Глас безмолвия.Книга первая.Проклятый солдат

Глава 1

ГЛАВА 1

В которой Агата проклинает всё на свете, а мир даёт ей повод

Трава пахла полынью и утренней росой. Агата любила этот запах. Он был единственным, что не врало.

Она стояла на коленях на опушке Кленовского леса, запустив пальцы в сырую землю, и слушала, как дышит поле. Это было её главное умение — слушать. Не ушами, а всем телом, кончиками пальцев, кожей, даже зубами. Она чувствовала, как под слоем чернозёма шевелились корни, как где-то глубоко, на недосягаемой глубине, просыпался после зимы старый корень, который помнил ещё тех людей, что строили эту деревню двести лет назад.

— Ну и? — раздался голос из-за её спины. — Ты будешь ещё час сидеть на пятой точке или скажешь наконец, что там у тебя?

Агата не обернулась. Она знала, что за её спиной стоит Михалыч, её единственный и оттого самый надоедливый пациент. Местный кузнец, который в свои пятьдесят два года умудрился схватить простуду, потому что решил, что «магия железа сильнее магии ветра», и вышел ковать под дождь без шапки.

— У тебя температура? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет, — буркнул он. — Я вообще здоров, как бык. Пришёл вот проверить, не померла ли ты тут от голода, сидючи в лесу.

Агата вздохнула и наконец поднялась. Отряхнула юбку, поправила корсет, который вечно сползал на одно плечо, и повернулась к кузнецу.

Михалыч стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем особым выражением, которое в Кленовке называли «старостовским». Хотя старостой он не был. Старостой была его жена, Матрёна, но Михалыч считал, что если он кузнец, то он главный по силе, а значит, и по правде.

— Ты заболел, Михалыч, — сказала Агата. — Я же вижу.

— А ты откуда знаешь? Спиной, что ли, чуешь?

— Слышу, как ты дышишь. С хрипом. И кашляешь ты уже третий раз, пока я тут стою.

Михалыч поперхнулся и закашлялся. Агата улыбнулась.

— Вот. Давай сюда руку.

Она подошла к нему, взяла его мозолистую, пахнущую металлом ладонь и прижала пальцы к запястью. Михалыч засопел, пытаясь сделать вид, что ему неинтересно, но Агата чувствовала, как бьётся его пульс — слишком быстро, слишком неровно.

— Ложись, — сказала она коротко. — Три дня будешь пить отвар из зверобоя и малины. И без работы.

— Так я ж лошадь подковать должен! — возмутился он.

— Лошадь подождёт. А если ты помрёшь, лошадь будет подковывать кто-то другой. И платить ему будешь не ты, а твоя вдова. Ты этого хочешь?

Михалыч открыл рот, чтобы возразить, но Агата уже развернулась и пошла к своей избе, стоявшей на самом краю деревни, прямо у кромки леса. Дом был старым, но крепким. Дед Агаты построил его из лиственницы, которая не гниёт, и поставил на каменный фундамент, чтобы даже в самые сильные паводки вода не зашла внутрь.

Сейчас, в мае, вокруг дома цвела сирень. Целая стена белых и лиловых гроздьев, от которых голова шла кругом. Агата любила сирень. И ненавидела её одновременно. Потому что запах сирени напоминал ей об отце.

Не думай об этом,одёрнула она себя. У тебя есть дела.

Она вошла в дом, бросила корзину с травами на лавку и подошла к печи. В углу, на подоконнике, стояли три глиняных горшка, в которых она выращивала лекарственные растения для своих отваров. Агата присела на корточки и провела пальцем по листу мяты, проверяя, не нужна ли ей вода.

Мята была в порядке. А вот мелисса — та, что стояла справа — подвяла. Её листья стали жёлтыми и скрутились на концах.

— Что за ерунда? — пробормотала Агата. — Я же поливала тебя вчера.

Она поднесла горшок поближе к свету и присмотрелась. Мелисса не была засушена — она была высушена. Это была разница. Будто кто-то за несколько часов вытянул из неё всю влагу, всю жизнь, оставив только хрупкую, ломкую оболочку.

Агата нахмурилась. Такого с её растениями ещё не случалось. Она была хорошей хозяйкой, она знала, сколько воды нужно каждому цветку, в какое время суток лучше их поливать и когда пересаживать. Мелисса не могла засохнуть просто так.

— Странно, — сказала она вслух.

