Пепельный путь. Знак символа
- -
- 100%
- +
— Что мы будем делать? — выдохнула она. — Ну, когда не нужно будет больше воевать. Когда эльфы уйдут, или мы их прогоним, или… когда просто наступит мир. Что тогда?
Лекс задумался. Он редко позволял себе думать о «после». Слишком много «сейчас», слишком много «завтра», которое может не наступить. Но сейчас, с ней, в этом маленьком тёплом мире, вопрос не казался наивным.
— Не знаю, — честно ответил он. — Может, найдём тихое место в горах. Не здесь, подальше от этих… воспоминаний. Построим дом. Настоящий, из дерева, с окнами, чтобы солнце заходило.
— С окнами? — она улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то детское, почти забытое. — В Ингрии говорили: «Дом без окон — что душа без глаз». Мама любила сидеть у окна и смотреть на закат.
— Значит, будет окно, — твёрдо сказал он. — Большое, чтобы ты могла смотреть на закат сколько захочешь.
Она помолчала, водя пальцем по его ключице. Потом, чуть слышно:
— С детьми?
Лекс почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, оттаяло. Он представил — не войну, не кровь, не карты с пометками «пути отхода», — а дом, где бегают маленькие, шумные, вечно голодные существа с её глазами и его упрямством.
— Обязательно, — ответил он, и голос его сел. — Много детей. Чтобы ты уставала от них и жаловалась мне по вечерам.
— Я не буду жаловаться, — она шмыгнула носом, прижимаясь крепче. — Я буду их учить стрелять из лука. А ты — чинить всякие штуки.
— И врать, что эти штуки не ломаются, — добавил он.
— И врать, что не ломаются, — согласилась она, и они оба тихо засмеялись — тем особенным, интимным смехом, который рождается только в полной безопасности.
Айрин вдруг подалась вперёд и поцеловала его. Не коротко, как обычно перед сном, а долго, тягуче, словно пытаясь выпить его до дна. Он ответил, притянул её ближе, чувствуя, как сквозь тонкую ткань рубахи передаётся жар её тела. Целовал её висок, щёку, уголок губ, возвращаясь к губам снова и снова. В этом поцелуе не было привычной спешки, которую диктовала вечная готовность к тревоге. Была нежность. Была благодарность. Было отчаянное желание запомнить этот момент, это ощущение, этот вкус — навсегда.
Снаружи выла метель, но они не слышали её.
Позже, когда дыхание успокоилось и тела, уставшие от ласк, обмякли в блаженной истоме, Айрин снова лежала у него на плече. Она чертила узоры на его груди — уже не по шрамам, а просто так, бессознательно.
— Я боюсь, Лекс, — прошептала она в тишину, и в этом шёпоте не было стыда. Только правда.
— Чего? — Он гладил её по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы.
— Не за себя, — быстро добавила она, поднимая голову, чтобы встретить его взгляд. — Ты же знаешь, я не трусиха. Я… за тебя. Каждый раз, когда ты уходишь… в бункер, в разведку, просто к воротам проверить посты… я молюсь. — Она усмехнулась, но в глазах стояла влага. — Представляешь? Я, принцесса Ингрии, которую учили, что боги — это сказки для слабых, — молюсь Кователю, чтобы ты вернулся. Каждый. Раз.
Лекс прижал её к себе крепче, чувствуя, как она дрожит.
— Я всегда возвращаюсь, — сказал он, и в голосе его звучала та спокойная уверенность, которой он сам не чувствовал, но которую хотел ей подарить. — Потому что меня ждёшь ты. Это, знаешь, сильный стимул.
— А если однажды не вернёшься? — спросила она, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камни, из которых была сложена эта крепость.
Лекс молчал долго. Пальцы его продолжали гладить её волосы, и это ритмичное движение успокаивало их обоих.
— Тогда ты будешь жить дальше, — наконец сказал он. — Ты сильная. Ты справишься. Будешь править, если придётся, или построишь тот дом с окнами. Но я постараюсь, чтобы этого не случилось.
Она хотела возразить, но он приложил палец к её губам.
— Я серьёзно, Айрин. Я не герой, который мечтает о красивой смерти. Я инженер, который хочет жить. С тобой. Долго. До седых волос, до внуков, до… счастья. И я сделаю всё, чтобы мы его получили.
Она прикусила губу, кивнула, уткнулась лицом ему в шею, и он почувствовал, как по его коже скользнула её слеза — горячая, солёная, живая.
