- -
- 100%
- +
Глава 1
Пролог
Сознание вернулось резко, словно удар под дых. Первый вдох обжёг горло так, будто я наглотался битого стекла. Вокруг темно и тесно. Пахнет знакомо: металлом и чем-то приторно-сладким.
«Пахнет кровью. Уж этот запах я ни с чем не перепутаю. Но где я, чёрт возьми?» — в голове забегали, будто звери в клетке, вопросы, но вдруг с болью в черепе я вспомнил: «Я в медицинской капсуле академии».
Это осознание пришло откуда-то из глубин памяти, но следом за ним ворвался ужас. Прямо передо мной, в сантиметре от прозрачной крышки, было лицо. Расплющенная, окровавленная и нечеловеческая рожа. Кожа приобрела серый оттенок с синеватым подтоном, а глаза, напротив, были белесыми и мутными, без зрачков и без малейшего намёка на разум. В них читались лишь маниакальный голод и звериная ярость. На медике, а точнее на том, что от него осталось, был когда-то белый халат, теперь превратившийся в бурые лохмотья, прилипшие к телу из-за засохшей крови.
— А-а-а... сука... — выдавил я, но голос прозвучал глухо, будто не мой.
Тварь дёрнулась. Откинулась назад, запрокинув голову, и без паузы — просто рухнула лицом вперёд, вкладывая в удар всю свою бешеную ярость.
Бам!
Стекло капсулы жалобно загудело. Но, на моё счастье, крышка выстояла. А тварь уже выпрямлялась, готовясь бить снова.
— Бля-я-я... — только и смог прохрипеть я, глядя, как залитые мутью глаза приближаются во второй раз.
Бам!
Разум лихорадочно зашарил в темноте, пытаясь ухватиться за спасительную мысль. Как? За что? Почему я... Где я, мать вашу, вообще?!
Но стоило мозгу включить тумблер под названием «аналитика и логика», как меня скрутило. Боль. Нет, не так — БОЛЬ. Она взорвалась в затылке, прокатилась огненной волной по позвоночнику и ударила в глазницы, словно кто-то вогнал мне под веки раскалённые спицы. Я заорал, но вместо крика из глотки вырвался лишь сдавленный хрип. Руки сами вцепились в лицо, ногти заскребли по коже, но это не помогало. Из-под моих век хлынуло нечто: горячее, липкое и солёное на вкус. Слёзы. Кровавые слёзы.
А тварь снаружи била и била лбом в стекло, и каждый удар отдавался эхом в моём черепе, сливаясь с адской болью.
А потом боль кончилась. Просто взяла и исчезла. Схлопнулась в точку где-то между бровей и погасла. Я часто задышал, утирая рукой залитое кровью лицо, открыл глаза...
И замер.
Перед глазами, прямо в воздухе, висели строки. Мерцающие, полупрозрачные, они парили поверх изуродованного лица твари, поверх капсулы, поверх всего.
新規登録完了
名前:
年齢: 17歳
: 学生
: 100% 正常
突然変異抑制剤: 次回投与 23:59:59
医療変異
:
警告
医療不在
自動解放:
00:04:59
00:04:58
00:04:57
箱舟
快適学習祈
— Чё за херня?! — выдохнул я, таращась на пляшущие иероглифы. — Да вы там совсем охуели, черти японские?! Вы либо нормально объясняете, либо не пугайте! Мне и так, блядь, страшно!
Я заколотил кулаком по крышке капсулы, глядя то на тварь снаружи, то на непонятные символы, которые насмешливо мигали красными таймерами.
И будто меня услышали. Очередная вспышка боли — но не такая, как раньше. Короткая, резкая, будто кто-то снова щёлкнул выключателем прямо в мозгу. Я вздрогнул, зажмурился, а когда снова открыл глаза...
Текст не исчез. Но теперь я его понимал.
Строки всё так же висели в воздухе, но сейчас они сложились в осмысленные слова. Словно кто-то снял блок в моей голове.
Зарегистрирован новый пользователь.
Имя: Иван Колесников
Возраст: 17 лет
Статус в системе: Студент
Весь перечень аугментаций прошёл успешно.
Инъекция сыворотки принята успешно. Время следующей инъекции блокиратора неуправляемой мутации: 23:59:59
ОШИБКА. ОШИБКА. ОШИБКА.