Откуда-то издалека донёсся звук — дребезжащий, металлический. Агата выглянула в окно и увидела, как над деревней пролетает «жучка». Маленький артефакт размером с кулак, похожий на механическую стрекозу, с крыльями из тонкой бронзы и светящимся кристаллом в брюшке.

Жучка была почтовой. Она несла письма из Технограда. Агата скривилась.

— Иди ты к лешему, — буркнула она. — Опять от Кострова, наверное.

Жучка, как назло, сделала круг над её избой и приземлилась прямо на подоконник. Крылья сложились, кристалл погас. Из маленького отсека в брюшке выпал запечатанный конверт с гербом Совета Архитекторов.

Агата взяла конверт двумя пальцами, будто тот был заразным. Она не любила Техноград. Там, в городе из кирпича и стекла, пахло маслом и озоном, а магия была запрещена, потому что она «мешала машинам». Её отец, когда был жив, называл Техноград «могильником», потому что в нём хоронили душу.

Она разорвала конверт и пробежала глазами письмо. Оно было коротким:

«Уважаемой госпоже Агате, знахарке Кленовки, напоминаем, что её лицензия на целительство истекла три месяца назад. Для продления необходимо явиться в Техноград до первого числа следующего месяца для проверки знаний. В случае неявки целительская деятельность будет считаться незаконной, и ей грозит штраф и конфискация имущества.

С уважением, Отдел по контролю за магической и лекарственной деятельностью».

Агата сжала письмо в кулак и, не выдержав, швырнула его в печь. Бумага вспыхнула и сгорела за мгновение, превратившись в чёрный пепел.

— Идиоты! — крикнула она в пустоту. — Проверка знаний! Да я тут, между прочим, всю деревню лечу! И коров, и лошадей, и этих ваших дирижаблистов, когда они падают с небес!

Она замерла, переводя дыхание. Потом провела рукой по лицу и выдохнула.

— Ладно. Значит, надо ехать.

Агата взяла с вешалки старый, потрёпанный плащ отца и накинула его на плечи. Плащ был ей велик, но она носила его уже три года и менять не собиралась. Он пах отцом — деревом, книгами и тайнами.

Она уже взялась за дверную ручку, когда заметила ещё одну странность. На полу, у порога, лежал цветок. Тот самый, что утром рос у крыльца — полевой василёк. Теперь он лежал на досках, засохший до хруста, будто его кто-то сорвал и забыл. Но Агата знала, что она не рвала васильков. Она их не любила — они слишком быстро вяли.

Она подняла цветок. Он рассыпался в её руке, как пепел.

— Что за чертовщина? — прошептала она.

В этот момент на улице раздался громкий, пронзительный лай. Это был не обычный лай — это был тревожный, заливистый, почти истеричный. Лай Белки, её собаки. Белка никогда не лаяла без причины. В прошлом году она промолчала даже тогда, когда в деревню забрёл медведь.

Агата выбежала из дома.

На улице было тихо. Солнце стояло высоко, летний день обещал быть жарким. Но Белка стояла у калитки, ощетинившись, и лаяла на лес.

— Что там, девочка? — спросила Агата, подходя к собаке. — Там кто-то есть?

Белка, в ответ на её голос, поджала хвост и тявкнула куда-то в сторону тропы, ведущей от леса к деревне. Агата прищурилась и вгляделась вдаль.

Вдоль опушки, утопая в высокой траве, лежал человек.

Агата замерла. Человек не двигался. Он лежал на животе, одна рука была неестественно вывернута, под ним уже начинала растекаться тёмная лужа. Это была кровь.

— Господи, — выдохнула она и побежала.

Собака заливисто залаяла, но не кинулась следом — она осталась стоять у калитки и смотрела на человека волчьим взглядом.

Агата бежала так быстро, как только могла, и уже через минуту была рядом. Она опустилась на колени, перевернула тело на спину и замерла.

Перед ней лежал мужчина. Ему было лет тридцать, не больше. Лицо — острое, с высокими скулами и прямой линией носа, покрытое лёгкой щетиной. В уголке губ засохла кровь. Глаза были закрыты, но даже сквозь веки чувствовалась какая-то тяжесть — будто он не просто потерял сознание, а провалился в очень глубокий, очень тёмный сон.