— Глупая, — прошептал он, целуя её в макушку. — Всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь? — спросила она, шмыгая носом.
— Знаю, — соврал он. — Просто знаю.
В комнате воцарилась та особенная тишина, которая бывает только между двумя людьми, понимающими друг друга без слов. Слышно было, как гудит вентиляция в стене, как где-то далеко кашлянул во сне часовой, как завывает за камнем метель.
Айрин заговорила снова — тихо, доверительно:
— Иногда я думаю, что это неправильно. Что мы здесь, в тепле, любим друг друга, строим планы… а там, на полях, всё ещё кричат. — Она вздохнула. — Я слышу их иногда. Во сне. Мамин голос, папин… и тех, кого мы не спасли.
— Я тоже слышу, — признался Лекс. — Ромку, Егора, Пахома… и Корнея. Корней мне часто снится. Сидит у костра, улыбается, молчит. А я знаю, что он мёртв, но во сне это не важно.
— И что ты делаешь?
— Просыпаюсь. Смотрю на тебя. И понимаю, что они погибли не зря. Что мы есть. Что мы продолжаем. Это единственное, что помогает не сойти с ума.
Айрин подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты правда так думаешь? Или просто пытаешься меня утешить?
Лекс усмехнулся, провёл большим пальцем по её скуле.
— Я инженер, забыла? Мы не умеем врать, когда дело касается цифр и фактов. Факт: нас около четырёх тысяч. Факт: у нас есть еда, оружие, убежище. Факт: мы вместе. Если бы они погибли зря, нас бы здесь не было. Мы — их продолжение. Их месть. Их надежда.
Она долго молчала, переваривая. Потом чуть заметно кивнула и снова прижалась к нему.
— Я люблю тебя, — сказала она просто, без пафоса, как говорят о чём-то само собой разумеющемся. — За то, что ты есть. За то, что ты такой… настоящий.
— И я тебя, — ответил он, чувствуя, как слова эти наполняют его чем-то тёплым, тягучим, что растекается по венам, вытесняя холод и страх. — Тоже просто.
Они замолчали, слушая дыхание друг друга. Метель за стеной постепенно стихала, теряла свою ярость, превращаясь в обычный зимний ветер. Эфирные отголоски исчезли.
Айрин уже почти спала, когда он заговорил снова — тихо, в темноту:
— Знаешь, чего я боюсь по-настоящему?
Она вздрогнула, приоткрыла глаза.
— Не смерти, — продолжил он, глядя в потолок. — К ней я привык. Я боюсь, что они идут за мной… все эти люди, гоблины, дворфы, даже сильван этот… Идут, потому что верят. А я не знаю, куда их веду. Я просто иду сам, и они за мной. А если я ошибусь? Если выберу не ту дорогу, не тот бой, не то оружие? Если все эти жертвы… Егора, Пахома, Малого… если они окажутся напрасными?
Айрин села на лежанке, подобрав под себя ноги. В свете кристалла её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели твёрдым, спокойным огнём.
— Послушай меня, Лекс, — сказала она, и в её голосе вдруг проступила та самая королевская стать, которую он видел в ней лишь изредка. — Ты никого не ведёшь. Ты просто идёшь впереди. Это большая разница.
— Не понимаю, — честно признался он.
— В Ингрии был один король, — начала она, и голос её стал чуть певучим, словно она рассказывала старую сагу. — Не мой отец, а гораздо раньше. Его звали Сварог. Он собрал армию, чтобы идти на эльфов. И перед битвой сказал воинам: «Я не знаю, победим ли мы. Я не знаю, вернёмся ли. Но я знаю, что если не пойти — мы проиграли уже сейчас. Я иду. Кто со мной?» И они пошли. Не потому что он их вёл, а потому что он шёл сам. И они выбирали — идти с ним.
Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть себе в глаза.
— Ты такой же, Лекс. Ты не тянешь нас за собой. Ты просто… светишься. Как тот кристалл. — Она кивнула на светильник. — Мы видим твой свет и идём к нему, потому что вокруг темно. А если ты ошибёшься… — она улыбнулась, и в этой улыбке была бесконечная нежность. — Если ты ошибёшься, мы ошибёмся вместе. И это лучше, чем быть правым в одиночку. Понимаешь?
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то отпускает. Тот узел, который затянулся после смерти Ромки, после гибели Егора и Пахома, после каждого боя, где он не мог спасти всех, — этот узел ослаб. Не развязался, нет, но ослаб настолько, что можно было дышать полной грудью.
