Сгоревшая яичница

Пролог: Яичница как способ перемещения между мирами

Меня зовут Антон, мне двадцать пять, и я как бы это сказать — повар. По крайней мере я так себя называю.

И если подумать, что это слово вообще применимо к человеку, который только что уронил бекон мимо сковороды, на которой он его жарил, подобрал его, дунул, протёр о фартук и недолго думая всё-таки запихнул обратно. Бекон жалобно зашипел — тоже, видать, не очень рад такому повороту.

За окном типовой забегаловки с вывеской «У дяди Бори» серое московское утро отмывало тротуары мелким моросящим дождём. Внутри же пахло дешёвым кофе, подгоревшим маслом и безнадёгой. Я в одной руке лопатка, в другой — телефон с новостью об очередном подорожании яиц.

— Так, — переворачиваю яичницу ленивым взмахом. Желток, конечно, лопается и растекается жёлтой лужей. — Шедевр ага. Назовём это «Яйцо-пашот в стиле кантри».

— Эй, любезный! — гаркнули откуда-то из зала.

За столиком сидел мужик. Типичный такой: красный нос, телогрейка, взгляд человека, привыкшего, что мир ему должен, но почему-то не отдаёт.

— Мне яичницу. С беконом. Чтоб желток жидкий, белок схватившийся, но не резиновый. Сделаешь?

— Сделаем, — киваю, не отрываясь от экрана. — Как не сделать.

Бекон, словно почуяв мою некомпетентность, соскальзывает и шлёпается опять прямо на грязную плиту. Слава богу хотя бы не на пол. Бросаю быстрый взгляд на мужика — не смотрит, пронесло. Подцепляю бекон лопаткой, сдуваю пылинку (или это был муравей? неважно) и возвращаю обратно, мысленно применив Правило трёх секунд.

— Вот так рождаются шедевры. Или сальмонелла. Одно из двух.

Готовка в закусочной «У дяди Бори» — третья работа за год. До этого грузил мебель (спина отвалилась), торговал чехлами (научился ненавидеть фразу «как в прошлый раз, только дешевле»). Дядя Боря взял из жалости. Или потому, что согласился на зарплату ниже минимальной. Скорее второе.

Через пять минут тарелка перед мужиком. Выглядит как еда. Если особо не присматриваться.

Мужик тыкает вилкой, жуёт. Лицо приобретает выражение философа, познавшего экзистенциальную тоску.

— Это что, а? — Глаза в глаза.

— Яичница с беконом. По-нашему, по-братски. Как вы и хотели.

Переворачивает кусок вилкой. И тут мы оба видим ЭТО! На нижней стороне, впитавшись в жир, лежит муха. Крупная, навозная, с зелёным отливом. Выглядит так, будто пришла не просто умереть, а сделать это как можно эффектней.

Пауза. Дождь за окном, кажется, тоже затаил дыхание.

— Это… — начинает мужик.

— Это не муха, — перебиваю максимально уверенным тоном. — Это дополнительный белок. Бесплатно. Акция: «Съешь муху — получишь порцию кармы». Сейчас в Европе модно есть насекомых. Экологично, белково, и мухи не бьют копытами. Как-то так.

Мужик медленно багровеет. Лицо наливается кровью так быстро, что я боюсь: его хватит удар прямо здесь. А мне потом за него отвечай. Мне оно надо, нет не надо от слова совсем.

— Ты… — хрипит он, угрожающе поднимаясь из-за стола.

— Дядя Боря! — ору, пятясь. — Дядя Боря, тут клиент хочет выразить особую благодарность лично!

Дядя Боря вылетает из подсобки с грацией разъярённого бегемота. Ему даже объяснять не надо.

— Антон! — Голос не предвещает добра.

— Дядя Боря, я всё объясню…

— Заткнись, недоумок. — Срывает с меня фартук, пуговица отлетает и звякает где-то под столом. Фартук летит в лицо. — Убирайся. Чтоб духу твоего тут не было.