Персонал медицинского корпуса в результате инцидента переведён в статус «Зомби».
Подготовить приказы об увольнении с занесением в личное дело с примечанием:
— агрессивность
— некоммуникабельность
— профнепригодность
В случае запроса от следующего нанимателя — предоставить полную характеристику в течение 24 часов.
Из-за недоступности медицинского персонала капсула откроется автоматически через:
00:04:59
00:04:58
00:04:57
Добро пожаловать в Академию «Ковчег».
Приятной учёбы.
Я моргнул. Перечитал последние строчки про увольнение. Посмотрел на тварь, которая в этот момент снова впечаталась лбом в стекло, и на её окровавленный халат.
— Ты серьёзно?! — вырвалось у меня почти с возмущением. — Она там, блядь, в зомби превратилась, в газа... то есть стекло долбится, а ты ей характеристику на следующее место работы собираешь?! «Агрессивна и некоммуникабельна», бля?! Да она сожрать меня хочет, какое нахер «некоммуникабельна»?!
Таймер неумолимо отсчитывал секунды. Четыре минуты до того, как крышка уберётся и впустит ко мне то, что снаружи уже разбило своё лицо о стекло почти в хламину.
Тварь замерла на мгновение, склонив голову набок, будто прислушиваясь к моим крикам.
Я перевёл взгляд на таймер.
00:03:47
00:03:46
— Ой, бля... — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ну всё, пиздец котёнку.
Глава 1
— Я рад вас приветствовать в нашей, не побоюсь этого слова, новейшей академии «Ковчег». (англ)
Пожилой японец произнёс это с таким одухотворённым лицом, будто не проводил линейку для толпы подростков, а лично спускал человечеству скрижали с горы. Был он тощий, низкорослый, в идеально вылизанном тёмном костюме и с пышной, подозрительно густой причёской, зализанной назад так старательно, что мне даже отсюда было видно: это парик. Дорогой, качественный, но всё равно парик. Он, наверное, считал, что выглядит представительно. Но, увы для него, конечно же, он смотрелся как человек, который слишком долго репетировал перед зеркалом выражение лица а-ля «мудрый руководитель новой эпохи» и в итоге был больше похож на дешёвого коммивояжёра, что толкает прохожим ну прямо точно не краденый шампунь.
Английский я понимал через раз. В нашем детдоме его преподавала древняя физичка, которую, по ощущениям, просто забыли уволить после развала Союза. Её методика строилась на трёх китах: страшный акцент, мел по башке и фраза «и так сойдёт, вам, дебилам, не в Оксфорд поступать». Как оказалось, зря она была так самоуверенна. Не в Оксфорд, конечно, похуже. На японский остров, в академию для гениев со всего мира.
— Здесь, на территории нашего комплекса, собрались лучшие молодые умы планеты. Более тысячи учеников из дружественных стран, объединённых знанием, дисциплиной и общей целью — вырастить руководителей нового уровня, что, подобно ковчегу, перенесут все невзгоды и построят лучший мир во благо всего человечества. (англ)
Я едва не фыркнул, слушая эти сопли про новый мир. Ни фига не «со всего мира», дед. А из тех стран, с которыми у Японии хорошие отношения. Ни Китая, ни России тут по идее быть не должно. Я и ребята вокруг меня, что на пропалую светились тут рязанскими рожами, вообще выглядели как ошибка в чьём-то гениальном плане.
— Более тысячи, — тихо передразнил справа Рыжий. Он стоял, не шевеля губами. Умел. За это я его и ценил.
— Две тысячи шестьдесят, — так же тихо ответил я.
Шестьдесят лишних — это мы.
Мы стояли отдельным квадратом, чуть в стороне от остальных построений. Все группы — по сотне человек, ровные, красивые, будто специально выверенные для фотографии. И мы — четыре команды русских хардболистов, каким-то чудом вписанные в список студентов. Не по обмену, не по гранту, не как победители олимпиад. Нас сюда занесло через цепочку знакомств, просьб, долгов и мутных дружеских одолжений между людьми, привыкшими решать вопросы без лишней бумажной волокиты.
На нас сейчас была новая форма академии. Тёмно-бордовая, с тонкими серебристыми линиями по вороту и рукавам, с эмблемой «Ковчега» на груди. Форму пошили так быстро, что я до сих пор не понимал, как вообще это возможно. Но сидела она на всех нормально. Не мешком и не с чужого плеча, как можно было ожидать. Словно нас заранее промерили и ждали. Вот это уже мне не нравилось.