— Понимаю, — сказал он, и голос его дрогнул.
Она поцеловала его — легко, в уголок губ.
— Тогда спи. Завтра будет новый день. И мы встретим его вместе.
Они снова легли, прижавшись друг к другу. Лекс обнял её, чувствуя, как её дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Она уснула первой.
Лекс ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и слушая, как за стеной затихает метель. Цепочка на шее была тёплой — не холодной, не предупреждающей об опасности, а именно тёплой, живой, словно откликаясь на слова Айрин. Он коснулся её пальцами, вспомнил, как она спасла ему жизнь на Кристаллических полях, как потом Айрин хранила её все три месяца, пока он лежал в капсуле.
«Мы — их продолжение», — повторил он про себя её слова. И впервые за долгое время поверил в это по-настоящему.
Он закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, без кошмаров, впервые за многие месяцы.
Утром, когда он проснулся, Айрин уже не было рядом. На её подушке лежала сорванная с шеи цепочка с волчьим медальоном — она всегда оставляла ему, когда уходила первой, чтобы он знал: она вернётся. Лекс улыбнулся, сжал медальон в ладони, чувствуя исходящее от металла тепло, и поднялся.
День начинался.
Метель утихла. Солнце, пробившись сквозь тучи, заливало горы ярким, слепящим светом. Впереди была работа, разведка, подготовка к новым боям. Впереди была война.
Но сегодня утро было добрым.
В комнату, сквозь щели в двери, просачивался запах свежего хлеба — Агафья уже колдовала на кухне. Где-то в главном зале зазвенел детский смех — Лада, наверное, опять дразнила Барса. Кор-Дум уже, поди, стучал молотом в кузнице.
Жизнь продолжалась.
И Лекс, выходя из комнаты, чувствовал, что готов встретить её — какую угодно.
В дверях он столкнулся с Ладой. Девочка, раскрасневшаяся от бега, тащила в охапке пучок сухих трав.
— Дядя Лекс, а дядя Лекс! А правда, что у нас скоро будут новые кристаллы? Зиг сказал, что нашёл целую пещеру с блестяшками!
— Правда, — ответил он, потрепав её по голове. — Если Зиг не врёт, а он, как ты знаешь, любит приврать.
— Он не врёт! — возмутилась Лада. — Он сказал, что это для меня, для блестяшек! Чтобы я была красивая!
Лекс рассмеялся.
— Ну, если для тебя, тогда точно не врёт. Беги, Агафья заругает.
Лада кивнула и умчалась. Лекс посмотрел ей вслед и вдруг поймал себя на мысли, что видит в ней ту самую будущую жизнь, о которой они говорили ночью. Жизнь, где дети могут бегать, смеяться и верить в блестяшки, а не прятаться от эльфов в сырых подвалах.
— Стоит того, — прошептал он, выходя в главный зал. — Всё это стоит того.
Главный зал гудел, как улей. Люди завтракали, собирались на работы, перекрикивались. У карты спорили Клык и Эрвин. В углу, как всегда отдельно, сидели ингрийцы Радима. При появлении Лекса Радим поднял голову, встретил его взгляд — и на этот раз в этом взгляде не было холода. Было что-то другое, что Лекс не смог сразу определить. Оценка? Уважение? Или просто усталость?
Радим кивнул — едва заметно, почти неуловимо.
Лекс кивнул в ответ.
Айрин уже была там — сидела у стола с картами, перебирала записи. Увидев Лекса, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе, — ответил он, садясь рядом.
За стенами крепости сияли заснеженные горы. Впереди была война. Но сегодня — только сегодня — они позволяли себе верить, что всё будет хорошо.
Интерлюдия 2 «Грым 1»
Время: одновременно с событиями глав первой книги и главами 1-8
Место: Старый Город («Гнездо»). Глубокие уровни, куда не добирались сталкеры
Он перестал считать дни где-то после того, как кончилась последняя свеча, а кристаллы на потолке не меняли своего тусклого, болезненного свечения. Здесь, в глубине, не было солнца, не было лун, не было смены дня и ночи — только вечный, давящий полумрак,в котором время текло иначе, тягуче, как смола.
Грым сидел на корточках у стены жилого модуля, который облюбовал под своё убежище, и смотрел на угольные отметины, которыми испещрил камень. Сначала он пытался вести календарь: одна чёрточка — один сон. Но потом сбился, перестарался, и теперь стена пестрела хаотичными рядами. Грым ткнул пальцем в ближайшую группу, попытался вспомнить, сколько их должно быть, махнул рукой и отвернулся.