Суёт в руку мятую купюру — расчёт за две недели — и выталкивает за дверь. Хорошо хоть не пнул под зад напоследок.

Дверь хлопает. Дождь тут же принимается поливать с удвоенной силой, присоединяясь к общему мнению.

Плетусь вдоль дороги, пиная пустую пивную банку. Банка гремит, отбивая ритм похоронного марша.

— Опять двадцать пять. Третья работа за год. Может, правда обратно в грузчики? Там хоть мухи карьеру не портят.

В ларьке у метро покупаю набор холостяка: пиво, пачку макарон, банку тушёнки, от которой за версту разит «настоящим мясом», и полбуханки чёрствого хлеба. Деньги тают. В кармане брякает мелочь на проезд, но ехать некуда. До дома и так дойду недалеко.

Моя «квартира-студия» в панельной девятиэтажке, которую жильцы ласково зовут «бункер». Лифт не работает с начала пандемии, и, судя по запаху, там кто-то умер, разложился и реабилитировался. На четвёртый этаж пешком, бутылка в пакете позвякивает в такт шагам.

Дверь открываю ногой. Внутри грязно, пусто, пахнет чем угодно, но не чистотой и свежестью, например вчерашними носками — они, кажется, начали жить своей жизнью и строят планы на завоевание мира, ну или для начала этого помещения. Кружка с чаем на столе, внутри плесень, достойная документалки на National Geographic.

Бросаю пакет на пол, наступаю, матерюсь, перекладываю на табуретку. Подхожу к плите. Среди гор немытой посуды сиротливо стоит старая чугунная сковорода. Тяжёлая, чёрная, с облупившейся эмалью. Бабушкина.

Беру её в руки. Чугун приятно холодит ладони. И вдруг…

…я не в своей грязной квартире. Я на маленькой кухне, пахнет пирожками и хлоркой. За окном — лето, солнечные зайчики прыгают по линолеуму. Бабушка у плиты. В цветочном халате, седые волосы собраны в пучок.

Я маленький. Стою на табуретке, пытаясь заглянуть за плечо бабушки на сковороду.

— Главное, Антоша, не торопись. — Голос тёплый, как тот зайчик. — Яйцо оно нежное. Любит ласку. Его нельзя бить, как врага, его уговаривать надо.

Ловко разбивает яйцо одной рукой — желток падает ровной каплей. Белок схватывается по краям, пузырится.

— И соли чуть-чуть, самую малость. — Щепотка соли сыплется сверху, словно магический ритуал. — А главное — с душой. Тогда вкусно будет. Понял?

Киваю, но взгляд уже приклеился к телевизору в комнате — там «Спокойной ночи, малыши».

Бабушка замечает, грустно улыбается, гладит по голове шершавой ладонью.

— Иди уже, Хрюша важнее. Потом доешь. Главное, не забывай: с душой готовить надо. С душой.

Картинка рассыпается. Я снова стою в своей грязной студии. За окном дождь, кто-то опять тарабанит по батарее.

— Эх, бабуля. — Голос предательски дрожит. — Не научила ты меня главному. Души, что ли, не вложила?

Сую сковороду под мышку, плюхаюсь на продавленный диван — тот издаёт звук предсмертного хрипа какого-то зверя. Включаю телик. Там звёзды шоу-бизнеса учатся готовить. У них всё так легко и красиво получается.

— Ага. У них продюсеры за кадром котлеты жарят, а они просто улыбаются. И мухи им в тарелки точно не падают — знают, что с звёздами шутки плохи.

Открываю тушёнку. Пахнет собачьим кормом. Пробую — выплёвываю обратно в банку, точно собачий корм.

— Ладно. Сам себе яичницу сделаю. На этот раз постараюсь, честную. В честь бабушки.

Бреду на кухню, лью масло на бабушкину сковороду, грею. Пока греется, успеваю допить пиво, пролистать ленту (там всё опять плохо) и даже умудрился дважды мысленно послать всех бывших начальников в далёкие края и глубокие моря.

