- -
- 100%
- +
– Да, – ответила она. – Я входила.
– И прикасалась к Формам, – добавила Леди Синна. В её голосе не было ни гнева, ни сострадания. Только усталое раздражение человека, которому испортили сложную работу.
– Прикасалась, – кивнула Мирия.
– Одна из сфер… – Настоятель поморщился, будто говорил о трещине в алтаре, – …погасла.
В зале на миг стало тише.
Не потому, что это была невосполнимая утрата – такие вещи случались. Но потому, что тот, кто это сделал, сейчас стоял перед ними.
– Что ты чувствовала, когда… – начал один из Певцов, но Леди Синна перебила:
– В Зал Душ ходят по чьему‑то зову. Тебя не звали. Почему ты решила, что можешь вмешиваться?
Мирия подняла глаза.
– Потому что каждый день вижу, как Песнь ломается, – сказала она. – И не могу не спрашивать: никакого ли вмешательства до этого не было? – Она посмотрела по кругу. – Хор сидит в Темнице и делает с Сердцем, что хочет. Мара лежит в Обители, пока её Сила уходит по капле. Писцы наверху уже пишут, что мир «слабый свиток». Но меня от всех этих дверей «держат подальше». – Она сжала кулаки. – Я… хотела хотя бы посмотреть, как всё это выглядит с начала. Откуда вы берёте тех, кого потом отправляете в мир умирать за чужие ошибки.
Тишина стала плотнее.
Настоятель закрыл глаза на миг.
– Откуда ты знаешь про Темницу, дитя? – настороженно спросила леди Синна.
– Она – не ребёнок, – спокойно вставил Терон. – И не «простая душа». Она – «та, через чью Песнь мы ещё можем достучаться до Сердца».
Леди Синна сверкнула глазами:
– Ты оправдываешь её? После того, как она погасила одну из сфер?
– Я объясняю, – поправил он. – Погасла не Форма. Погасла запись. Душа пойдёт другим путём. – Он посмотрел на Мирию. – Вопрос – каким.
– И это ты называешь «объяснить»? – рявкнул другой Певец. – Девочка лезет в самые хрупкие узлы без подготовки и без спроса.
– А вы… – внезапно перебила Мирия, удивляясь собственной наглости, – …лезли в Сердце просто потому, что Трое вам позволяли? – Она посмотрела на них. – Вы ставите руны, закрываете ходы, выравниваете Формы. Кто‑нибудь из вас, когда‑нибудь спрашивал разрешение у Писцов? У самого Сердца?
Несколько человек поморщились, словно она ударила по ноющему зубу.
– Мы действуем по уставу, – холодно сказал один.
– Устав писали боги, – парировала она. – И где они?
Настоятель поднял руку, осаживая спор.
– Хватит, – сказал он. – Мы здесь не для того, чтобы переливать вину друг на друга. – Его взгляд стал тяжёлым. – Мирия. Обитель не справляется. Это мы знаем. Ты хочешь помочь. Это… – он чуть усмехнулся, – …честнее, чем закрывать глаза.
Она ждала «но».
Оно не заставило себя ждать.
– Но, – продолжил он, – ты не понимаешь пока, «чем» платишь. Любое твоё движение – меняет узлы, которые мы годами держали как могли. – Он кивнул Леди Синне. – Мы не можем позволить тебе и дальше ходить туда, куда мы и сами ни разу не спускались.
– И что вы сделаете? – спросила она. – Запрёте меня в келье? Прикажете не думать?
– Запретим тебе спускаться ниже этой галереи, – отрезала Синна. – Пока мы не будем уверены, что ты не разломаешь всё одним жестом.
– Вы уже «не уверены ни в чём», – тихо сказала Мирия. – И в себе – тоже.
Это было, пожалуй, самое дерзкое, что она когда‑либо говорила.
Совет не стал выкрикивать приговор.
Они смотрели на неё долго. Кто‑то – с укором. Кто‑то – с усталостью. Кто‑то – с плохо скрываемой надеждой: «может, у неё получится то, на что мы сами не решились».
– Иди, – наконец сказал Настоятель. – В свою келью. Пока.
Слово «пока» прозвучало так же, как из уст Терона, когда он говорил о Малом Круге.
***
Терон догнал её уже в коридоре.
– Ты гордишься собой? – спросил он без привычной усмешки.
– Нет, – ответила она. – Я… понимаю, что сделала глупость. – Она посмотрела на него. – Но, если бы я это не сделала, думала бы теперь, что схему можно исправить, просто сидя в библиотеке.
Он кивнул.
– На этом уроке ты поняла главное, – сказал он. – Любое твоё движение «откликается». Души, Формы, Темница, Писцы – всё слышат.
– А ты? – спросила она. – Ты слышишь?
– Я? – он вздохнул. – Я давно уже только слышу. Делать мне уже почти ничего не позволено. – Плечи его едва заметно опали. – Поэтому я и толкаю тебя. Не от хорошей жизни.
Они остановились у окна‑щели.
За ним виднелась полоска серого неба. Где‑то там, за Куполом, Писцы ещё решали, вырвать страницу или дать Мосту поиграть с чернилами.
– Они не отпустят тебя, – тихо сказал он. – Ни Совет, ни Обитель, ни те, кто выше. Они будут пытаться держать тебя здесь, пока можешь петь «как положено».
– А я не могу, – прошептала она.
– Знаю, – кивнул. – Потому что под этим мрамором ты уже слышишь «мотив другой Песни». – Он посмотрел ей в лицо. – Пора.
– Пора что? – сердце кольнуло.
– То, чего Обитель боится больше всего, – ответил он. – К тому, что ты уйдёшь.
***
Ночь в Обители не была тёмной.
Даже когда гасили свечи и затихали песнопения, стены хранили остаточный свет. В жилах мрамора шёл слабый, ровный огонёк, чтобы души, блуждающие в Залах, не заблудились.
Мирия сидела на краю кровати, одетая.
Перед ней – небольшой свёрток: сменная одежда, несколько листов пергамента, маленький нож, мешочек со снедью на пару дней и немного воды – всё, что она могла назвать «своим». Амулет с маленьким знаком Мары висел на шее и казался тяжелее обычного.
«Я правда это делаю?»
Мысль была не столько сомнением, сколько удивлением.
За дверью стояла тишина. Лишь изредка слышались мягкие шаги ночной стражи. Где‑то вдали – глухой, ленивый звук: меняли караул у более важных дверей.
Она поднялась.
Подошла к стене, провела рукой по камню.
– Прости, – почти беззвучно сказала она Обители. – Я не против тебя. Я… против того, что ты закрываешь глаза.
Камень, разумеется, не ответил.
Но ей показалось, что под пальцами прошла та самая лёгкая дрожь, которую она уже научилась узнавать: Сердце.
Коридоры в это время были пусты.
Она шла не прямым путём.
Не к главным воротам, не к парадным лестницам. Терон показал ей, когда‑то схему «старых ходов»: тех, которыми, когда‑то ходили Первородные, пока Обитель не научила людей "умирать". Теперь в неё путь открыт лишь их душам.
Сейчас эти ходы заперты рунами.
Но, не для тех, кто знает, «какую ноту сдвинуть».
У одной из боковых дверей она остановилась.
Небольшой, неприметный проём, который служители чаще всего обходили стороной – привыкли считать его «ненужным». На камне – старый, почти стёртый знак: круг, перечёркнутый кривой линией.
– Это… – вспоминала она слова Терона, – …место, где стены Обители соприкасаются с тем, что вне её Песни. Когда‑то через неё ходили Первые, за очищением. Теперь этими ходами никто не пользуется.
Она подняла руку.
Руна, которую он показал ей в библиотеке под видом «абстрактного примера изменения ноты», сама всплыла в памяти.
– Ты знаешь, что делаешь? – спросил тот же внутренний голос.
– Нет, – ответила она честно. – Но хуже, чем ничего, уже не будет.
Она начертала знак.
Камень дрогнул.
Не сильно – будто древний механизм, забывший о своём назначении, попытался вспомнить. Потом с хрипом, скрипом отъехала внутрь панель – открывая узкий, тёмный ход.
Из него пахнуло реальной, непривычной ночной прохладой.
Не очищенным воздухом Обители, не выверенным сквозняком. Сыростью, землёй, травой. И ещё – очень слабым, но явным запахом: «Скверны».
Она вздрогнула.
– Дальше… – прошептала, – …другой мир.
***
Она шагнула в темноту.
Ход оказался уже, чем коридоры Обители. Стены – сырее. Камень под ногами хлюпал старой водой, а не хранил выверенное тепло. Запах здесь был совсем другим: влажной земли, плесени, старых корней. Никакого воска, никаких трав.
Через несколько десятков шагов свет, просачивающийся из трещин Обители, остался позади. Впереди была только слабая, серая полоска – выход под склоном холма, чёрные силуэты редких деревьев и полоска чужого неба.
Мирия оглянулась в последний раз.
За её спиной камень уже стал просто камнем. Обитель не отзывалась, не звала, не пыталась удержать. Только где‑то очень глубоко под подошвами всё ещё шёл знакомый глухой удар Сердца.
Она поправила на плече сумку, втянула холодный воздух – резкий, с привкусом сырого ветра – и пошла прочь, не оглядываясь.
***
Когда её шаги стихли в зарослях, тень отделилась от стены старого хода.
Кто‑то стоял в том самом месте, где мрамор Обители соприкасался с живой породой, прислонившись плечом к шву. Плащ сливался с темнотой, лицо было скрыто капюшоном. Лишь рука, обнажённая до запястья, на мгновение вышла из тени – тонкая, жёсткая, с узкими пальцами.
Он слушал не её шаги – «ритм» под ногами. Как меняется удар Сердца, когда из‑под купола уходит та, кого оно уже отметило.
– Поздно прятать трещины, – негромко сказал он в пустоту.
Камень, разумеется, не ответил.
Тень развернулась и растворилась в темноте леса. Снаружи, под чужим небом, одна девочка впервые шла по земле без Песни Обители над головой.
А мир – тот самый, который Трое, когда‑то нарисовали кругом на полях свитка, – сделал ещё один тихий надлом в сторону неизвестного.
Где‑то под ногами снова мягко, но отчётливо ударило. Сердце. И в этом ударе было: трещим.
***
В Обители пропажи не случались.
Если ребёнок терялся в деревне, его находили у реки или в амбаре. Если пропадал служитель в городе, его искали в тавернах. В Обители же считалось, что, пока над головой держится мрамор и Песнь, исчезнуть «некуда».
Поэтому утром никто не подумал, что леди Мирия именно «исчезла».
Сначала – просто не пришла в зал к привычному часу. В расписании занятий её нота стояла там же, где всегда: «Терон. Урок о Кругах. Третья стража». В кельях служки шуршали, собирая воду и свитки, кто-то шёпотом пересказывал вчерашние сны. Певцы привычно проверяли списки тех, кто должен был явиться в Зал Душ, в библиотеку, к витражам.
Имя «Мирия» светилось на свитке тонкой, аккуратной чертой – как всегда.
К обеду нота не прозвучала ни в одном из залов.
Хранитель переходов – тот самый сухой человек, который всю жизнь следил, кто и куда входит, – встал у своей стены с линиями и почувствовал, как по коже побежали мурашки. По мрамору тянулось множество тонких светящихся нитей – следы ходов. Каждый знак, обозначавший ученика или Певца, тянул за собой мягкий след: «здесь был, туда пошёл».
След Мирии был особенным.
Он шёл от кельи к залу, где они вчера с Тероном смотрели на кристаллическую сферу, потом – к Залу Новорождённых, потом – к Покоям Мары. Дальше – к боковому коридору, который вёл к старым ходам.
И там обрывался.
Не возвращался ни к витражам, ни в келью, ни к столам.
– Может, запись потускнела, – пробормотал Хранитель, проводя пальцем по свитку. Нить не вспыхнула, как бывало при простых ошибках. Её просто не было.
Он сходил к её двери.
В келье пахло вчерашним днём: чуть подсохшими чернилами, камнем, который ещё хранил тепло чужих шагов, и свитком, оставленным на столе раскрытым. Подушка на постели была гладкой. Амулет Мары отсутствовал.
– Она ушла не спать, – тихо сказал он одному из младших Певцов. – И не вернулась.
Через час об этом уже знал Совет Обители.
***
Зал Совета не любил суеты.
Он был выстроен без витражей – только мрамор, стол, каменная тишина. Здесь не пели. Здесь предпочитали говорить мало.
Настоятель Миран сидел, чуть склонившись вперёд. Белые волосы спадали на плечи, глаза казались тяжелее, чем обычно. Леди Синна держалась прямо, как отточенный клинок: руки на коленях, губы сжаты в тонкую линию. Терон стоял чуть в стороне, опираясь ладонью на посох, как на ещё одну ноту.
– Нити не врут, – закончил доклад Хранитель. – Она вышла через старый ход. Дальше – пустота.
– Ход был опечатан, – сухо напомнила Синна. – Словами, рунами, песнями. Откуда у неё нота доступа?
Терон не отвёл взгляда.
– Из моих рук, – сказал он спокойно. – Я показал ей знак. – Плечи его едва заметно дёрнулись. – Не сказав, куда именно ведёт.
В зале стало ещё тише.
– Ты сознательно открыл перед ней дверь, – произнёс Миран. В голосе не было грома – только усталость человека, который и сам всё понимает, но вынужден задать этот вопрос. – Почему?
– Потому что видел, – ответил Терон, – что, если не откроем мы, откроют другие. – Он кивнул в сторону витражей, невидимых отсюда, но всегда присутствующих в его речи. – И тогда она пойдёт туда, куда велят, а не туда, куда ей нужно. Либо Темница позовёт, либо Писцы – какая, в сущности, разница, если её Песнь всё равно сведут в одну строку?
Леди Синна вспыхнула глазами:
– Ты осознаёшь, чем рискуешь? Девочка не просто «видит сны». Она уже была в Зале Новорождённых без разрешения, одна. Она гасит Формы одним касанием. А теперь ещё и ушла из-под нашего Купола.
– Если бы она осталась, – мягко возразил Терон, – её бы рано или поздно позвали в те залы, куда и мне вход перекрыт. – Он чуть усмехнулся уголком рта. – И там, за закрытыми дверями, её бы всё равно использовали. Только уже не так, как она сама выбрала бы.
Миран поднял руку, осаживая их.
– Спор о вине оставим на потом, – сказал он. – Сейчас важнее, что делать дальше. – Он перевёл взгляд на Хранителя. – Ты уверен, что нить обрывается у старого хода?
– Да, лорд Миран. Дальше – только белый камень. Старые каналы не отслеживают тех, кто вышел за стену. Для этого нужны… другие уши.
«Хранители» и «Мечи» в Обители редко называли вслух. Но все понимали, о ком речь.
Синна чуть сжала пальцы.
– За стенами такая Песнь… – произнесла она осторожно, – станет приманкой. Для тех, кто ищет чудо. И для тех, кто ищет повод.
– И для тех, и для других – да, – кивнул Миран. – В деревне её легко назовут ведьмой или святой. В наших храмах – искушением. – Он помолчал. – Хуже всего будет, если первыми до неё доберутся Мечи.
Терон чуть склонил голову.
– Или если первыми до неё доберутся Писцы, – добавил он не громко.
Эта мысль в зале повисла, как холодный сквозняк.
– Они и так уже знают, – продолжил он. – Там, где свитки, редко упускают строки, которые сами вписали. – Он посмотрел на Настоятеля. – Мы можем послать весть наверх и честно признать: Мост ушёл из-под нашего свода. И можем… промолчать о деталях.
Леди Синна резко обернулась:
– Ты предлагаешь скрыть от них, что она была в Зале Новорождённых? Что видела Формы? Что уже чувствует Сердце?
– Я предлагаю не подталкивать их перо к краю страницы быстрее, чем это делает сам Мирр, – ответил Терон. – Одно дело: «Мост ушёл». Другое – список всего, что она успела натворить под нашим куполом.
Миран долго молчал.
Где-то глубоко, под мрамором, Сердце ударило – глухо, упрямо. В этом ударе слышалась та самая новая нота, тонкая, как волос, тянущаяся от Мары к чему-то ещё.
– Хорошо, – сказал наконец Настоятель. – Мы сообщим наверх, что дочь Мары ушла из Обители без разрешения. – Пальцы его сжались крепче. – И что мы… не смогли её удержать.
Он смотрел не на Терона – на свод.
– Мы не будем перечислять, где именно она была. Пусть сами считают трещины.
Синна хотела ещё возразить, но сдержалась. Слова «не смогли удержать» были для неё тяжелее «ушла».
– И что с Тероном? – спросила она холодно. – Он сам признаётся, что дал ей ключ.
– Терон уже слишком давно живёт с ответами, которые нельзя выкрикивать на Совете, – устало сказал Миран. – Наказывать его сейчас – всё равно что выбить подпорку из-под треснувшего свода.
Терон усмехнулся краем рта.
– Я уже наказан, – сказал он. – Тем, что знаю, куда она теперь пойдёт. И тем, что не смогу ей там помочь.
Он вышел из зала последним.
В коридоре он остановился у знакомого витража.
Мара’Аррия над Кругом, Вал’Аллариэль, Хор’Аррес. Золотые линии. Трещины в стекле, идущие от рук Мары к самому Сердцу, в последнее время стали ещё заметнее. Но сегодня Терон увидел то, чего не замечал вчера: в глубине зелёного сегмента, под самым сводом, тонкая ниточка стекла пошла в сторону, которой в первоначальном рисунке не было.
Микроскопическая, но своя.
– Ты уже там, – тихо проговорил он. – Где мы даже мысленно боимся бывать.
Где-то в глубине мрамора, под залами, под библиотекой, под Залом Новорождённых, Сердце снова мягко ударило. И в этом ударе был новый оттенок: кроме привычного «живём» – лёгкое, почти неслышное «сопротивляемся».
Глава V. Андрогаст в крепости
«Камень помнит только то, что в него вбили.
А Хранитель – то, что не смог
сам добить»
Андрогаст
***
Север бил в стены, как пьяный в дверь, где ему больше не рады.
Ветер ревел, выл, шёл порывами, таская по небу клочья серой ваты. Снежная крупа летела пригоршнями, скребла по лицу и камню, шуршала на зубах. Иногда казалось: если выйти за стену и встать прямо – хватит одного неудачного вдоха, и тебя вылижут из мира без следа.
Замок Хранителей не строили красивым.
Его вытолкнули из скалы, как гной из нарыва, и оставили – серый, угловатый, без лишних башен. Никто не задумывал его как крепость – кому придет в голову штурмовать Обитель Хранителей? Камень здесь не шлифовали: так и ложился, как слез с горы. Трещины не заделывали до конца; в них забивался снег, замерзал, рвал дальше. В этих швах жила правда: ничто не держится вечно.
Гаст стоял на верхней галерее и смотрел вниз.
Лес начинался сразу за отвесом – чёрно‑зелёная шерсть земли. Дальше – хребты, завернутые в туман. Над всем этим, выше облаков, висел купол мира. Его здесь не видно, но он всё равно был – как давняя травма: не видишь, а чувствуешь, как тянет на погоду.
Он чувствовал трещины.
Не глазами. Костей хватало. Камень под сапогами отдавал что‑то похожее на биение: где‑то далеко, за горизонтом, свод Мирра опять выл, опять поддавался под чужим нажимом. Как старая дверь, которую всё забывают смазать.
– Опять скребёт, – пробормотал он.
Ворон, сидевший на зубце рядом, каркнул, согласившись.
Птицы здесь были свои – Орденские. Такие никогда не заблудятся в метель и всегда найдут получателя. А все дело в том, что сам Вал приложил к ним свою божественную руку. С виду обычные, но умнее и что самое важное – они имеют мысленную связь с каждым из членов Ордена, и в особенности с Гастом. Чёрные, как смоль и немного крупнее обычных они практически не имели равных в воздухе. Они жили на зубцах, на карнизах, на кончиках стрельчатых башен, но в их полном распоряжении был целый загон во дворе.
Ворона наклонила голову, глядя на него одним глазом.
– Это не про тебя, – сказал он ей. – Ты чуешь, когда что‑то дохнет. Я – когда мир трещит.
Птица каркнула ещё раз – как будто «и что дальше?» – и взлетела. Чёрное пятно оторвалось от стены, смешалось с метелью, пропало.
Сзади, по каменным плитам, прозвучали шаги.
Размеренные, чуть глухие – броня поверх мягкой подошвы. Не спешка, не бег. Человек, который знает, куда идёт, и не видит смысла мять воздух впустую.
– Мастер Андрогаст, – сказал голос у входа на галерею. – Прилетел ворон.
Гаст не обернулся сразу. Дал ветру ещё раз ударить в лицо, как плетью. Потом отстранился от парапета, повернулся.
В проёме стоял один из молодых – по меркам Ордена. Тридцать с небольшим, без седины, без старых шрамов на лице. На груди – кираса с тремя аккуратными зарубками – каждая за вылазку, откуда вернулся весь отряд.
– Что принёс? – спросил Гаст.
Юноша протянул свёрнутую полоску пергамента.
– От северного кордона, – сказал он. – Печать – Арея.
Имя поставило точку в разговоре.
Арей был из тех, кто слишком молод, чтобы молчать, и достаточно умен, чтобы писать, не спрашивая разрешения. Его отряд стоял ближе всех к Чёрному Лесу. Если он писал – значит, или его прижало, или уже прижало весь Север.
Гаст взял письмо.
Пальцы сами нашли знакомый узел на шнуре. Печать – простая, восковая, без лишних символов. Он сломал её, развернул пергамент.
Почерк был резкий, неровный, как у человека, привыкшего писать на колене, а не за столом.
«Мастеру-Хранителю Андрогасту.
Пишет вам Арей, Хранитель северной горной заставы.
Вчера люди с наших патрулей нашли в горах выжившего мальчишку. Имя – Аллай, лет по виду 14–15. Из пятерых, что ушли в закрытый перевал (по их словам – по карте старика, "за сокровищами"), вернулся один.
Состояние – истощён, напуган, говорит бессвязно, но кое‑что повторяет: – "там не наше"; – "люди спят стоя"; – "мясо ходит"; – "они в стенах".
На теле следов звериных укусов нет, только ссадины и следы длительного голодания. Пахнет, простите за выражение, не болотной Скверной и не гнилью, а чем‑то иным.
Мы перекрыли тот перевал, по уставу поставили метки "не ходить", но сами туда не спускались: состав у нас слишком мал.
Прошу указаний.
Арей.»
Гаст дочитал и повёл большим пальцем по краю пергамента.
Скверной его было не удивить. Он видел её в болоте, где кости вылезали на поверхность, как грибы после дождя. Видел в Лесу, где деревья обрастали чужими ртами. Видел в людях, когда чёрное пятно под кожей ползло вверх, пока не начинало говорить чужим голосом.
Но «люди спят стоя», «мясо ходит», «они в стенах» – это было не из привычного списка.
– Не болотная, – тихо сказал он. – И не лесная.
Скверна любила типы. Та, что жила в топях, вела себя, как гниль. Та, что заводилась в старых могилах, – как плесень. Здесь было что‑то другое. Пахнет «не гнилью, а чем‑то иным» – Арей слова зря не тратил.
Что‑то иное в его ремесле почти всегда означало: или новая форма, или старую кто‑то подкармливает иначе.
Этого хватало, чтобы дело перестало быть «ещё одной зачисткой».
– Я отвечу сам. – сказал Гаст, складывая письмо.
Юноша кивнул и исчез в проёме.
Гаст ещё раз взглянул на серый лес, на хребты за ним. Ветер ударил в лицо. Вдалеке, под облаками, что‑то глухо качнулось: Купол снова ловил чужой удар. Мир понемногу проседал, как пол под тяжёлой мебелью.
Он пошёл вниз.
***
Комната писарей была узкая, длинная, вся в полках со свёрнутыми свитками. Пахло старой бумагой, железом чернил и усталостью. За столом, у стены, сидел писарь – мужчина с тонкими пальцами и глазами человека, который слишком много видел чужих донесений о чужих смертях.
– Мастер, – поднял он голову.
– Пиши, – сказал Гаст, садясь напротив. – Отвечаем Арею.
Писарь окунул перо, замер.
– Хранитель Арей, – диктовал Гаст. – Письмо твоё получил. За то, что не полез без сил в щель отдельно благодарю. Мальчишку держи при себе, постарайся выведать детали, но не дави сильно, как бы умом не тронулся окончательно.
Перевал пока держите перекрытым. Людей туда не пускать.
Я выезжаю сам с малым отрядом.
Ждите. В забой без нас не лезьте.
Мастер ‑ Хранитель Андрогаст»
Писарь аккуратно свернул пергамент, капнул воска, прижал печать.