Пепельный путь. Знак символа

Глава 1. Пепел на ладонях

«Кто оглядывается, тот спотыкается». — Ингрийская пословица

Месяц Аэрилон, 2001 г. Э.С.

Время: Раннее утро

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Сознание возвращалось неохотно — липкое, вязкое, словно ему приходилось продираться сквозь слой спекшейся смолы, застывшей в горле и ушах. Лекс открыл глаза. Несколько долгих секунд он бессмысленно пялился в каменный свод над головой. Тот был неровным, грубо тесаным — следы зубьев древних инструментов оставили на граните рваные рубцы. В первое мгновение ему показалось, что он смотрит на внутренности гигантского, окаменевшего зверя.

Камень. Только камень. Холодный, тяжелый, тысячелетний. Он впитал в себя все запахи этого мира: сырую плесень, древнюю копоть, застоявшуюся кислятину и еще что-то неуловимое — сладковатую гниль, которую Лекс за последние месяцы научился определять безошибочно, как пес узнает след. Так пахнет время. Так пахнет забвение.

Он попытался сесть и едва не задохнулся. Резкая боль — будто раскаленный прут — пропорола поясницу и рванула по мышцам спины, раздирая их на ленты. Три месяца в регенерационной капсуле Древних не прошли даром. Тело, собранное наноботами по кускам, казалось чужим — механизмом, собранным из деталей чужого, незнакомого конструктора. Каждое движение отдавалось скрипом в суставах, каждый вздох — тупой болью в ребрах, которые срастались заново, норовя встать криво.

Лекс спустил ноги с каменной лежанки, застланной поверху овечьей шкурой, и уставился на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной, неконтролируемой дрожью, от которой не спасало ни усилие воли. Пальцы, когда-то уверенно державшие паяльник и ювелирную отвертку, сейчас напоминали старые, рассохшиеся ветки.

Цепочки на шее — той самой, простой, с Земли, что спасла ему жизнь на Кристаллических полях, её было и это настораживало и пугало одновременно.

— Очухался, — раздалось от дверного проема, и голос резанул по тишине, как точильный камень по лезвию.

Лекс поднял голову. В проеме стоял Шило. Сталкер опирался плечом о косяк, прихрамывая на правую ногу — ранение в ущелье так и не зажило до конца. Лицо его, вечно кривящееся в какой-нибудь ехидной усмешке, сейчас было осунувшимся и серым. Глаза смотрели цепко, по-сталкерски, но под ними залегли черные тени, а небритая щетина казалась гуще обычного.

— Третий день пошел, как ты очнулся, — сказал он, входя в комнату и грузно опускаясь на грубо сколоченный табурет, который жалобно скрипнул под ним. — Айрин места себе не находила. Все тут с тобой сидела, разговаривала. Мы уж думали, ты решил до следующей зимы проспать. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «Долгий сон — к долгой жизни». Она, правда, еще добавляла: «Или к вечному». Так что мы тут, знаешь, немного волновались.

— Айрин... — голос Лекса сорвался на хрип, горло пересохло так, будто он сутки жрал песок. Он откашлялся, и в груди засаднило, заскребло изнутри. — Где она?

— Пошла за водой. Сказала, что, когда ты очнешься, тебе понадобится горячий отвар. Агафья трав надавала, серебрянку там, кровокорень... — Шило усмехнулся той своей неизменной усмешкой, за которой привычно прятал все, что лежало глубже поверхности. — Бабка моя говаривала: «Женщина, которая ждет мужчину, либо готовит ему еду, либо точит на него нож». Айрин, судя по всему, выбрала первое. Хотя, зная ее, нож у нее тоже наточен. Так, на всякий случай.

Лекс слабо улыбнулся, и от этого движения кожу на лице стянуло. Шило был единственным человеком, не считая Айрин, кто мог шутить даже в преисподней. Эта его черта, раздражавшая Лекса в первые дни знакомства своей неуместностью, теперь казалась почти родной. Якорем нормальности в мире, сошедшем с ума.

— Помоги встать, — попросил Лекс.

Шило крякнул, подхватил его под мышки и рывком поставил на ноги. Лекс пошатнулся, вцепился в стену и несколько мгновений просто стоял, привыкая к вертикальному положению и чувствуя, как кровь с шумом отливает от головы, оставляя после себя пустоту и звон. Перед глазами поплыли тени, и он зажмурился, пережидая приступ дурноты.