Ветер с моря тянул солью и холодным металлом. Плац лежал между главными корпусами академии и широким уступом, откуда открывался вид на нижние уровни острова. Когда мы только прибыли сюда, я ожидал увидеть обычный закрытый кампус. Вместо этого на острове торчал целый городок, что всем своим видом давал понять, что построен он совсем недавно. Из-за чего создавал ощущение зловещей долины.
Основная часть академии раскинулась каскадом: стекло, белый бетон, тёмные металлические рёбра, переходы на нескольких уровнях, крытые галереи, внутренние дворы, посадочные площадки для беспилотников и аккуратные полосы декоративной зелени. Всё здесь было сделано так, чтобы выглядеть открытым и дружелюбным, но при этом не оставлять ни одной по настоящему слепой зоны.
Остров сам по себе раньше был шахтёрским. Маленький, брошенный и выжатый до капли клочок суши. Потом его выкупили корпораты, укрепили берег, нарастили платформами, отсыпали дополнительные участки, подвели снабжение, построили автономную энергосистему, а в стороне — на отдельной искусственной площадке — начали возводить малый аэродром. Даже недостроенный он выглядел так, будто стоил дороже не то что нашего детдома, но и района города, в котором он стоял.
— Академия «Ковчег» создавалась как новая модель образования будущего. Здесь традиции сочетаются с передовыми технологиями, а безопасность и забота о каждом ученике стоят на первом месте. (англ)
Безопасность.
Я скользнул взглядом по ближайшему фасаду главного административного корпуса. Чистое стекло, отражающее небо и море. Красиво. Только вот в нижней части панели были чуть толще обычного, а рамы — глубже. И само стекло тоже не простое. Такое я раньше видел только вблизи на полигоне, когда один из наших инструкторов — бывший сапёр без двух пальцев, которого все звали просто Степаныч, — показывал, чем отличается «красивая витрина» от того, что специально предназначено, чтобы выдержать серьёзный удар.
Я заметил, как стоящий слева Костя едва заметно напряг челюсть. Он тоже понял. Дима по кличке Тихий чуть повернул голову, будто рассматривая отражение, хотя я знал: он считывает углы подхода и высоту оконных секций. Нас учили не так уж многому, если сравнивать с настоящими военными. Но за некоторые вещи глаз уже цеплялся сам.
— Чего рожи такие кислые? — прошептал сзади кто-то из второй русской команды. — Нам бы у себя в шараге такие окна, я бы там жил.
— Ты бы в них по пьяни вошёл, — буркнул другой.
Кто-то тихо хмыкнул. Нервно, но живо.
Директор говорил дальше про миссию, взаимное уважение, новый стандарт будущего и ответственность элиты перед человечеством. Я слушал вполуха и смотрел на строй.
Коробками, рядами, ровными цветными пятнами передо мной стояли две тысячи человек. Большинство — студенты-японцы, но хватало и иностранцев. Белые европейцы с породистыми, почти рекламными лицами. Американцы — расслабленные даже в стойке смирно, будто всё вокруг для них — это их персональное шоу. Арабы с холёными мордами, вылощенные, с таким видом, словно сам воздух здесь должен был учитывать их фамилии. Африканцы — сборная солянка: кто-то из них был спортивного телосложения, явно будущие мировые чемпионы, а кто-то, наоборот, слишком интеллигентный на вид, с выражением лица тех, кто привык быть лучшим во всём. Здесь реально согнали детей элиты и лауреатов всего, чего только можно: премий, конкурсов, олимпиад, молодёжных программ.
И среди них — четыре наши хардбольные команды.
Не чемпионы мира. Не юные гении. Просто пацаны и девчонки, которых сначала взяли как массовку на студенческий фильм. Потому что у нас уже была тактическая подготовка, свои разгрузки, шлемы, реплики оружия, привычка двигаться в группе и не теряться от шума и команд. А потом что-то где-то срослось, кто-то кого-то продавил, и вдруг массовка превратилась во «временную образовательную программу сотрудничества». Звучало красиво. По факту нас засунули в учебный список, выдали документы, прививки, форму и объяснили, что несколько недель мы будем числиться студентами академии, пока не пройдёт шумиха от колоссального успеха, казалось бы, простого фильма, снятого для национального студенческого конкурса, звёздами которого мы стали.