Агата быстро обследовала его. Огнестрельных ран не было. Были рваные раны — как будто его кто-то царапал металлическими когтями. Одна была на плече, глубокая, почти до кости. Вторая — на боку. И ещё одна, самая страшная, под левым ребром.

— Кто же тебя так? — пробормотала она, расстегивая его куртку.

Мужчина не отреагировал. Он был без сознания, но его тело дышало — слишком часто и поверхностно. Агата понимала: без помощи он умрёт через час-два.

— Я тебя не брошу, — сказала она, обращаясь больше к себе, чем к нему. — Держись.

Она нащупала у него пульс — слабый, нитевидный. Потом перекинула его руку через плечо и попыталась поднять.

Он был тяжелее, чем казался. Не жирный, нет — поджарый, сухой, как костяк. Но вес был каким-то неправильным, словно он был сделан из камня. Агата кряхтела, но кое-как дотащила его до калитки. Белка уже сидела в стороне, не лаяла, не скулила, просто смотрела.

— Спасибо за помощь, — проворчала Агата, волоча тело к избе. — Ещё и ты на меня пялишься.

Она затащила мужчину в дом, уложила на топчан у печи. Он не открывал глаз. Агата быстро развела огонь, поставила греться воду, достала из шкафа чистые тряпки и несколько баночек с мазями.

Когда она начала разрезать его одежду, чтобы обработать раны, она заметила ещё одну странность. На его груди висел массивный амулет — серебряный кулон в форме волчьего клыка. На нём были выгравированы руны, которые Агата не узнала. Но что-то в этом кулоне было не так. Он был холодным. Слишком холодным. Даже на фоне бледного тела мужчины, который явно пролежал на холодной земле не меньше часа.

— Сейчас разберёмся, — пробормотала она, снимая амулет и кладя его на стол.

И в этот момент произошло странное. Когда амулет отошёл от тела мужчины, в комнате что-то изменилось. Свет в печи на мгновение померк, а по полу пробежала холодная волна. Цветы на подоконнике — все три горшка — вдруг завяли на глазах. Листья пожелтели, стебли согнулись, и через пару секунд они превратились в сухой, мертвый хворост.

Агата попятилась.

— Что за… — прошептала она.

Она перевела взгляд на мужчину. Он лежал на топчане, истекая кровью, и — Агата могла бы поклясться — вокруг его тела воздух слегка дрожал. Как в жаркий день над дорогой, но только здесь не было жара. Здесь был холод.

Она подошла к подоконнику и коснулась мёртвого листа. Он рассыпался в пепел у неё в руке.

— Нет, — сказала она себе твёрдо. — Нет, этого не может быть. Я просто перенервничала.

Она взяла амулет со стола и, помедлив, снова надела его на шею мужчине. Металл коснулся его груди, и в тот же миг дрожание воздуха прекратилось. Свет в печи стал ярче. А цветы на подоконнике… они продолжали оставаться мёртвыми.

Агата села на лавку, глядя на руки. На них была кровь. Чужая кровь. Но она чувствовала в себе не страх, а странное, почти детское любопытство.

— Кто ты такой? — спросила она у бессознательного мужчины. — И почему от тебя умирают цветы?

Он, конечно, не ответил. Но когда Агата наклонилась, чтобы перевязать ему плечо, он вдруг схватил её за руку.

Хватка была стальной. Агата вскрикнула, попыталась вырваться, но он держал её как в тисках. Его глаза оставались закрытыми, но из горла вырвался хрип:

— Не трогай меня. Дай мне умереть.

Агата замерла. Он говорил не как капризный раненый. Он говорил, как человек, который действительно хочет умереть. Как человек, который уже всё для себя решил.

— Не дам, — сказала она твёрдо. — Ты у меня не умрёшь, понял? Ты будешь жить, даже если я тебя к столу привяжу. А сейчас отпусти мою руку, иначе я волью тебе в глотку полную кружку крапивы. Она горькая, но живучим делает.

Он не отпустил. Но его хватка ослабла ровно настолько, чтобы Агата могла вытащить руку. А потом он провалился в беспамятство, и его дыхание выровнялось.

Агата сидела рядом, глядя на него, и думала о том, что её жизнь, такая размеренная и предсказуемая, только что разделилась на «до» и «после».

Она взглянула на мёртвые цветы на подоконнике.

Потом на его лицо — бледное, острое, красивое в своей угрозе.

— Может, я зря тебя спасла, — прошептала она. — Но я не умею иначе.