— Крепись, командир, — Шило хлопнул его по плечу и тут же отдёрнул руку, заметив, как Лекса качнуло. — Осторожней ты. Три месяца в железяке — не шутка. Вон, бабка моя говаривала: «Кто долго лежит, тот потом долго ходить учится». Правда, она еще добавляла: «А кто долго ходит, тот потом долго лежит». Но это уже философия. Слишком сложная для меня.

— Твоя бабка была философом, — прохрипел Лекс, открывая глаза.

— Она была мудрой женщиной, — важно кивнул Шило. — Ладно, я пойду, скажу остальным, что ты очухался. А то Клык уже третью смену на посту стоит, волнуется, сам не свой. Кор-Дум в кузнице замкнулся, оттуда только молот стучит, как сердце у взбешённого тролля. Зураб... ну, Зураб как Зураб, молчит в тряпочку и топор точит. Но ты его знаешь.

— Шило, — перебил Лекс, но без злости.

— А, да. Иду уже. — Он хлопнул себя по ляжке, поднялся и, прихрамывая, вышел, оставив Лекса одного в гулкой тишине.

Тишина вновь обступила его, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной далекими, едва слышными звуками: где-то капала вода, гудел ветер в вентиляционной шахте, и сквозь каменную толщу пробивался ритмичный стук молота Кор-Дума. Лекс обвел взглядом помещение — бывшую диспетчерскую старой шахты, которую они обжили под командный центр. Стены здесь были сложены из грубого камня, кое-где виднелись следы древней кладки, более аккуратной, почти ювелирной — работа Террексов. В углу, на специальной каменной подставке, вырубленной прямо в скале, лежал браслет «Скиталец». Айрин оставила его здесь. Знала, что он первым делом потянется к нему.

Он шагнул к подставке. Ноги дрожали, но держали. Взял браслет в руки. Металл был теплым — от тепла камня, от ее тепла. Родной холодок, ставший частью его самого, пробежал по пальцам, забрался под кожу. Лекс надел его на левую руку, и в тот же миг перед глазами привычно вспыхнула голограмма. Схемы, линии, данные потекли перед внутренним взором, накладываясь на реальность. Архитектор — вернее, та его часть, что жила в браслете — приветствовал своего носителя.

*«Наследник, — раздался в голове ровный механический голос, лишённый эмоций, но отчего-то сейчас, после трех месяцев тишины, казавшийся почти родным. — Рад вашему пробуждению. Регенерация завершена на 100%. Эфирная интоксикация снижена до 7%. Рекомендую избегать перенапряжения в ближайшие 96 часов». *

— Спасибо, — прошептал Лекс, чувствуя, как губы кривятся в горькой усмешке. — Успокоил.

«Есть данные, требующие вашего внимания», — продолжил Архитектор, проигнорировав сарказм. Машина. Она не понимала иронии.

Перед глазами развернулась голографическая карта, спроецированная прямо на каменную стену. Лекс узнал очертания континента Терра-Дорум. Эльфийский доминион на западе, дворфийские горы на северо-востоке, драконидские степи на юге. И несколько мигающих красных точек, пульсирующих в такт его собственному сердцу.

— Кристаллические поля? — спросил Лекс, хотя знал ответ.

«Да, Наследник. Эфирный фон в районе Кристаллических полей претерпел значительные изменения за последние три месяца. Колебания стали более хаотичными, амплитуда сигналов живых существ снижается. На основании анализа могу предположить, что скорость истощения людей выросла примерно на 40%. Кристаллы стали агрессивнее — они вытягивают жизненную силу быстрее, чем раньше».

— На сорок процентов? — Лекс сжал кулак, и костяшки пальцев побелели, кожа на них натянулась до хруста. — Это значит...

«Это значит, что люди, которые три месяца назад могли продержаться полгода, сейчас сгорят за три-четыре месяца. Условия ухудшились».

— Сколько их? Сколько людей?

«Точная оценка затруднена. На основании эфирной сетки можно предположить, что количество живых людей на полях составляет от пяти до шести тысяч. Идентифицировать отдельных лиц невозможно — эфирные сигнатуры слишком размыты на таком расстоянии».

Лекс закрыл глаза. Пять-шесть тысяч. Цифра, за которой стояли не просто единицы статистики, а живые люди. Корней, старый мудрый раб с мозолистыми, но добрыми руками, научивший его выживать в первые, самые страшные дни. Марфа, молчаливая, добрая женщина, которая делилась с ним последней коркой хлеба. Гринька, перепуганный подросток, смотревший на Лекса как на чудо, на сошедшего с небес спасителя. Они были где-то там, среди этой страдающей массы. Живы ли?