Бесполезно.
Модуль был небольшим, но удивительно хорошо сохранившимся. Древние строили на совесть. Гладкие, чуть тёплые стены, мягкий свет, исходящий откуда-то из-за панелей, и главное — пищевой синтезатор. Грым так и не понял до конца, как эта штука работает, но она исправно выдавала серые, безвкусные, но питательные брикеты, когда он нажимал на светящуюся пластину. Вода текла из крана в крошечном умывальнике — очищенная, чуть минеральная на вкус, но живая. Он пил её, умывался, иногда просто сидел и слушал, как она капает в каменную раковину. Кап. Кап. Кап. Этот звук стал его единственным собеседником на многие дни.
Первые недели были самыми страшными. Он метался по окрестным коридорам, кричал, звал отца, Лекса, любого, кто мог бы его услышать. Голос бился о каменные своды, возвращался искажённым эхом и гас в вязкой тишине. Потом он перестал кричать. Бесполезно.
Он научился выживать.
Грым встал, размял затёкшие плечи. Тело за эти месяцы изменилось — он отощал, но мышцы стали сухими и жилистыми, как у старого сталкера. Движения сделались экономными, без лишней суеты. Он знал каждый закоулок в радиусе часа ходьбы от модуля, каждую опасную трещину в полу, каждый участок, где из стены сочилась эфирная слизь, к которой нельзя было прикасаться.
Сегодня он снова собирался в путь.
На поясе висел ржавый, но ещё острый нож, который он нашёл в одной из мастерских. За спиной — самодельный мешок из куска древней ткани, в котором лежали три пищевых брикета и пустая фляга. На шее, под рубахой, висел амулет — грубо выкованная фигурка молота, подарок отца. Грым часто трогал его, когда становилось совсем невмоготу. Металл нагревался от тепла тела, и казалось, что отец где-то рядом.
— Я иду, отец, — прошептал он в темноту, как делал каждое утро перед выходом. — Я найду. Я не подведу.
Ответа не было. Только гул вентиляции, работающей где-то глубоко в недрах города, да редкое потрескивание древних механизмов.
Он вышел в коридор.
Стены здесь были покрыты барельефами — фигуры высоких, стройных существ с удлинёнными черепами, те самые Аэтерии, о которых рассказывал Лекс. Они смотрели на Грыма пустыми каменными глазами, и в их застывших лицах не было ни угрозы, ни привета — только равнодушие вечности. Грым привык. Он даже перестал вздрагивать, когда тени от его фонаря заставляли каменные фигуры шевелиться.
Он шёл медленно, привычным маршрутом, проверяя ответвления. Иногда останавливался, прислушивался. Тишина. Только собственное дыхание.
Эфирные бури приходили без предупреждения.
Первая застала его врасплох, когда он только начинал осваиваться. Он брёл по какому-то залу, разглядывая ряды законсервированных механизмов, и вдруг воздух вокруг загустел, заискрился, запахло озоном и чем-то сладковатым, тошнотворным. Грыма вывернуло наизнанку, а перед глазами поплыли видения.
Отец стоял в трёх шагах, целый и невредимый, с молотом в руке, и смотрел с укором. «Где ты был, сын? Я искал тебя. Ты бросил меня». Грым бросился к нему, но руки прошли сквозь призрачную фигуру, и отец растаял, рассыпавшись снопом искр.
Потом появился Лекс. Он сидел на камне, чинил какой-то механизм, и даже не взглянул на Грыма. «Ты мне больше не нужен, парень. Ты слабак. Ты не Наследник». Грым закричал, попытался схватить его за плечо, но Лекс тоже исчез, оставив после себя только горький запах озона.
А потом пришли эльфы. Десятки, сотни эльфов, они выходили из стен, из пола, из темноты, тянули к нему свои длинные, неестественно бледные руки, шептали на непонятном языке, и в этом шёпоте слышались слова: «Проклятая кровь», «Полукровка», «Умри». Грым метался по залу, натыкался на стены, пока буря не стихла так же внезапно, как началась.
Он очнулся в луже собственной блевотины, дрожащий, обессиленный, и долго не мог подняться.
После этого он научился чувствовать приближение бури. За час-два воздух начинал вибрировать, волоски на руках вставали дыбом, а в глубине сознания появлялся тот самый навязчивый шёпот, предвестник галлюцинаций. Тогда Грым прятался в модуль, затыкал уши тряпками, зажмуривался и ждал, пока всё пройдёт. Иногда ждать приходилось сутки. Иногда — несколько часов.
Но бури не были самым страшным.
Самым страшным были голоса, которые звучали постоянно, даже в тишине. Они доносились из древних терминалов, из стен, из самого воздуха — обрывки фраз на языке Древних, похожие на помехи старого радио. Грым не понимал их, но чувствовал: эти голоса знают о нём всё. Они наблюдают. Они ждут.
— …кто ты?.. — шептал один голос, высокий, почти женский. — …почему ты здесь?..— …маленький… чужой… но в нём есть что-то… — вторил другой, низкий, рокочущий.— …не уходи… останься… мы покажем тебе… — третий, похожий на шипение пара.
Грым сначала пытался отвечать, кричать, чтобы они замолчали. Потом понял: они не слышат. Или слышат, но не слушают. Они просто существуют — как эхо давно ушедшей жизни, застрявшее в камне.
Иногда ему казалось, что в темноте, за пределами света его фонаря, кто-то стоит. Он резко оборачивался, вскидывал нож, но там никого не было. Только тени, игра света, собственный страх.
Он перестал бояться. Почти.
Грым вёл дневник. Не на бумаге — её здесь не было, — а на стенах. Углём, острым камнем, иногда просто пальцем, если стена была покрыта мягким налётом. Он рисовал отца, Лекса, Айрин, Зураба, даже Шило с его вечной ухмылкой. Рисовал крепость, горы, солнце, которое помнил смутно, но рисовал — огромный жёлтый круг с лучами. Под каждым рисунком ставил чёрточку — знак того, что помнит. Что не сдаётся.
Сегодня он добавил новый рисунок: себя. Коренастую фигурку с молотом в руке, стоящую перед огромной тёмной дверью. Подписал: «Грым, сын Кор-Дума. Здесь. Жив. Ищу выход».
Потом долго смотрел на рисунок, и в горле встал ком.
— Я не сдохну тут, — прошептал он. — Слышите? Не сдохну.
Ответом была тишина.
В одной из дальних лабораторий, куда он раньше не заходил из-за странного гула, Грым наткнулся на нечто необычное.
Он шёл по длинному коридору, стены которого были сплошь усеяны потухшими индикаторами и разбитыми экранами, как вдруг заметил впереди слабый, пульсирующий свет. Не ровный, как от кристаллов-светильников, а живой, мерцающий, словно сердцебиение.
Грым замедлил шаг, прижался к стене, вытащил нож. Свет пульсировал в такт его собственному сердцу — или ему только казалось?
Он двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. Коридор расширился, превратившись в небольшой зал. В центре, на высоком постаменте из полированного чёрного камня, лежал кристалл.
Он был не похож ни на один из тех, что Грым видел раньше. Неправильной, звёздчатой формы, с множеством граней, в глубине которых, казалось, горели настоящие искры — золотые, серебряные, алые. Они переливались, двигались, словно живые. Кристалл пульсировал мягким, тёплым светом, и от него исходило ощущение… покоя. И древней, бесконечной мудрости.
Грым замер, не в силах отвести взгляд. Нож в руке дрогнул и опустился.
— Что ты такое? — прошептал он, не ожидая ответа.
И ответ пришёл.
Голос зазвучал не в ушах — в голове. Глубокий, чуть скрипучий, с механическими обертонами, но отчётливый. Он говорил на языке Древних, но Грым вдруг понял каждое слово — странное, эфирное понимание, которое не имело ничего общего с изучением языков.
— Ты… другой, — произнёс голос. — Не такой, как те, кто приходил раньше. В тебе есть… отголосок. Ты не из чистых.
Грым вздрогнул, отступил на шаг. Кристалл пульсировал ярче, и свет его, казалось, тянулся к Грыму, но не касался, только изучал, ощупывал, словно невидимыми пальцами.
— Кто ты? — выдохнул Грым, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Я? — В голосе послышалось что-то похожее на усталую усмешку. — Я — память. То, что осталось от одного из нас. Того, кто создавал этот мир. Я — Террекс. Инженер. Строитель. Теперь — только голос в камне. А ты… ты потомок. Мутировавший, искажённый, но потомок. Я чувствую в тебе кровь Глубинных Зодчих.
— Я дворф, — сказал Грым, и в его голосе прозвучала гордость. — Сын Кор-Дума из клана Стального Молота.