Но всё это было мелочью. Месяцы подготовки, победа в наскоро созданных в России соревнованиях, которые и должны были определить, кто именно поедет в Японию, — всё было неважно, ведь у меня была цель.
Мой взгляд сам ушёл влево, туда, где стояли японские студентки из одной элитной школы. Это была идеально ровная шеренга в светлой форме розового цвета. Среди них выделялась она. Нет, не какой-то банальной яркостью, а истинной аристократичностью.
Да, она тоже была здесь.
Я увидел её ещё на подходе к плацу и с того момента старательно делал вид, что мне всё равно.
Ростом ниже меня, стройная, слишком серьёзная для своего возраста, с лицом, в котором тонкая азиатская линия мешалась с чем-то европейским, смягчавшим скулы и разрез глаз. Чёрные волосы были собраны без лишней вычурности, несколько прядей возле виска шевелил ветер. Лицо спокойное. Даже не спокойное, а собранное, как у человека, который заранее знает, что на него будут смотреть, обсуждать и ждать, когда он дрогнет. Она не дрогнула.
Хотя косились на неё многие. Даже отсюда было видно: в своей группе она больше не своя. Её не толкали, не оскорбляли в открытую. Здесь дети элиты, тут так грубо не работают. Они умеют презирать красиво — слегка отвернув подбородок, не ответив на взгляд, оставив полшага лишнего расстояния.
Премьер-министра Японии недавно посадили. Скандал был такой, что даже по дороге сюда мы увидели из окон автобуса многочисленные демонстрации с лозунгами «наказать и покарать». Обвинений было много: коррупция, махинации, давление на конкурентов — хватало всего. Его поливали дерьмом все, кому не лень. И, как обычно бывает, грязь летела не только в него. До дочери долетело тоже.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается знакомое мерзкое напряжение. Слишком долго я ждал, планировал нашу встречу. И теперь я был близко и при этом по-прежнему так далеко.
На съёмках мы должны были пересечься и нормально поговорить. Не мельком и под чужими взглядами, а как положено для людей в нашей ситуации. Но всё время будто сам мир старался, чтобы этого не произошло. То её увозили после репетиции с охраной и кураторами, а нас гнали на постановку штурмовой сцены, то появлялись журналисты, преподаватели и прочие организаторы. Пару раз мы были на расстоянии в несколько метров. Один раз она даже посмотрела прямо на меня, и я почти сорвался с места. Почти, но в тот момент между нами влезла целая свора помощников режиссёра.
Для всех она была ученицей элитной женской школы «Хосикава». Для меня же — ещё и человеком, по запросу которого сюда, через кривую цепочку знакомств, дотащили русских школьников для роли статистов и в качестве временных студентов. Формально играть в их ученическом фильме должны были только учащиеся внутренних программ. Но обычные ученики не могли справиться с этой задачей — банально не хватало навыков, а нанять кого-то со стороны нельзя по правилам конкурса. Вот мы с двух концов и подсуетились, и у нас всё получилось, почти...
— Ваня, — почти беззвучно сказал Рыжий. — Не пялься так.
— Я и не пялюсь.
— Да у тебя рожа как у собаки у мясной лавки.
Я не повернул головы. Только угол рта дёрнулся.
Рыжего звали Артём, но по имени его почти никто не называл. Конопатый, улыбчивый, вечно будто готовый либо врезать, либо пошутить, а то и оба варианта разом. Мы с ним выросли в одном детдоме, тренировались у одних инструкторов и слишком давно привыкли прикрывать друг другу спину.
— Понравилась? — шепнул он.
— Отвянь.
— Ну понравилась, бывает же.
Не в том дело, Тёма. Совсем не в том.
Директор поднял руки чуть выше, словно дирижёр перед финальным аккордом.
— Сегодня вам предстоит пройти заключительный этап адаптации и медицинской подготовки. Процедуры стандартны, безопасны и обязательны для всех обучающихся. После этого каждый из вас получит доступ к системам академии и индивидуальному оборудованию взаимодействия. (англ)
По строю прошёл ропот. Даже у идеально воспитанных гениев слово «обязательные медицинские процедуры» не вызывает особого восторга. У нас ропот был куда отчётливее.