— А Грым? Старый Город?

«Эфирная активность в районе Старого Города усилилась. Зафиксированы множественные аномалии. Тоннель, ведущий в город, заблокирован — предположительно, искусственно. Определить состояние объекта „Грым“ не представляется возможным».

Лекс помолчал, переваривая информацию. Потом спросил то, что мучило его больше всего, что жгло изнутри раскаленным железом:

— А Вэл'Шан? Где он? Что делает?

Пауза. Архитектор ответил не сразу. Секунда, другая — для машины это вечность.

«У меня нет доступа к данным о передвижениях Магистериума. Моя сигнатура в их сетях была скомпрометирована. Информация о действиях Вэл'Шана отсутствует».

— Небесное Око? Что это?

«Орбитальная станция Древних, оснащённая сенсорами прямого наблюдения. В легендах её называли „глазом“, который видит всё. Для доступа требуется полная авторизация Наследника. На данном этапе мои полномочия недостаточны».

Лекс откинулся на стену, закрыл глаза. Голова гудела, но не так, как раньше — тупая, ноющая боль стала привычным фоном, частью его самого. Информации было мало, слишком мало. Только общие намёки, только косвенные признаки. Он чувствовал себя слепцом, который ощупывает слона.

Дверь скрипнула, и он открыл глаза. На пороге стояла Айрин. Свет единственного кристалла, вделанного в стену, мягко освещал её фигуру, делая пепельные волосы похожими на застывший свет лун. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени, но глаза — большие, серые — сияли такой радостью, что у Лекса на мгновение перехватило дыхание. Весь холод и тяжесть камня отступили перед этим светом.

— Ты не спишь, — сказала она, входя. В руках она держала дымящуюся глиняную кружку. — Я так и думала. Шило сказал, что ты уже на ногах. Садись.

Она подошла, поставила кружку на каменный выступ, заменявший здесь стол, и села рядом, почти вплотную. Лекс взял кружку, отхлебнул. Отвар был теплым, терпким, с легкой горчинкой, которая приятно обожгла горло и разлилась теплом в груди, растекаясь по закоченевшим конечностям.

— Агафья дала трав, — пояснила Айрин, не сводя с него глаз. — Говорит, серебрянка силы восстанавливает. Ты как?

— Жив, — ответил он, встречая её взгляд. — Голова гудит, но это привычно. Спасибо тебе.

Она чуть заметно улыбнулась и перевела взгляд на голограмму, всё ещё висевшую на стене.

— Архитектор сказал что-то новое?

— Сказал. — Лекс кивнул. — На полях около пяти-шести тысяч людей. Эфирный фон изменился — скорость истощения выросла на сорок процентов. Кристаллы стали агрессивнее. О Грыме ничего не известно, связь с городом потеряна. А Вэл'Шана он не видит — нужен доступ к Небесному Оку.

— Небесное Око... — Айрин задумалась, теребя в пальцах край своей куртки. — Эрвин рассказывал. В ингрийских легендах говорится, что Древние могли смотреть на мир с небес. Думали, что это просто сказка. А оно, выходит, существует?

— Похоже на то. — Лекс поморщился, потирая висок. — Но пока это не помогает.

Айрин помолчала, потом полезла за пазуху и достала что-то, зажатое в кулаке. Разжала пальцы.

— Я хранила это все три месяца, — сказала она просто. Голос её дрогнул.

На её ладони лежала тонкая металлическая цепочка. Та самая, что Лекс носил с первого дня в этом мире. Та, что отразила магический удар и спасла ему жизнь. Та, что осталась в крепости, когда его, без сознания, укладывали в капсулу.

— Я сняла её перед тем, как положить тебя в капсулу, — пояснила Айрин, и в её голосе послышались виноватые нотки. — Подумала, что металл может помешать. А потом... не знаю. Просто не смогла оставить где-то. Носила с собой. Грела в ладонях. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько отчаянной, выстраданной нежности, что у Лекса защемило сердце. — Она напоминала мне, что ты вернёшься.

Лекс взял цепочку. Металл был теплым — от её тела, от её тепла. Он сжал её в кулаке, и знакомый холодок пробежал по пальцам. Не тот ледяной, могильный холод, что предупреждал о приближении тёмных сил, — другой, почти родной. Ток жизни.