Она встала, заварила чайник и пошла обрабатывать его раны, потому что больше делать было нечего.

А за окном, у самой калитки, уже ждала вторая «жучка». Но Агата её не видела. Она смотрела на свет, который пробивался сквозь щели в тучах, и чувствовала, что ночью будет буря.

Не на небе. В душе.

Глава 2

Ночь прошла плохо.

Агата не спала — она сидела за столом, подперев кулаком щеку, и смотрела, как дышит раненый. Всю ночь он метался, кричал во сне, и в эти моменты по избе пробегала та самая холодная волна, от которой мёрзли руки и запотевали стёкла. Агата несколько раз вскакивала, чтобы накинуть на него одеяло, но он сбивал его в яростном припадке, и тогда она видела его лицо — искажённое болью, но не физической.

К утру он затих. Дышал ровно, но слишком тихо. Как будто не хотел напоминать о себе.

Агата встала, размяла затёкшую шею и подошла к нему. Проверила повязки — они промокли, но кровь остановилась. Пощупала лоб — жара не было. Это было странно. С такими ранами у нормального человека уже начался бы жар и бред, а он лежал холодный, как камень, и даже дыхание его казалось неестественно спокойным.

— Ты вообще живой? — спросила она вслух.

Ответом была тишина. Только за окном заливались утренние птахи да где-то вдалеке мычала корова.

Агата вздохнула и пошла ставить чайник. Когда вода закипела, она заварила себе крепкий отвар из мяты и чабреца, села на лавку и уставилась на него в упор.

— Так, — сказала она ему, как будто он слышал. — Давай договоримся. Я тебя спасла. Ты у меня в долгу. Поэтому, когда ты очнёшься, ты мне расскажешь, кто ты, откуда и почему от тебя дохнут цветы. Хорошо?

Он не ответил.

— Вот и славно, — кивнула она, сделала глоток и чуть не поперхнулась, потому что чай был слишком горячим.

И в этот момент он открыл глаза.

Агата замерла с кружкой у губ. Она не была готова к тому, что увидит. Не потому, что он был страшным — нет, он был красивым, чёрт возьми, настолько красивым, что у неё на секунду перехватило дыхание. Но дело было в его глазах. Они были серыми, почти стальными, и в них не было ни удивления, ни боли. Только насторожённость. И ещё — холод.

Не злой холод. Не жестокий. А тот, который бывает у человека, который разучился доверять.

Он смотрел на неё в упор и не двигался. Просто лежал, разглядывая её, и ничего не говорил.

Агата опустила кружку на стол, медленно, чтобы не делать резких движений.

— Доброе утро, — сказала она. — Ты в моём доме. Ты был ранен. Я тебя вылечила. Или почти вылечила. Ты как?

Он не ответил. Его взгляд скользнул по избе, задержался на подоконнике, где стояли засохшие горшки, потом вернулся к ней.

— Где я? — спросил он. Голос был низким, хриплым, словно он не говорил несколько лет.

— Кленовка, — сказала Агата. — Деревня в пятидесяти верстах от Технограда. Если ты не знаешь, что это такое — я объясню позже. А сейчас, пожалуйста, не делай резких движений, потому что у тебя там всё ещё кровоточит.

Он медленно приподнялся на локте, несмотря на её предупреждение. Поморщился, когда повязка натянулась, но ничего не сказал. Посмотрел на свою грудь, на амулет, который висел на месте, и чуть заметно выдохнул. Агата заметила это. Она вообще замечала всё.

— Твой амулет, — сказала она. — Я случайно сняла его, когда перевязывала. Не хотела, но повязка зацепилась.

Он резко поднял на неё взгляд.

— Ты сняла его?

— Ну, да, случайно, я же говорю, — повторила она, чувствуя, что что-то не так. — А что? Это плохо?

— Очень плохо, — сказал он ледяным голосом. — Ты жива только потому, что я был без сознания.

Агата поперхнулась воздухом.

— То есть как это «жива»? Ты хочешь сказать, что если бы ты был в сознании, ты бы меня убил?

Он не ответил. Просто посмотрел на неё. И в этом взгляде было столько тоски и вины, что Агата вдруг поверила: он действительно мог бы её убить. Не потому, что он злой, а потому, что он — это то, что она видела вчера. Та самая волна холода, которая засушила цветы.