— Чего ещё за процедуры? — буркнул кто-то сзади.
— Может, чип в жопу, — предположил другой.
— Тебе уже поздно. У тебя там ничего не удержится.
Я слушал и хмурился.
Про прививки нас предупредили заранее. Когда мы прилетели в Японию, нас прогнали через обязательную вакцинацию от зелёного бешенства — стародавней заразы, которую здесь боялись так, что на контроле смотрели на каждого въезжающего как на биологическую бомбу. Всё сделали официально, с кучей бумаг, анализов и медосмотров. Тогда ещё я решил, что с медициной на этом всё.
Похоже, зря решил.
— Не волнуйтесь, — продолжал директор, улыбаясь так мягко, будто речь шла о раздаче мороженого. — Это лишь небольшая формальность, необходимая для вашей полной интеграции в инфраструктуру острова. «Ковчег» — автономная система. Для удобства, безопасности и качества обучения многие процессы здесь автоматизированы. (англ)
Автоматизированы.
Я вновь посмотрел на здания, на плавные линии фасадов, на бесшумно скользящий где-то вдалеке служебный дрон, на тонкие тёмные купола камер по кромке переходов. Удобство — любимое слово людей, которые сначала строят систему тотального контроля, а потом объясняют, что это для твоего блага.
Колонны начали перестраивать быстро и без суеты. Сотрудники академии — преподаватели, ассистенты, медики в светлой форме — шли по краям, направляли потоки, указывали секции, дублировали команды на японском и английском. Всё работало как хорошо смазанный механизм. Никаких толчеек, никакого привычного школьного хаоса. Тысяча с лишним подростков двинулись с места так ровно, будто их заранее дрессировали.
Нас, русских, повели отдельной группой — чуть сбоку от основного потока, но в том же направлении.
— Даже обидно, — сказал Рыжий. — Как будто мы прокажённые.
— Скорее нестандартный груз, — ответил я.
— Ну спасибо. Я всегда мечтал быть особенным.
Мы шли по широкой дорожке между корпусами. Слева тянулась стеклянная стена административного здания, за которой угадывался высокий атриум с подвесными мостиками и белыми лестницами. Справа — ниже уровнем — виднелись жилые блоки, спортивные площадки, внутренний сад, а дальше сверкало море. Всё выглядит шикарно и охренеть как дорого. И всё равно внутри не проходило ощущение, что это не учебное заведение, а словно тюрьма или золотая клетка.
Медицинский корпус стоял почти в центре комплекса, соединённый крытыми переходами с административным и исследовательским блоками. С виду — ещё одно стеклянно-белое здание. Только вот у входа были двойные шлюзовые двери, а по бокам — слишком массивные стены для обычной больницы.
Пока мы поднимались по широким ступеням, я снова поймал взглядом ту самую группу из «Хосикавы». Их вели не к центральному входу, а куда-то в сторону, через боковую галерею с затемнёнными стёклами. Она шла в середине и не оборачивалась. Даже если знала, что я здесь, виду не подала.
Под рёбрами неприятно кольнуло.
Вот опять: стоило нам оказаться рядом, как этот мир снова разводит нас в стороны. Иногда мне даже казалось, что он скорее сдохнет, чем позволит нам быть вместе.
Мы вошли внутрь, и всё вокруг сразу стало тише. Воздух тут пах антисептиком, пластиком и чем-то ещё — холодным, почти неживым. Просторный холл без единой лишней детали. Светлые стены, экраны с маршрутами, стойки регистрации без людей — только тонкие световые рамки над ними. Всё вокруг слишком стерильно и давало понять, что люди тут были явно лишние.
Нас разбили на подгруппы и повели по коридорам.
— Ну всё, — сказал Рыжий. — Сейчас разберут на органы и отправят домой по частям.
— Тебя по частям не примут, — сказал я. — Скажут, бракованный.
Рыжий шутил как обычно. Но я слышал по дыханию: напрягся и он.
Один из медиков, молодой парень в белой форме без единой складки, остановился перед нашей секцией и заговорил по-английски, медленно и старательно разделяя слова, как для умственно отсталых:
— Вам необходимо подготовиться к процедуре. Сложите личные вещи и форму возле индивидуальных капсул. После сигнала занять обозначенные места. Процедура займёт немного времени. (англ)
Нас ввели в длинный зал, и вот тут мне по-настоящему стало не по себе.