— Спасибо, — сказал он, и в этом слове было больше, чем просто благодарность. В нем была клятва.

— Надень, — попросила она.

Он надел цепочку на шею. Металл лег на кожу, и Лекс вдруг почувствовал себя целым. Будто всё это время ему не хватало именно этого — маленького, почти невесомого кусочка металла с далёкой Земли, ставшего здесь, в этом мире, чем-то большим.

Айрин придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Лекс обнял её, чувствуя, как напряжение, копившееся все эти месяцы, понемногу отпускает, уходит из мышц, оставляя после себя только ровную, тяжелую усталость.

— Я скучала, — прошептала она.

— Я тоже, — ответил он, целуя её в висок, вдыхая запах её волос — трав и дыма.

Несколько секунд они сидели молча, слушая дыхание друг друга. За стенами крепости гудел ветер, где-то далеко капала вода. В главном зале, сквозь каменную толщу, слышался приглушённый стук молота — Кор-Дум работал. Мир возвращался в свою колею.

В главный зал они вошли вместе, рука об руку. За длинным столом уже собрались все ключевые фигуры.

Кор-Дум сидел на перевёрнутом ящике, мрачный, как грозовая туча, и крутил в руках свой тяжёлый молот. Рыжая борода, заплетённая в косицы с металлическими кольцами, была всклокочена, на щеке красовался свежий ожог. На шее висел фамильный амулет — грубо выкованная фигурка молота на кожаном шнурке. Кор-Дум то и дело касался его, словно ища защиты.

Зураб стоял у стены, прислонившись спиной к холодному камню. На поясе у него, в чехле, висела обгоревшая деревянная кукла — единственное, что осталось от дочери. Топор, зажатый в руке, он проверял с той методичной тщательностью, что выдавала в нём человека, для которого оружие стало продолжением руки. Лицо его было спокойным, но в глазах горела холодная решимость.

Клык сидел на корточках у стены, точил нож, мерно водя бруском по лезвию — вжик-вжик, вжик-вжик. Рядом с ним пристроился Шило. Он уже почти оправился после ранения, но всё ещё прихрамывал и то и дело морщился. При появлении Лекса он козырнул, не удержавшись от улыбки.

— Явился, командир! — вместо приветствия сказал Клык, откладывая нож. — А то мы уж думали, ты решил до конца зимы дрыхнуть.

— Могу, — ответил Лекс, опускаясь на скамью рядом с Айрин. — Но без физкультуры пока.

— Ничего, — подал голос Зураб, не поднимая глаз от топора. — «Ледяной ветер закаляет сталь». Отлежишься — пойдёшь.

В углу, чуть поодаль от остальных, стояла Серафима. Она была в своём неизменном сером балахоне, сжимая в руках амулет Бога-Механизма. Губы её беззвучно шевелились — жрица молилась.

— Я не пойду с вами, — сказала она, когда Лекс посмотрел в её сторону. — Моё место здесь, с теми, кто останется. Буду молиться за вас.

Лекс кивнул. Серафима была нужна здесь — для раненых, для напуганных. Жрица, дающая надежду.

— Все в сборе, — сказал Лекс, окидывая взглядом присутствующих. — Хорошо. Потому что разговор будет короткий, но важный.

Он поднялся и подошёл к стене. По мысленной команде браслет спроецировал карту прямо на камень. Линии и символы засветились в полумраке.

— Архитектор дал то, что смог, — начал Лекс. — На Кристаллических полях сейчас около пяти-шести тысяч наших. Эфирный фон изменился — скорость истощения выросла на сорок процентов. Кристаллы стали агрессивнее. Корней, Марфа, Гринька... они где-то там. Если мы не поможем сейчас, скоро помогать будет некому.

Зураб поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то живое — не холодная решимость, а тёплая, человеческая боль. Он помнил Корнея.

— А Грым? — голос Кор-Дума прозвучал глухо, как камень, упавший в колодец.

— О Грыме Архитектор не знает, — ответил Лекс, глядя дворфу прямо в глаза. — Связь с городом потеряна, тоннель заблокирован. Но это не значит, что он погиб. Грым сильный. Он мой ученик. Я в него верю.

Кор-Дум сжал молот так, что костяшки побелели, кожа на них натянулась до хруста. Потом медленно кивнул.

— А Вэл'Шан? — спросил Клык.

— Архитектор не знает. У него нет доступа к Небесному Оку. Так что о Вэл'Шане нам придётся узнавать по старинке.

