбежал, дёрнул ручку. Дверь не поддалась. Он дёрнул сильнее. Потом ещё. Дерево глухо отозвалось под ладонью.
— Олеся! — крикнул он.
Голос ударился о стены и вернулся к нему слабым, чужим эхом.