Масло дымится. Разбиваю яйца. Шипят как-то вяло, без особого энтузиазма. Мешаю лопаткой, превращая всё в месиво, солю щедро (бабушка говорила «чуть-чуть», но я любил поядренее). Отвлекаюсь на какую-то ерунду, потому ещё раз сыпанул соли, от того, что вылетело из головы, солил или нет.

Через несколько минут на сковороде нечто резиновое, подгоревшее по краям и сырое в середине, это еще надо было умудриться — кулинарный Франкенштейн. Пробую — никак. Пусто. Как будто картон, полежавший в масле.

— Да ну тебя, к черту всё. — Швырнул вилку в раковину.

Возвращаюсь в комнату, ставлю сковороду на пол (утром помою), падаю на диван. В розетке за телевизором что-то искрит, а следом подымается дымок. Старый «Рекорд» трещит, по экрану полосы.

— Да что ж ты…!

Подхожу к розетке. Вижу такую неутешительную картину. Провод болтается, оголённые контакты сверкают синими искрами. Надо выдернуть вилку. Даже не задумываясь тяну руку. Мокрую. После того как помыл руки на кухне.

В голове, как насмешка, бабушкин голос: «Главное, Антоша, не торопись».

— А, пронесёт. — Дёргаю за провод.

Удар вышел знатный. Швыряет на пол, перед глазами все цвета радуги и ещё парочка, которых в природе вообще вроде не существует. В ушах звенит, сквозь звон доносится вроде бы голос бабушки: «Ну вот, доигрался, балбес».

Последняя мысль перед темнотой на удивление спокойна:

«Ну вот. Даже сдохнуть нормально не могу. Бабушка, я иду… Надеюсь, там кормят лучше, пирожками, например. И розетки у них с заземлением».

Сознание возвращалось кусками.

Сначала — запах. Так воняет только на помойке в жаркий день, когда коммунальщики бастуют. Сладковато-гнилостная вонь, от которой сводит зубы, и выворачивает желудок.

Следом — звук. Треск костра.

Наконец — осязание. Под головой что-то мокрое, противное. Лежу лицом в грязи, как не задохнулся не знаю.

— А-а-апчхи! — Чихаю и сразу же закашливаюсь.

Приподнимаюсь, сплёвываю землю. Открываю глаза.

Надо мной чужое небо. Не серое как в Москве, а ярко-голубое, с лиловым отливом по краям. Солнце печёт зло, сразу обжигает, неприкрытые участки тела.

Сажусь, оглядываюсь.

Сижу в придорожной канаве, поросшей бурьяном. Рядом, метрах в пяти, костёр. На костре, на ржавой треноге, висит… кто бы подумал МОЯ сковорода. Бабушкина. А в ней дымится та самая яичница, превратившаяся в чёрный брикет.

— Ну, блин. — Выдыхаю. — Яичница умерла вместе со мной и попала, а куда, собственно, мы попали?

Кое-как выползаю из канавы. Рядом с костром валяется мой рюкзак. Старый, армейский, ещё с турпоходов. Совсем забыл про него! Видимо, когда шандарахнуло, я каким-то чудом ухватился за лямку, и мы улетели вместе. Нет, я так маньяком каким-то стану. Убил яичницу, убился сам, да ещё и рюкзак за собой утащил. Всё это диагноз.

Сажусь на траву, осматриваю себя. Руки-ноги целы, голова на месте (вроде), только побаливает чутка. И тут до меня доходит.

— Стоп, — говорю вслух. — Я же только что был в своей квартире. Дёрнул розетку. Был удар. Темнота. А теперь я здесь. Значит… Нет, кроме шуток. Да не может быть.

Пауза. Осознание накрывает, как тот самый удар током, только медленнее и противнее.

— Я всё-таки умер? — шепчу. — Я реально умер? Вот так тупо? Из-за розетки?

Оглядываю канаву, костёр, чужое небо.

— И это загробная жизнь? Канава, вонь и моя собственная сковорода с пригоревшей яичницей? Где облака, где арфы, где бабушка с пирожками, ау? Если это всё же ад, где, в конце концов, черти с вилами? Я что, недостаточно плохо жил, чтобы попасть даже в ад?

Тут я замечаю, что рядом с рюкзаком валяется толстенная книга в кожаном переплёте, с металлическими уголками. Кожа старая, потрескавшаяся, но чувствуется — вещь древняя и наверняка дорогая. Книга раскрыта, страницы желтоватые, чуть светятся изнутри.

«Мог бы и повежливее, балбес — раздаётся голос прямо в голове. — Не в аду ты, ну и не в раю так сказать. Хотя как знать, как знать. В другом мире ты паря. Повезло, считай».

Провожу пальцем по странице. Буквы шевелятся, плывут, складываются в слова.

«Ну и воняет от тебя. Повар, называется! Добро пожаловать в дерьмовый для тебя мир, лентяй. Я — Кодекс Голода. Будешь работать и готовить честно — выживешь. Будешь халтурить, юлить, обманывать — сдохнешь. Здесь за такое по головке не погладят, а сразу отрезают то, чем халтурил. Обычно руки. Иногда голову, если халтура особо вопиющая. А за некоторые особые случаи… М-м… Хотя о чём это я? Не надо пока тебе этого».

Роняю от возмущения и немного испуга книгу. Она шлёпается в траву, обиженно сверкнув страницами. Таращусь на неё, в голове каша.

— Повезло, говоришь? — Вскакиваю. — Меня убило током, я очнулся в канаве, от меня воняет так, что нос сворачивается, и это ты называешь везением?

Поднимаю книгу. Открываю. Текст оказывается уже длиннее:

«А ты хотел в морге очнуться? С биркой на пальце ноги? Или сразу в котле с грешниками? Расслабься. Ты жив. Более-менее. А это уже какой-никакой прогресс».

— Жив? Я в другом мире! С говорящей мать его книгой! Это, по-твоему, нормально?

«Для этого мира — нормально. Для тебя — милок хочешь не хочешь, а придётся привыкать».

Сажусь обратно на траву, с внезапно проснувшимся интересом рассматриваю книгу. Перечитываю надпись. Потом ещё раз.

— Слушай, — говорю, через какое-то время. — А ты чего это выражаешься как гопник со спального района? Ты же вроде как древний артефакт. Магический. Там, наверное, положено говорить высоким стилем, «витиевато вещать», а ты — «воняет», «дерьмовый мир», «доходяга».

Книга замолкает на секунду. Потом на странице появляется новый текст, а в голове звучит уже совсем другой голос — высокий, напыщенный, с театральными интонациями:

«О, достопочтенный смертный, узревший свет сего чуждого мироздания! Да будет тебе ведомо: я есмь Кодекс Голода, древнейший артефакт эпохи Первых Поваров, и речь моя подстраивается под уровень интеллекта и социальный статус носителя, дабы обеспечить максимальную эффективность взаимодействия. Если ты желаешь, я могу вещать на языке богов, коим изъяснялись при дворе императоров…»

— Стоп-стоп-стоп! — Трясу головой. — Тормози. Это что сейчас было?

Голос снова становится прежним:

«А то. Я ж подстраиваюсь под хозяина. Ты как разговариваешь — так и я с тобой. Хочешь, буду как профессор? Могу. Только ты тогда половину не поймёшь, а вторую — проспишь, как на лекции. Так что не возникай давай. Будем по-простому, по-нашему, по-братски».

— По-нашему? — Усмехаюсь. — Ты книжка, я — человек. Какое наше?

«Наше по выживанию, балбес, крепко же тебя приложило-то — философски замечает Книга. — Ты без меня сдохнешь в первый же день. Я без тебя буду валяться опять в канаве, пока меня какой-нибудь бродяга не сожжет. Так что мы теперь команда. Как сын и мать. Или как кот и хозяин — один орёт, второй делает вид, что не слышит. Давай, не отвлекайся. Пожрать найди сначала».

— Ладно, ладно все уговорила — киваю. — Давай по-простому. А то от этого «достопочтенный смертный» у меня самого скулы свело.

«Договорились. Давай, не ной. Пожрать найди сначала, доходяга. Шкала Совести: ---------- (10% — ты в глубокой заднице, парень)».

— Пожрать? Я бы и сам не отказался. А ты кто вообще? Что значит «Шкала Совести»?

«Шкала Совести — твоя вроде как карма, идиот. Халтуришь — падает. Готовишь честно, с душой — растёт. Упадёт до нуля — умрёшь. И не просто умрёшь, а так, что хоронить никто не захочет. От халтурщиков воняет особенно мерзко».

— Сурово. А мир как называется? Город вон там? — Киваю на виднеющиеся постройки.

«Мир — Сапория. Всё вертится вокруг еды. Поварские гильдии правят бал, магия из ингредиентов. Город — Гурманград. Столица этой небольшой округи. Гильдии, трактиры, стража. И куча возможностей сдохнуть, если ты неудачник. Но есть шанс выжить, если будешь слушаться меня».

— Гурманград значит? Звучит как название среднестатистического торгового центра. А что за гильдии такие?

«Мясники, хлебопёки, кондитеры, солевары, фритюрщики, сыроеды, коптильщики… всего двенадцать. Все грызутся за влияние и уважение. А в центре всего этого — Еда, даже не просто, а ЕДА. Так что учись, студент. Жизнь заставит».

— Жизнь уже заставила. — Сую книгу в потрепанный рюкзак. — Ладно, пошли что ли. Знакомиться с местным колоритом. Надеюсь, тут кормят лучше, чем в московских забегаловках.

«Тут кормят так, что пальцы оближешь. Если, конечно, сам не станешь чьим-то обедом. Так что слушай меня. Я плохому не научу. Ну, или научу, но с благими намерениями».

Вскидываю рюкзак на плечи, подхватываю сковороду и бреду в сторону города.

___________________________________________________________________

Шкала Совести: █░░░░░░░░░ (10% — красная, позорная. Ниже только дно Марианской впадины. Ну, или канализация Гурманграда).

Текущий статус: жив (как ни странно), грязен, растерян, но, что главное, при сковороде и при Книге. Минимальный набор для выживания имеется. Впереди — незнакомый город, полный опасностей и запахов еды. В животе пусто, в голове — каша, в руках — чугун. Прорвёмся?

Достижения:

«Электрическое переселение» — умереть от удара током и воскреснуть в канаве (способ открытия нового мира: розетка + мокрые руки).

«Король халтуры» — быть уволенным с трёх работ за год и не потерять оптимизма (почти).

«Мушиный дипломат» — попытаться выдать навозную муху за «дополнительный белок» (попытка провалена и не засчитана).

«Наследие бабушки» — получить древний артефакт (сковороду) и магический гримуар (Книгу) в стартовый набор.

P.S. Книга: «Ну что ж, добро пожаловать в Сапорию».

Глава 1: Крысиный вопрос или философии выживания

На въезде табличка: «Гурманград. Добро пожаловать! Если вы не повар — идите лесом. Если плохой повар — идите лесом вдвойне».

— Мило.

Город — лабиринт грязноватых улочек, покосившихся домишек и шумных рынков. Люди в робах, заляпанных жиром, в кожаных фартуках, все в крови (надеюсь, животных). В воздухе густой запах еды: жареное мясо, свежий хлеб, пряности. Желудок сводит судорогой.

Плетусь по главной площади, прижимая сковороду. Живот урчит так, что прохожие оборачиваются. Мужик с тесаком на поясе уважительно кивает:

— Зверя в себе носишь? Или проглотил кого живьём?

Отмахиваюсь и ускоряю шаг.

У лотка с пирожками останавливаюсь как вкопанный. Пар, аромат — ноги ватные. Пухлая торговка с лицом, не предвещающим добра, ловко переворачивает пирожки.

Оглядываюсь. Никто не смотрит. Рука сама тянется.

— Ах ты падаль! — орёт торговка голосом оперной дивы с матерными обертонами.

Срываюсь с пирожком в кулаке, но из-за лотка вылетает её муж — детинушка под два метра, с кулаками размером с мою голову. С размаху заезжает по шее. Лечу по воздуху, как Супермен на пенсии, и красиво шлёпаюсь в грязь перед какой-то вывеской.

Пирожок вылетает, падает в лужу.

— Держи подачку, нищеброд. — Детинушка наступает сапогом — пирожок превращается в лепёшку.

Лежу, смотрю на растоптанное тесто. Рядом табличка: «Третий позвонок». И ниже: «Трактир для тех, кому нечего терять. Вход бесплатный, выход — за отдельную плату».

— Класс. — Грязь затекает за шиворот. — Я даже украсть не могу нормально. Талант.

Достаю книгу. Открываю. Страницы чуть шевелятся, как живые.

«Шкала Совести: всё те же десять процентов. Но есть хорошая новость: ты жив. Плохая: ты в Гурманграде, где за кражу пирожков могут отрубить руку. Если повезёт — левую».

Рецепт: Похлёбка бедняка.

Ингредиенты: вода, коренья, крыса (обычная полевая?).

Описание: утоляет голод, +5 к выживанию, +10 к самоуважению (если не думать, что ешь).

Примечание: Крысу лучше ловить самому. Дохлая с помойки может быть с проклятием «Вечного голода». Будешь хотеть есть всегда, даже когда сожрёшь себя».

— Ты серьёзно? Крыса?

«Либо крыса, либо сдохнуть. Выбор за тобой. Местные крысы, кстати, вкусные — питаются магическими отходами, мясо с лёгким послевкусием магии».

Вздыхаю. Поднимаюсь.

— Ладно, крыса так крыса. Бабушка, ты бы мной гордилась. Внук до крыс опустился.

Помойка за «Третьим позвонком» — гора отходов, над которой кружат фиолетовые вороны с красными глазами. Косятся на меня с подозрением.

Прячусь за бочкой, сжимая сковороду. Книга рядом, открыта на странице «Охота для чайников».

«Главное — не шуми. Крысы хитрые. Жди жирную и самоуверенную. Если захочешь чихнуть — зажми нос, терпи».

Жду минут пятнадцать. Мимо проходят два бродяги, косятся, но не трогают — видимо, местный псих со сковородой их не интересует.

И тут ОНА.

Крыса вылезает из-под ящика, усаживается на куче мусора, как королева бала. Огромная, жирная, размером с кошку. В глазах — интеллект. Грызёт корку, наслаждается жизнью. Не подозревает, что стала главным блюдом.

— Спокойно, — шепчу. — Ты хищник, ты охотник, ты… блин, я никогда не охотился.

Выскальзываю, крадусь, как в кино. Три метра, два, один. Заношу сковороду…

Левая нога наступает на консервную банку.

Банка с грохотом катится. Крыса поворачивает голову. В глазах: «Ну ты и дебил».

— Стоять! — ору, бросаюсь вперёд. Крыса юркает в мусор.

Спотыкаюсь, лечу лицом в отходы. Вонь вышибает дух. Отплёвываюсь, поднимаю голову — крыса сидит на соседней куче, дожёвывает корку и смотрит с непередаваемым презрением. Кажется, ухмыляется.

— Вот тварь. Издевается.

«Метод „подкрадись“ провален. Остаётся метательное оружие. Кидай сковороду».

— Я вообще ничего не умею.

«Сейчас проверим».

Встаю, отряхиваюсь от капустных листов. Целюсь. Крыса наблюдает с любопытством, вылизывает лапки.

— Прости, брат. — Метаю.

Сковорода со свистом рассекает воздух. Крыса дёргается поздно — чугун плашмя врезается ей в бок. Глухой звук «бумц». Крысу подбрасывает, она смешно переворачивается в воздухе и падает за кучу.

Не веря удаче, бегу туда. Крыса на боку, лапы судорожно дрыгают. Жива. Глаза полны боли и обиды: «За что? Я просто хотела есть».

И тут накрывает.

Стою над тушкой, тяжело дыша. В руке сковорода, на совести — только что убитое живое существо. Смотрю на крысу, которая ещё дёргается, и меня накрывает второй волной.

— Господи, — шепчу. — Я только что убил крысу. Сознательно. Хладнокровно. Сковородой.

Книга молчит, давая мне пережить этот момент.

— Я никогда никого не убивал. Даже мух старался выгонять, а не хлопать. А тут — крыса. Большая. Живая. Я — убийца.

Опускаюсь на корточки, рассматриваю её. Шёрстка ещё тёплая, глазки застыли.

— С другой стороны, — продолжаю вслух, — она бы меня не пожалела. Если бы я был крысой, а она — мной, она бы сожрала меня без зазрения совести. Так ведь?

«Истина где-то рядом», — вставляет Книга. Голос у неё спокойный, без обычной подначки.

— Но всё равно как-то… неправильно. Я же вроде человек. Царь природы. А тут — бью крыс сковородой и радуюсь, что будет ужин.

Пауза. Смотрю на небо.

— Бабушка, ты меня видишь? Твой внук — убийца крыс. Гордишься?

«Она бы гордилась, что ты выживаешь, — Книга помолчала, потом добавила уже мягче. — А не тем, что ты убил. Тут каждый день выбор: или ты, или тебя. Ты выбрал себя. Это нормально».

— Нормально? Убивать, чтобы жрать?

«А ты думал, откуда в супермаркетах мясо берётся? Там тоже кто-то умирает. Просто ты этого не видел. А тут — видишь. Привыкай».

Вздыхаю. Беру нож.

— Ладно. Раз уж убил — надо использовать по полной. Не пропадать же добру.

И начинаю разделку, стараясь не думать о том, что это было живое…

Разделка — отдельная песня. Выворачивает три раза, руки трясутся, шкура снимается плохо, книга выдаёт советы то деловитые, то ехидные: «Начинай с живота», «Не порти мясо», «Кровь добавь в похлёбку — это же чистый белок и железо, мать твою». Но когда тушка превращается в аккуратные кусочки нежно-розового мяса, происходит странное. Я смотрю на них, и вместо отвращения чувствую что-то другое. Голод. Самый настоящий, животный голод, от которого сводит челюсти.

— Господи, — шепчу. — Я хочу это съесть. Я реально хочу съесть крысу.

«Поздравляю, — в голосе Книги прорезалось что-то вроде уважения. — Ты только что прошёл инициацию. Теперь ты официально готов к выживанию. Кстати, мясо у неё хорошее, жирненькая. Если не запоришь — пальчики оближешь».

В какой-то момент, копаясь в требухе, перед глазами плывёт…

Я маленький, лет восемь. На рынке. Пахнет мясом, соленьями. У меня ни гроша, а есть хочется так, что под ложечкой сосёт.

Вижу лоток с хлебом. Буханки румяные, с хрустящей корочкой. Продавец отвернулся.

Шаг, другой. Хватаю буханку, бегу.

— Стой! Держи вора!

Бегу, петляю, спотыкаюсь о корзину, лечу носом в грязь. Буханка падает рядом, пачкается.

Торгаш настигает, замахивается, но мужик в кепке останавливает: «Брось, с пацана взять нечего». Продавец пинает для порядка и уходит.

Поднимаю буханку. Грязную, мокрую. Сдираю корку и жую, давясь. Хлеб пахнет землёй, но он самый вкусный в жизни.

Картинка тает.

Сижу на корточках перед кусочками мяса. На глазах слёзы.

— Да, бабуль. Ты бы мной гордилась. Я доел крысу до конца. Буквально.

Костёр развожу минут сорок. Спичек нет, зажигалка пустая, огниво в рюкзаке, но пользоваться им не умею. Книга комментирует каждую неудачу с таким видом, будто специально ждала, когда я опозорюсь, но я уже не злюсь — сил нет.

Наконец, когда я готов разреветься от злости и голода, трут занимается. Раздуваю, подкладываю ветки, и через пару минут у меня горит приличный костёр. Живительное тепло разливается по ладоням.