— Это я беру на себя, — кивнул Клык. — Мои ребята уже принесли кое-какие вести.

Он подошёл к карте.

— На полях режим ужесточили. Надсмотрщиков стало больше, кормят раз в день баландой, тех, кто слаб — сразу к кристаллам. Тоннели старые, дворфийские. Если пройдём незаметно, выйдем в тыл к полям. Ударим внезапно.

— А эльфы? «Их войска?» —спросил Зураб.

— Пока тихо, — ответил Клык. — Но это затишье перед бурей. Вэл'Шан не из тех, кто прощает. Надо спешить.

Серафима тихо произнесла:

— Я буду молиться. Каждый день, пока вы не вернётесь.

— Спасибо, — ответил Лекс.

— Оружие будет, — подал голос Кор-Дум. Он уже поднялся. — Я в кузнице. Брун там, с подмастерьями. Если нужно будет перековать трофейные клинки — сделаем.

— Идём, — сказал Лекс. — Посмотрим, что у вас есть.

Кузница располагалась в одном из боковых залов. Когда Лекс вошёл, жар ударил в лицо, обдав запахом горячего металла и угольной пыли. В кузнице гудело пламя, стучали молоты, шипел пар — какофония созидания.

У горна колдовал Брун — старый дворф с седой бородой до пояса, тот самый, что когда-то сомневался в способностях Лекса, а потом признал своё поражение. Сейчас он возился с продолговатыми свёртками, перевязанными проволокой.

— Взрывчатка, — пояснил Кор-Дум. — Из трофейных кристаллов делаем. Если заложить в нужных местах, половина ущелья обрушится.

Рядом с Бруном суетились подмастерья — Торгрим и Олаф, молодые дворфы, перепачканные сажей. А в углу, на чурбаке, сидел мальчик. Лет двенадцати, с огромными глазами, в которых горело жадное, ненасытное восхищение.

— Дрог, — представил Кор-Дум. — Ученик Бруна. Способный парень.

Мальчик при виде Лекса вскочил, вытянулся по струнке, едва не опрокинув чурбак.

— Это тот самый Лекс? — выдохнул он. — Который голема взломал?

— Тот самый, — усмехнулся Кор-Дум. — Только сейчас он слабее котёнка, так что не бойся.

— Я не боюсь! — возмутился Дрог, но тут же смутился и спрятался за спину Бруна, только глаза сверкали из-за его фартука.

Кор-Дум подошёл к Бруну, заглянул через плечо.

— Брун, ты старый пень, проверь эти кристаллы-детонаторы. Чтоб не подвели. Барак кхазад!

Брун огрызнулся, не оборачиваясь:

— Угольная твоя башка! Кхзад! Я триста лет взрывчатку делаю! Ты меня учить будешь, молотобоец?

— Триста лет? — не удержался Шило, увязавшийся за ними. — А не много ли?

— Для дворфа нормально, — буркнул Брун, бросив на сталкера взгляд исподлобья. — А ты, человек, вообще молчи. Не твоего ума дело.

Дрог, наблюдавший за перепалкой, захихикал и зажал рот рукой. Лекс поймал его взгляд и подмигнул. Мальчик расплылся в улыбке.

— Хорошие у тебя ученики, — сказал Лекс Кор-Думу, когда они вышли из кузницы.

— Были бы лучше, если бы не эти три месяца, — вздохнул дворф. — Ладно, пойдём. Покажу, что ещё сделали.

Вечер опустился на крепость быстро, как всегда, в горах. Лекс и Айрин стояли на выступе скалы, который сталкеры называли «смотровой площадкой». Отсюда открывался вид на запад, на бескрайнюю даль, скрытую вечерней дымкой.

Небо полыхало багровыми тонами — от алого до фиолетового, словно огромный пожар догорал за горизонтом. На небе одна за другой зажигались звезды, сначала робко, потом всё смелее. А потом из-за восточных вершин поднялись две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль.

— Сталкеры верят, что две луны — к удаче в пути, — сказала Айрин. — Если отправляешься в поход, когда обе луны на небе, значит, дорога будет лёгкой.

— А мы отправляемся, — ответил Лекс. — Скоро.

Она повернулась к нему, заглянула в глаза.

— Архитектор сказал, что ты Наследник. Что это значит для тебя?

— Не знаю, — признался он. — Это просто слово. А я... я просто инженер. Я чинил машины, а теперь мне приходится чинить судьбы людей. И у меня нет инструкции.

— Ты больше, чем инженер. — Айрин улыбнулась. — Ты тот, кто нужен этому миру. И мне.

Она взяла его за руку, и они стояли молча, глядя на закат, на две луны, на холодные звезды над горами. Ветер трепал её волосы, и Лекс чувствовал их запах — запах жизни.

Ночью, когда Айрин уснула, уткнувшись носом в его плечо, и её дыхание стало ровным и глубоким, Лекс долго лежал с открытыми глазами. Он смотрел в потолок, на пляшущие тени от кристалла, и думал о Земле. О Ромке.

Воспоминание пришло неожиданно — резкой, обжигающей волной, от которой перехватило горло. Лаборатория, мерцание экранов, запах озона и жженой проводки. Ромкин крик в наушниках: «Лёха, отключай, сейчас рванёт!» — а потом ослепительная вспышка, и тишина.

Лекс тогда чудом избежал тюрьмы, но избежать себя самого не смог. Он ушёл с работы, разорвал все связи, поселился в гараже и начал пить. А когда понял, что алкоголь не заглушает голос совести, попытался заглушить его работой.

Идиот. Самоубийца, который боялся признаться себе, что хочет умереть.

Взрыв в лаборатории стал приговором? Или вторым шансом?

Лекс прикрыл глаза. Цепочка на шее чуть потеплела.

— Прости, Рома, — прошептал он в темноту, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Я не уберёг тебя тогда. Но здесь... здесь я постараюсь не допустить того же.

Ответа не было. Только тихое дыхание Айрин.

Лекс закрыл глаза и провалился в сон.

Акт I: Заря освобождения

Глава 2. Дорога, вымощенная костьми

Месяц Аэрилон — Тирион, 2001 г. Э.С.

Время: Глубокая ночь

Место: Древние тоннели под Красными горами

В крепости готовились к выходу весь остаток вечера и первую половину ночи. Суета была деловой, без лишней паники — люди уже научились ценить каждое мерцание кристалла.

Лекс сидел у большого стола в главном зале, разложив перед собой карту, которую Архитектор загрузил в браслет и спроецировал прямо на грубые доски. Рядом горели сальные свечи — кристаллы экономили, они могли пригодиться в пути, где каждый источник света был на вес золота. Жёлтые язычки пламени плясали, отбрасывая причудливые, живые тени на каменные стены, заставляя их шевелиться.

Клык перебирал снаряжение, раскладывая его по кучкам на каменном полу с педантичностью опытного сталкера: арбалетные болты с зазубренными наконечниками, метательные ножи, мотки прочной пеньковой верёвки, сухой паёк, завёрнутый в промасленную ткань, маленькие кристаллы-светляки в холщовых мешочках. Движения его были выверенными, экономными — годами сталкерской жизни в руинах Древних приучили не тратить лишних сил даже на такие мелочи.

— Пойдут десять человек, — говорил он, поглядывая на Лекса и отмечая про себя каждую деталь снаряжения. — Я, Шило, Степан, братья-охотники Пётр с Павлом. Ещё пятеро из тех, кто в руинах не раз бывал, нюх имеет. Малого не берём — молод ещё, горяч, опыта нет, пусть здесь помогает Агафье с ранеными.

— Я не молод! — возмутился Малой из угла, где возился с каким-то хитрым механизмом, доставшимся от сталкеров. — Мне уже почти восемнадцать! Я с вами в прошлый раз ходил!

— Восемнадцать — это возраст, когда мозги только просыпаются и норовят сбежать в неизвестном направлении, — отрезал Клык тоном, не терпящим возражений. — Сиди здесь, с Агафьей и Серафимой. Если что — будешь раненым помогать, воду носить, дрова таскать. И это не обсуждается.

Малой хотел возразить, даже открыл рот, но наткнулся на тяжёлый, немигающий взгляд Клыка и притих, уткнувшись в свой механизм с удвоенным рвением.

Лекс поднял голову от карты, окинул взглядом зал. У одного из боковых выходов стояли трое — те самые безымянные бойцы, которых Клык отобрал в отряд. Один — пожилой, с глубокими морщинами на лице и сединой в бороде, с затёкшими от многолетней, каторжной работы руками. Второй — совсем молодой парень, почти ровесник Малого, но с уже обветренным, суровым лицом, на котором лежала печать пережитого. Третий — средних лет, коренастый, с нашивкой какой-то гильдии на старой, потёртой куртке, явно бывалый, прошедший не одно дело.