— Дворф, — повторил голос, словно пробуя слово на вкус. — Да. Так вы теперь себя называете. Интересно… вы многое забыли. Но не всё. В тебе есть то, что нельзя забыть. Чутьё на камень. Любовь к металлу. Упрямство. Это от нас.
— Зачем ты говоришь со мной? — Грым не верил. Слишком много ловушек он видел. — Чего ты хочешь?
— Хочу? — Голос помолчал. — Я ничего не хочу. Я просто есть. Я наблюдаю. Иногда — говорю с теми, кто может слышать. Ты слышишь. Почему? Не знаю. Может быть, потому что ты достаточно чист, чтобы не бояться. И достаточно дворф, чтобы не сломаться.
Грым вспомнил отца, его наставления: «Никогда не доверяй тому, что светится в темноте и зовёт тебя. Особенно в руинах Древних». Вспомнил Лекса: «Не всё, что работает, дружелюбно. Некоторые механизмы просто выполняют программу, даже если эта программа — убивать».
Но этот голос… он не был похож на угрозу. В нём не было холода, не было злобы. Была усталость. Было одиночество, такое же, как у самого Грыма. И было что-то ещё — любопытство. Живое, почти человеческое любопытство.
— Ты тоже один? — спросил он, неожиданно для себя.
Тишина. Кристалл пульсировал ровно, спокойно.
— Один, — наконец ответил голос, и в нём впервые послышались нотки, которых Грым не ожидал услышать от древней машины. — Один очень, очень долго. Те, кто меня создал, ушли. Те, кто приходил потом, не слышали. Они были глухи к тому, что я мог сказать. А ты… ты слышишь. Может быть, потому что ты потомок. Может быть, потому что ты ещё молод и не отравлен предрассудками. Не знаю.
— Я ищу выход, — сказал Грым. — Мне нужно вернуться к своим. К отцу, к Лексу… они, наверное, думают, что я погиб.
— Выход? — В голосе послышалась задумчивость. — Выход есть. Но не тот, который ты ищешь. Просто уйти — ты можешь. Дорога наверх открыта. Но ты не уходишь. Почему?
Грым задумался. А ведь правда — он мог бы попытаться. Найти путь обратно, пробиться через завалы, рискнуть. Но что-то его держало.
— Я хочу понять, — сказал он наконец. — Как это всё работает. Почему вы ушли. Что здесь случилось. Может быть… если я пойму, я смогу помочь своим.
— Помочь, — повторил голос. — Ты хочешь помочь. Это… необычно. Большинство хочет силы. Власти. Богатства. А ты — помочь.
— Я дворф, — пожал плечами Грым. — Мы помогаем своим. Это в крови.
Кристалл вспыхнул ярче, и по залу пробежала дрожь. Панели на стенах, до этого тёмные и мёртвые, начали загораться одна за другой, заливая помещение мягким голубоватым светом. Где-то в глубине загудели механизмы, заскрежетали давно остановившиеся приводы.
— Я не могу дать тебе силу, — сказал голос. — Ты не из чистых. Мои знания не лягут в тебя напрямую, как в того человека, что приходил сюда раньше. Но я могу учить тебя. Могу показывать. Могу подсказывать. Если ты готов учиться.
— Человека? — переспросил Грым, и сердце его ёкнуло. — Какого человека? С браслетом на руке?
— Да. Тот, кто носит знак Наследника. Он был здесь. С ним говорили другие. Он ушёл. Ты его знаешь?
— Лекс, — выдохнул Грым, и на глаза навернулись слёзы. — Он жив… он был здесь… значит, он искал меня?
— Не знаю, что он искал. Знаю только, что он ушёл. А ты остался. И теперь ты здесь. Хочешь ли ты идти дальше?
В стене, прямо за постаментом, бесшумно разъехались массивные створки, открывая проход в темноту. Оттуда пахнуло сухим, стерильным воздухом и ещё чем-то — древним, забытым, но не враждебным.
Грым смотрел на открывшийся проход, и в голове его боролись два голоса. Один, отцовский, приказывал: «Назад! Беги, пока цел! Это ловушка!» Второй, Лексов, говорил: «Иногда нужно рискнуть. Иногда запертая дверь ведёт туда, где ты сможешь изменить всё».
Он вспомнил лицо отца в тот последний раз, когда они виделись. Вспомнил, как Кор-Дум сжал его плечо и сказал: «Ты сильный, сын. Ты справишься». Вспомнил Лекса, его спокойную уверенность, его веру в то, что даже самый сложный механизм можно починить, если понять, как он работает.