— Я тебя не боюсь, — сказала она, поднимая подбородок. — Если бы я боялась, я бы тебя не спасла. И вообще, кто ты такой, чтобы мне угрожать? Я Агата, между прочим. Я тут главная по лекарствам и по справедливости. А ты — просто раненый мужик, который свалился на мою голову.

Он неожиданно хрипло рассмеялся. Это был короткий, сухой звук, без радости, но с удивлением.

— Я Демид, — сказал он. — Демид Молчанов. И я действительно мог убить тебя, даже не желая того. Ты даже не представляешь, насколько это близко к правде.

Он приподнялся, опершись спиной о стену, и посмотрел на неё уже спокойнее.

— Цветы засохли, — сказал он, кивая на подоконник. — Я вижу. Это я.

Агата встала и прошла к столу. Села напротив него, на расстоянии вытянутой руки, и сложила руки на коленях.

— Рассказывай, — сказала она.

— Что именно?

— Всё. Начиная с того, кто ты, и заканчивая тем, почему тебя ищут. Потому что, если ты ещё не заметил, тебя ищут. Там, в лесу, я видела следы. Не человеческие — механические. Это ищейки? Из Технограда?

Демид посмотрел на неё с новым интересом.

— Ты много знаешь для деревенской знахарки.

— Я не деревенская знахарка, — огрызнулась она. — Я дочь учёного, который изучал магию, пока его не сожгли за это. Так что да, я знаю, что такое ищейки, я знаю, что такое Техноград, и я знаю, что это не просто город, а машина, которая хочет поглотить весь мир. И я хочу знать, зачем ты им понадобился.

Он снова посмотрел на свой амулет. Потом на неё. И, видимо, что-то решил для себя, потому что его лицо чуть смягчилось.

— Я был солдатом, — сказал он. — Диверсантом. Моя задача была уничтожать вражеские укрепления изнутри. Я был хорош. Лучший в своём отряде.

Он замолчал, и Агата поняла, что он подбирает слова.

— У меня есть дар, — продолжил он. — Я не знаю, как это работает и почему. Я могу… гасить жизнь. Всё, что попадает в радиус моего импульса, умирает. Люди, деревья, трава, даже птицы, если они слишком близко. Всё.

Агата сглотнула.

— И ты убил своих?

Он помолчал так долго, что она уже начала бояться, что он снова потеряет сознание.

— Да, — сказал он наконец. — Пять лет назад. Я попал в засаду. Враги окружили нас, и я выпустил дар. На всю силу. Уничтожил всё в радиусе полукилометра. Всех врагов… и всех своих. Мой командир, мои товарищи, девушка, которую я любил. Все.

Он снова замолчал, и Агата увидела, как его рука сжала амулет на груди — побелевшими пальцами, до дрожи.

— После этого я ушёл, — сказал он. — Никто меня не искал. Я думал, что смогу забыть. Но Костров, мой бывший командир, стал генералом Совета Архитекторов. И он не забыл. Он хочет вернуть меня, чтобы использовать мой дар. Как оружие. Чтобы выкачать его из меня и сделать машину для убийств.

— И сейчас ты бежишь, — сказала Агата.

— Да, — сказал он. — Бегу. Бегу уже пять лет. И не думал, что остановлюсь.

Он посмотрел на неё — прямо, без игры.

— Теперь ты знаешь, кто я. Можешь прогнать меня, можешь сдать Кострову, можешь убить меня своим отваром из крапивы. Выбор за тобой.

Агата сидела, глядя на него, и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Она хотела сказать что-то резкое — прогнать его, пригрозить, заставить уйти. Но вместо этого она сказала:

— Ты будешь жить здесь, пока не поправишься. Потом мы решим, что делать с тобой дальше. И знаешь что, Демид Молчанов? Ты не имеешь права просто убегать. Ты должен разобраться с этим. И я тебе помогу.

Он посмотрел на неё так, как будто увидел впервые. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду — и тут же погасло.

— Ты слишком добрая, Агата, — сказал он. — Это плохо кончится.

— Это моя проблема, — ответила она и встала. — А сейчас ложись и отдыхай. Мне надо сходить за травами и, возможно, прогнать какую-нибудь ищейку, которая уже идёт по твоему следу. И не смей умирать, пока я не вернусь.

Агата вышла на крыльцо и глубоко вдохнула утренний воздух. Солнце уже встало, и лес был залит золотом. Она замерла на мгновение, чувствуя в груди странную дрожь — не от страха, а от чего-то нового.

Потом она вздохнула и пошла к калитке.

Но прежде чем сделать шаг, она заметила, что в траве у порога что-то блестит. Она нагнулась, подняла предмет, и сердце у неё пропустило удар. Это была маленькая металлическая искра — деталь от механической «ищейки». Она отломилась от корпуса и упала тут, у самого порога.

Агата выпрямилась и медленно повернулась к лесу.

Они уже здесь.

Глава 3

В которой Агата понимает, что «просто полечить» уже не получится

Агата стояла на крыльце, сжимая в руке металлическую искру от ищейки, и смотрела в сторону леса. Трава была росистая, утреннее солнце золотило верхушки деревьев, и всё вокруг дышало таким покоем, что невозможно было поверить: где-то в этом лесу уже бродят механические твари, созданные в Технограде.

Она медленно перевела взгляд на свой огород. Вчера он был зелёным. Сегодня половина грядок стояла серыми, сухими, будто их кто-то выжег невидимым огнём. И она знала, что это не просто так. Это всё из-за того, что она впустила в дом человека, который носит в себе смерть.

— Дура ты, Агата, — тихо сказала она себе. — Добрая дура.

Она прошла в дом, прошла к печи, где лежал Демид, и бросила на него взгляд. Он не спал. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё с выражением, которое она уже начинала узнавать: насторожённостью пополам с усталостью.

— Вставай, — сказала она. — Нам надо уходить.

Он не задал ни одного вопроса. Просто кивнул и начал подниматься. Даже не спросил «куда» или «зачем». Он был солдатом, чёрт возьми. Он знал, что когда тебе говорят «надо уходить», значит, медлить нельзя.

Агата заметалась по избе: сунула в мешок банки с мазями, коробочки с сушёными травами, ломоть хлеба, нож. Схватила отцовский плащ — и замерла.

— Агата, — позвал Демид.

Она обернулась.

— Спасибо, — сказал он.

Это было простое слово. Она не знала, сколько раз он его произносил за последние пять лет — но в его голосе было столько веса, что ей стало неловко.

— Ты это потом скажешь, — отмахнулась она. — Если мы живы останемся.

Она сунула ему в руки свой старый кожаный мешок с остатками мазей и кивнула на дверь.

— Выходим через задний двор. Там тропа к старому кедровнику. Я знаю место, где можно укрыться.

Он подчинился без вопросов. Они вышли из дома, и он пошёл за ней впритык. Агата чувствовала, что он хромает, что ему больно, что он держится из последних сил, но он не жаловался. Он даже не пытался убедить её оставить его.

Когда они зашли в кедровник, Агата остановилась и обернулась. Её дом был виден отсюда — белая стена, крыша, сирень у крыльца. Она смотрела на него, и в груди поднималась горечь.

— Они сожгут его, — сказала она тихо. — Я знаю, что сожгут.

— Не сожгут, — ответил Демид. — Они ищут меня. Им не нужен твой дом.

— Ты не знаешь их, — покачала она головой. — Костров — не тот, кто оставляет свидетелей. Я видела его методы.

Демид хотел сказать что-то ещё, но она уже пошла вперёд, вглубь кедровника, и он пошёл за ней, как тень.

Они шли около часа. Агата вела его по едва заметной тропе, которая вилась между корней и камней, и Демид удивлялся про себя, как она запоминает дорогу. Она не смотрела на небо, не сверялась по солнцу, но шла уверенно, как будто видела эту тропу сквозь землю.

— Откуда ты знаешь эту дорогу? — спросил он хрипло.

— Я здесь родилась, — ответила она. — И выросла. Каждый камень здесь знаю.

— И поэтому ты не боишься в лесу?

Агата остановилась, присела на корточки и коснулась пальцами земли. Её лицо на мгновение озарилось улыбкой — той, которая не значила ничего хорошего.

— Я не боюсь в лесу, Демид, — сказала она. — Я боюсь в городе. Там я не слышу землю. А здесь я её чувствую.

Она поднялась и пошла дальше. Он смотрел ей в спину и ловил себя на мысли, что в ней есть что-то от зверя. Не хищника — а зверя, который вырос в лесу и знает, как выжить.

Вскоре они вышли на небольшую поляну, которую со всех сторон окружали старые ели. В центре поляны стояла избушка — крошечная, почти вросшая в землю, с покосившейся крышей и заросшим мхом крыльцом.