В два ряда вдоль стен тянулись одинаковые овальные капсулы с поднятыми прозрачными крышками. Белые, гладкие, будто вылитые одной деталью. Внутри — мягкое ложе по форме тела, крепления у шеи и запястий, тонкие кабели, утопленные в борта, и ряды индикаторов. Выглядело это как смесь медицинского оборудования, дорогого саркофага и очень миленького аппарата для проведения опытов.
— Да ну нахер, — почти беззвучно сказал кто-то за моей спиной.
— Это стандартная процедура адаптации, — повторил медик с той же пластиковой вежливостью. — Поводов для беспокойства нет. Пожалуйста, разденьтесь до нижнего белья и разместите форму в порядке, указанном на картинке с инструкцией. После завершения цикла вы получите дальнейшие распоряжения. (англ)
Я бы с удовольствием спросил, что за херня эта их адаптация. Почему про неё не говорили заранее. С какого перепуга школьников вообще укладывают в технологические гробики. Но вокруг уже работала безупречная машина. Остальные студенты из нашей группы, пусть и с заметной нервозностью, подчинялись. Кто-то смущался, кто-то ворчал, кто-то пытался держать лицо. Самые несдержанные матерились себе под нос, но тоже начали снимать форму.
Когда вокруг тысяча человек идёт по рельсам, очень трудно первым закричать, что рельсы ведут не туда.
Я аккуратно сложил форменный китель, брюки, рубашку на отмеченный прямоугольник у своей капсулы. Всё автоматически, по привычке. Рядом шуршала ткань, кто-то фыркал, кто-то пытался шутить. В зале стало слышно дыхание, кашель, короткие реплики, босые шаги по гладкому полу.
Я стоял в трусах перед раскрытой капсулой и смотрел внутрь.
Слишком бело, стерильно и напоминающее то, во что человек ложится добровольно только тогда, когда ему очень хорошо заплатили или он идиот.
— Иван, — тихо сказал Рыжий, уже раздевшийся до белья. — У меня ощущение, что нас сейчас либо клонируют, либо женят.
— Второе страшнее.
Он хмыкнул, но взгляд у него был острый.
— Ложитесь, пожалуйста. (англ)
Я сел на край, потом опустился внутрь. Материал под спиной оказался тёплым, будто ждал именно меня. От этого стало ещё хуже. Ложе мягко подстроилось под тело. В районе висков что-то едва ощутимо коснулось кожи. На внутренней стороне крышки загорелась тонкая полоса света.
Справа и слева один за другим укладывались наши. Кто-то ругнулся от неожиданности, когда крышка соседней капсулы начала опускаться. Кто-то нервно засмеялся. Один из пацанов из третьей команды хотел было выскочить из капсулы, но над ним тут же возникли два медика и очень вежливо объяснили, что процедура обязательна.
Ненавижу это слово.
Я повернул голову. Через несколько капсул увидел Рыжего. Он поднял руку и показал мне большой палец. Мол, всё нормально. Я ответил тем же жестом, хотя сам уже чувствовал, как под кожей ползёт холодный червячок злости.
Крышка пошла вниз.
Звук был мягкий, почти ласковый. Герметичный шёпот уплотнителей. Щелчок замков.
Сразу стало теснее.
Прозрачный материал над лицом чуть затемнился, оставляя мне видимость того, что происходит снаружи, но делая зал будто дальше. Над головой вспыхнули строки на английском и японском. Я успел понять только часть.
Инициализация.
Биометрия.
Подготовка интерфейса.
— А вот теперь я официально против, — пробормотал я.
В районе шеи что-то мягко зафиксировалось. Не больно. Просто очень плотно. На запястьях тоже. Нет, это не наручники, а что-то гораздо хуже. Это были обманчиво вежливые и аккуратные медицинские крепления, которые выглядят безобидно ровно до тех пор, пока не попробуешь дёрнуться.
И я незамедлительно попробовал подняться, но всё, как я и думал: тело сковали так, что не пошевелиться. А я ощутил то, что не чувствовал очень давно, примерно с того времени, как узнал о смерти отца. Тогда, как и сейчас, меня накрыл не страх, а холодная липкая паника.
Да. Именно паника.
Из динамика над головой раздался женский голос, и сквозь его явно машинное естество мне почудились какие-то тонкие нотки заботы и беспокойства: