Дикий оркестр

«Моим родителям посвящается»

«Русским воинам живым и павшим посвящается»

Часть 1

Глава 1. По следам отца

Стекло автомобиля было холодным и мутным от дорожной пыли, а за его пределами, словно кадры старой киноленты, мелькали пейзажи Мещеры, сменяемые теперь уже костромскими лесами. Но Максим не видел их. Его взгляд, скучающий и отрешенный, упирался в бегущую вдаль ленту асфальта, но по-настоящему он был там, во вчерашнем дне, в госпитальной палате под Рязанью, где в его все еще не до конца окрепших руках дрожал тот самый листок.

Запах больничного антисептика, въевшийся в кожу, казалось, не выветрился до сих пор, смешиваясь теперь с ароматом старой машины, бензина и дорожной пыли.

За рулем «Нивы», старательно объезжая очередную колдобину, сидел его боевой товарищ и друг, Вася Кобзев, он же Шмель. Он уже с полчаса настойчиво, но безуспешно пытался нарушить гнетущее молчание.

– Ну, Макс, хватит в окно молчать, как монах в кельи, – наконец не выдержал он, снимая одну руку с руля и жестом указывая на окружающие их леса. – Выкладывай, что случилось? Ты вчера как угорелый из госпиталя сорвался, только повязку сменить успел. Врач ругался, мол, швы разойдутся. Отец пишет – это хорошо, новость обнадеживающая, я понимаю. Но ты сам-то как? Ребята звонили, говорят, комиссия на носу. Тебе светит «белый билет», браток, если, конечно, не решишь снова геройствовать.

Максим медленно, будто скрипя всеми суставами, перевел взгляд на Васю. Шмель был его полярной противоположностью – коренастый, жизнерадостный, с вечной искоркой в глазах, которая не гасла даже после самых тяжелых рейдов. Сейчас эта искорка подернулась дымкой неподдельной тревоги.

– Да ничего, Шмель, жив, – отмахнулся Максим, его голос звучал хрипло и устало. – Отец… письмо странное написал. Очень. Просит встретиться здесь, в Костроме, в какой-то гостинице «Покровская башня». Пишет, дело неотложное, жизненно важное.

– В четыре часа езды неотложное? – фыркнул Вася, резко тормозя перед выскочившей на дорогу курицей. – Мог бы и к тебе в Рязань приехать, раз уж так срочно. Давно не виделись, говоришь?

– Три года, – тихо, почти шепотом, ответил Максим, снова глядя в мутное стекло, в котором отражалось его собственное исхудавшее лицо с темными кругами под глазами. – С тех пор, как на последнюю свою командировку уходил. Звонились, конечно… переписывались изредка… но не виделись.

Он снова мысленно перебирал в голове отцовские строчки, выученные уже наизусть. Крупный, размашистый почерк, никаких знаков препинания, кроме точек, словно он торопился перенести мысль на бумагу, пока ее не украли. «Сын, то что я скажу прозвучит безумно. Я пришел не из этого мира. И сейчас мне нужна твоя помощь чтобы вернуться. А может чтобы ты пошел со мной. Жду в гостинице "Покровская башня". Будь осторожен. За нами могут следить».

Безумие. Чистой воды безумие. После смерти мамы отец и так всегда был человеком со своими «странностями», увлеченным до фанатизма, но это… это было уже за гранью.

Мысленно он возвращался в детство. Ему было десять, когда умерла мама. Яркая, пахнущая духами и свежей выпечкой, она была центром их вселенной. И вселенная рухнула в один день. Отец, до того «живший на весь Советский Союз» в бесконечных экспедициях геологоразведки, в одночасье все бросил, отказался от перспективных должностей и устроился преподавать в рязанский институт, лишь бы быть рядом с сыном. Он не умел утешать словами, не знал, как говорить о боли. Вместо этого он учил Максима тому, что знал и умел сам: армейскому рукопашному бою, фланкировке с нагайкой и шашкой, фехтованию на импровизированных клинках. Максим только позже узнал, что отец в совершенстве владел искусством киндзюцу, как он говорил доставшимся ему от деда, прошедшего Русско-японскую. Их дом на окраине Рязани на время превращался то в додзё, то в кузницу, где отец, с лицом, озаренным огнем горна, учил его ковать сталь, создавая клинки, точь в точь похожие на японские катаны.

А по вечерам, когда за окном темнело и в доме пахло металлом и деревом, они играли. В Мир Ананке.

Это была не просто игра. Это была целая вселенная, детально проработанная альтернативная копия Солнечной системы с четырьмя обитаемыми планетами: Терра, Иштар, Тиу и мрачный Тартар. Ключевая особенность Ананке – спонтанная, необъяснимая смена направления вращения планет. На Земле это явление известно как «Эффект Джанибекова», а там оно называлось «Дыхание Ананке». Каждые две-три тысячи лет необъяснимые и непредсказуемые «Переломы» обрушивали на миры глобальные катаклизмы, меняя течения, климат, саму гравитацию. Цивилизации там либо строили невероятно устойчивые города-крепости, либо были обречены на вечное кочевье, а по всем планетам были разбросаны руины тех, кто не сумел пережить последний Перелом.

– У бати, видно, совсем съехала крыша, – горько констатировал Шмель, прерывая его мысли. Он достал из бардачка пачку «Беломора», ловко поймал зубами одну папиросу и, не прикуривая, продолжил. – Возраст, брат. Деменция подкралась, бывает. Может его к Олегу в Горячий Ключ пристроить? На пасеке, в горах, климат отличный, воздух чистейший… голова прояснится. Или к брату твоему, Андрюхе, на Волгу. Пусть ребятню в школе учит географии или физике, пока еще что-то соображает.

– Знаю, думаю об этом, – кивнул Максим, сжимая переносицу пальцами, пытаясь прогнать накатившую усталость. – Как комиссию пройду, как меня, наконец, спишут со всего этого… так сразу им и займусь. Только бы успеть, пока он во что-нибудь более серьезное не влип. С его-то фантазией.

Максим снова погрузился сознанием в прошлое, пытаясь найти в нем хоть какой-то ключ к происходящему. Детство, несмотря на потерю матери, у него все же было отличное, наполненное странным, но искренним отцовским вниманием. Летом отец брал его с собой в походы со студентами, и они исходили маршрутами Уральские горы и Крым, Поволжье и Алтай. Отец студентам очень нравился, он общался с ними на равных, без занудства и менторства, но при этом сохраняя определенную дистанцию, как бы давая понять – он все же старший и отвечает за всех. А Максиму всегда было интересно с этими молодыми, веселыми ребятами, которые не только учили его премудростям выживания в тайге, как разводить костер под дождем или находить воду в степи, но и привили ему любовь к музыке. Часто, сидя у костра, они устраивали настоящие концерты под гитару, и старые песни Высоцкого и Окуджавы смешивались с рок-балладами «ДДТ» и «Кино».

Но особенной, почти сказочной любовью были для Максима поездки к родственникам по материнской линии, жившим в Геленджике. Отец, словно понимая, что ему не заменить мальчишке материнскую ласку, оставлял иногда на целый месяц Максима у добрых, шумных тетушек, которые души не чаяли в своем племяннике… Горы, покрытые пицундской сосной, пахнущее солнцем и йодом море, спелый инжир с дачного участка… это было настоящее, безмятежное детское счастье.

У Максима никогда не было другой мысли, кроме как стать офицером. Тем более, выросши в городе-столице ВДВ, выбор был очевиден. Отец не сразу, но поддержал его, хотя в его глазах читалась тревога. Он-то знал, что такое армия не по парадам, а изнутри. Все-таки он переживал, что сын, единственный, решил связать свою судьбу с этим нелегким ремеслом.

Учеба в училище Максиму давалась легко, он был физически отлично подготовлен и многое умел еще до того, как надеть заветные голубые погоны… Когда встал вопрос с определением дальнейшей специализации, то Максим, не колеблясь, выбрал группу подготовки офицеров специальной разведки. Это был его осознанный выбор. Учитывая его выдающиеся данные и специфику подготовки, распределили Максима в один из морских разведывательных пунктов, на Балтику. И понеслось. Куда только судьба его не забрасывала в последующие годы – и саванны Африки, и джунгли Южной Америки, и горные тропы Кавказа… Помотало знатно. Но ни боевые заслуги, ни уникальные навыки не помогли Максиму, когда он столкнулся с безжалостной машиной армейской бюрократии. Он, как и многие офицеры его закалки, так и «не вписался» в новый облик армии, где отчетность порой ценилась выше результата.

Потом его позвали. Позвали свои, те, с кем он не раз был в бою и ходил по краю, те, кому он доверял свою жизнь. Иначе бы он счел это насмешкой. И он ушел. Ушел в тень, в ту самую «частную военную компанию», где ценились его умения, а не умение заполнять бумаги.

После недолгой подготовки и слаживания была Сирия, жаркая пыль и запах гари. Снова Африка, влажная, душная, кишащая опасностями. И вот теперь Новороссия… холодные окопы и щемящее чувство своей, не чужой войны. Куда бы судьба не бросала Максима, всегда незримо с ним был отец. Его принципы, его наука – выживать, не сгибаться, думать головой. После каждой командировки, как обряд очищения, для Максима было посещение их старого рязанского дома и баня, настоящая русская баня по-черному, которую отец топил сам. Они молча парились, пили после холодный квас, и только потом, уже под утро, начинали говорить о чем-то отвлеченном. Отец очень переживал за Максима, за его неустроенность в личной жизни, за череду бесконечных мимолетных романов с женщинами, с которыми Максим так и не свил своего гнезда, не подарил ему внуков.

– Приехали, командир, – голос Шмеля вернул его к реальности. – «Покровская башня». Гостиница, как она есть.

Погруженный в тяжелые мысли, Максим не заметил, как сменился пейзаж за окном. Они въехали в старую, патриархальную Кострому, с ее узкими улочками, деревянными домами с резными наличниками и золотыми куполами церквей, сверкающими на блеклом осеннем солнце.

У гостиницы, больше напоминавшей водонапорную башню, Максим решительно открыл дверь.

– Поезжай, братишка. Спасибо за подвоз. Задержусь тут на пару дней, не больше. Сам как-нибудь вернусь.

Шмель скептически хмыкнул, глядя на убогий фасад.

– Ты уверен, что тебе сюда? Место так себе. Не кидайся на амбразуру, ясно? Помни, ты еще не в форме. Если что, звони – я в пол-оборота, выдвинусь. Благо, дел в Рязани пока нет.

Максим кивнул, достал свой потертый армейский рюкзак и захлопнул дверь «Нивы». Помахав на прощание уезжающему Шмелю, он с любопытсвом окинул взглядом здание и вошел внутрь.

Внутри пахло старой древесиной, воском для пола и чем-то затхлым. За стойкой из полированного дуба сидела молодая, румяная администратор с большим бантом в волосах и погруженная в смартфон. Услышав шаги, она подняла на него безразличные глаза.

– Добрый день. Мне номер. Максим Савельев, должна быть бронь.

Лицо девушки мгновенно просветлело, в нем появилась деловая оживленность.

– Ах, да! Савельев! Вам конверт. – Она суетливо полезла под стойку и достала большой плотный конверт формата А4. – Вчерашний постоялец, бодрый такой старичок, седой, глаза очень живые, оставил. Сказал передать сыну, когда тот приедет. Вы и есть сын?

– Похоже, что да, – Максим взял конверт. Он был увесистым, на удивление тяжелым для бумаги. Проведя пальцами, он почувствовал внутри что-то твердое, небольшое, похожее на ключ или металлический жетон. «Ну, батя, ну загадки… – мысленно вздохнул он, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. – Играешь в шпионов до конца».

Решив не торопиться и сначала прийти в себя, он молча взял ключ от номера и поднялся на второй этаж. Номер оказался таким же спартанским, как и все вокруг: простая деревянная кровать, тумбочка, стул и телевизор старой модели. Зато был свой санузел.

Максим скинул куртку, включил воду в душе и встал под ледяные струи, смывая с себя дорожную пыль, усталость и остатки больничного оцепенения. Вода обожгла кожу, заставила сердце биться чаще, вернула к реальности. Он переоделся в свои любимые потертые штаны карго, просторную футболку и застегнул потертый зеленый бомбер.

Только тогда, усевшись на край кровати, почувствовав холодок влажных волос, он взял конверт. Бумага была плотной, качественной. Он аккуратно вскрыл его массивным складным ножом, который всегда носил с собой.

Внутри лежал лист бумаги, испещренный уверенным, знакомым почерком отца. Это была не записка, а детальная карта-схема. Старый район Костромы, вблизи от гостиницы с прорисованными улицами и переулками. В одном из них, у самой реки, был помечен красным крестиком полуразрушенный купеческий особняк. Внизу, тем же черными чернилами, была подпись: «Спустись в подвал. Вторая дверь слева от лестницы. Там врата в Ананке. Жду. Будь готов ко всему».

«Отличный квест батя замутил, – с горькой, почти болезненной усмешкой подумал Максим, сжимая карту в руках. – Только пиратов, спрятанных сокровищ и невинных принцесс не хватает для полного счастья…»

Он тяжело вздохнул, подошел к рюкзаку – его верному «тревожному чемоданчику», всегда собранному на случай чего. Проверенным движением он проверил содержимое: аптечка, фонарь, мультитул, запасные батарейки, пачка сухпайка, моток паракорда. Он не ожидал неприятностей, но привычка быть готовым ко всему стала его второй натурой.

Выйдя на улицу, он сверился с картой и неспешным шагом, стараясь не привлекать внимания, двинулся по указанному маршруту. Улицы были пустынны. Осенний ветер гнал по брусчатке охапки желтых листьев.

Указанный дом он нашел минут через тридцать. Таких развалин в старой части Костромы было навалом – облупленные фасады, осыпающаяся лепнина, пустые, слепые глазницы окон, заколоченные досками. Дверь, массивная, дубовая, когда-то богатая, а теперь покрытая паутиной трещин, была закрыта, но старый амбарный замок висел на одной скобе, не защелкнутый. Он не оказал никакого сопротивления.

Максим толкнул дверь, и та, с противным скрипом, подалась внутрь. Внутри пахло сыростью, пылью, прелыми балками и временем, которое здесь остановилось. Свет, пробивавшийся сквозь дыры в крыше, выхватывал из мрака клубы пыли и груды битого кирпича. В углу большого зала, под слоем мусора и обвалившейся штукатурки, зиял черный провал, ведущий вниз, в подземелье. И странно – оттуда, из темноты, лился тусклый, но уверенный электрический свет, отбрасывающий на стены подвала дрожащие тени.

«Странно, – шевельнулась первая тревожная мысль. – Сюда проводов не подвести. От дизеля что ли запитали? Или генератора?»

Осторожно, стараясь не шуметь, он ступил на скрипучие, прогибающиеся под его весом ступени. Лестница вела в сырой, холодный подвал. Воздух стал еще гуще, пахло плесенью и стоячей водой. Перед ним, как и было указано, была та самая вторая дверь слева – тяжелая, деревянная, обитая когда-то железом, старая, как сам особняк. Она казалась частью стены. Рука сама потянулась к массивной железной скобе вместо ручки.

«Что ты там нашел, батя? Свой забытый склад с артефактами? Лабораторию сумасшедшего ученого?»

Это было последнее, что он успел подумать. Дверь резко, с грохотом распахнулась изнутри, и в лицо, со всей дури, прилетел оглушительный удар. Крепкий. Увесистый. Металлический. Мир взорвался ослепительной белой болью, звон в ушах заглушил все звуки, ноги подкосились, и сознание, не оказав никакого сопротивления, погасло, как перегоревшая лампочка.

Глава 2. Узник

Первым, что ощутил Максим, придя в себя, была всепоглощающая, пульсирующая боль в виске. Вторым – холодный груз металла, сковывающий запястья и лодыжки. Он лежал на чем-то жестком и влажном, в воздухе стоял плотный коктейль из запахов плесени, мочи и человеческого пота.

Он медленно приоткрыл глаза. Тусклый, желтоватый свет, исходивший от зарешеченного окна под самым потолком, выхватывал из мрака знакомые до боли атрибуты: массивную решетчатую дверь, парашу в углу, многоярусные нары. Тюрьма. Явно не российская, но суть от этого не менялась. Он влип.

«Батя, ну ты и загнул квест…» – мысленно выругался он, пытаясь сесть. Тело отзывалось ноющей болью. С него сняли всё: ботинки, куртку, рюкзак. Оставили только потертые карго и футболку. Засунув руку в карман, он нащупал раздавленный «Сникерс». «Презренными металлами не брезгуют, а шоколадку побрезговали. Смешно».

Он оглядел своих сокамерников. Слева, на скрипучей циновке, сидел, склонив голову на грудь, бородатый крепыш. Его руки, лежавшие на коленях, были размером с кузнечные молоты; казалось, он мог удержать в каждой ладони по пивной кружке, и они бы там попросту потерялись.

Напротив, свесив огромную голову с мощными челюстями, дремал другой исполин. Его кожа отливала странным, болотно-зеленым оттенком, а мускулатура вызывала бы зависть у любого чемпиона-бодибилдера. Но больше всего поражали глаза, приоткрытые в полудреме: желтые, со змеиными вертикальными зрачками. При взгляде на него у Максима неприятно закололо в груди.

На нарах у дальней стены, свернувшись калачиком, спала девушка с роскошными русыми волосами, скрывшими ее лицо. Ее фигура, даже в неловкой позе, выдавала в ней спортсменку или танцовщицу. А у ее изголовья, словно два каменных изваяния, замерли стражи. Существа с кошачьими мордами, остроконечными ушами и человеческими телами, одетыми в походную, потрепанную одежду. Они сидели с неестественной прямотой, пытаясь побороть собственную слабость, но в их позах читалась верная готовность защищать госпожу ценой жизни.

Максим кашлянул, пытаясь прочистить горло. Звук был громким, как выстрел, в этой гнетущей тишине.

– Эй, уважаемый, – сипло окликнул он бородача. – Аспиринчика не найдется? По мне словно поезд проехался.

Крепыш медленно поднял голову. Его глаза были мутными. Он что-то пробормотал на незнакомом языке, но, прислушавшись, Максим с удивлением узнал эсперанто.

«Этиловый спирт… Что за цирк шапито?»

– …и вообще, вертел я тебя через клюз с твоими глупыми вопросами! – закончил свою тираду крепыш, уже явно раздраженный.

Максим неожиданно для себя хохотнул. «Клюз» – это было по-нашему.

– Про клюз – это сильно. Ты, случаем, не моряк?

– Ты что, дворфа впервые, что ли, видишь? – рявкнул крепыш, и, к изумлению Максима, это прозвучало на чистейшем русском, правда, с легким гортанным акцентом.

– Ого! А ты и русский знаешь? – оживился Максим.

– Вот угораздило же меня оказаться на киче с придурками, – сокрушенно покачал своей крупной головой крепыш, игнорируя вопрос. – Одни вопросы глупые.

– Как звать-то? – не унимался Максим.

– Зови Ворчун. Разрешаю.

– А настоящее?

– Ты, я смотрю, и впрямь не местный, – прищурился дворф. – Какой порядочный дворф станет каждому встречному-поперечному свое настоящее имя раскрывать? Его матушка с батюшкой не для того давали, чтоб каждому встречному сообщать! – ответил он угрюмо.

– Меня Максим, – парень протянул руку сквозь звенья цепи.

– Из казаков, наверное? – спросил дворф.

Ворчун с неохотой протянул свою лапищу и еле-еле пожал его пальцы.

– Место-то какое? – продолжил расспросы Максим.

– Тюрьма. Забвень. Гостеприимный хоспис. Острог. Приют справедливости. Как тебе еще объяснить-то? – проворчал дворф.

– А кто наши гостеприимные хозяева?

– Охотники за головами, ясно кто. Шайка «Щупальца Судьбы». Рыщут, хватают всех подряд. Кого в рабство – к счастливому покупателю, кого – для забавы на арене, а кого и просто прикончить, если магия не взяла… А ты, я смотрю, живчик. Нас тут всех, как мешком приударили, колдовство ихнее высасывает силы, а у тебя вон силы есть вопросы глупые задавать.

Максим прислушался к себе. Кроме адской головной боли от удара и общей разбитости, он не чувствовал ничего сверхъестественного. Никакой магии.

– Слышь, Ворчун, а эти кто? – он кивнул на остальных обитателей камеры.

Дворф тяжело вздохнул, но, видимо, рад был хоть какому-то собеседнику для борьбы со скукой.

– Этот зеленый амбал – Кхамгуш. Орк из племени Кхар-Джанг-Ва. Боец отменный. Если бы не ихняя магия, его «Гхон’Дакар» уже был бы на нем, и мы бы, может, уже и не тут сидели.

– Какой «Гхон’Дакар»? – не понял Максим.

– А, так ты и орка впервые видишь, – снова прищурился Ворчун.

– Ты, парень, с Изнанки, с Земли, что ли?

– Ну, да, – честно признался Максим.

– «Гхон’Дакар» – это ихняя броня. Из них самих, растет, когда надо. Прочная, легкая. А магия ему мешает проявить. Он-то в целом добряк, но если разозлится… Лучше рядом не стоять.

– А вон та спящая краля – Лира. Из Вольного города Валайриса. Не знаю, кто она такая, но раз за ней эти кошачьи ходят, значит, персона важная. Охотники, видать, лакомый кусок поймали.

– Кошки? – уточнил Максим, глядя на стражей.

– Слушай, выберемся – я тебе энциклопедию подарю, – проворчал дворф. – Это басандры. Народ такой. В джунглях на юго-востоке Аркании живут. Воины – огонь. Этот народец пинков под зад надавал и Легион Империум, и Техно-имперцам… С вашими казаками, кстати, дружат. Лучшие разведчики и снайперы. А зовут их Чуй и Пуй. Мы тут все, как чумные, из-за ихнего подавляющего поля. Мы, дворфы то, покрепче будем, к магии устойчивы. А остальным… тяжко.

–Чуй и Пуй я тоже так понимаю прозвища? – А то как же, счас разбежались тут все тебе родовые имена называть, сказал Ворчун и устроился поудобнее.

– Долго вы тут?

– Неделю, наверное. Хотя, краб его знает, времени тут не чувствуется…

– Надо рвать отсюда, – уверенно заявил Максим, вставая и подходя к решетке.

– Надо-то надо, – согласился Ворчун. – Да только мы все, как овощи, а ты один, хоть и видавший виды, вряд ли с дюжиной охраны сладишь…

В этот момент девушка на нарах пошевелилась и села, откинув волосы. Ее лицо было бледным и уставшим, но глаза – большие, серые и очень умные – внимательно изучали Максима.

– Новенький? – ее голос был тихим, но мелодичным. Она говорила на эсперанто.

– Забавный, – фыркнул Ворчун. – Он на магию ихнюю свистеть хотел.

– Лира, – представилась девушка.

– Максим, – он поклонился головой, отвечая на обоих языках. – Торговец… черным деревом.

– Вы правда не чувствуете магию? – ее взгляд стал пристальным, изучающим.

– Ни капельки, – честно ответил Максим. – Только голова раскалывается.

– Это можно исправить, – Лира слабым жестом подозвала его к себе.

Чуй и Пуй мгновенно напряглись, их кошачьи уши насторожились, а желтые глаза сузились. Но Лира что-то тихо сказала им на своем языке, и они, нехотя, отступили на шаг.

Максим подошел. Лира подняла руки и мягко прикоснулась пальцами к его вискам. Ее ладони были прохладными.

– Сейчас подлечим, – прошептала она и закрыла глаза.

Максим почувствовал разливающееся по голове тепло. Оно было густым, как мед, и пахло луговыми травами, цветущими липами и чем-то неуловимо вкусным, из детства. Боль отступила почти мгновенно, сменившись ясностью и свежестью. Лира открыла глаза.

– И здесь болит, – она указала на его плечо. – Как будто… вас разорвало.

Максим промолчал. Плечо месяца два назад собрали медики после того, как рядом подорвался дрон. Осколки буквально изрешетили мышцы.

Лира снова закрыла глаза, положив ладони на его плечо, и тихо, почти беззвучно, запела. Ее голос был похож на журчание ручья. Тело Максима наполнилось живой, пульсирующей силой. Казалось, будто внутри него распустился цветок, соком которого стало само здоровье, обновляя каждую клетку. Воздух в камере на мгновение запахло свежескошенным сеном и озоном после грозы.

Максим глубоко вздохнул, готовый от переполнявшей его энергии расцеловать девушку. Радость от ощущения молодого, здорового тела была пьянящей. Лира же, закончив, без сил рухнула на нары.

– Тяжело… лечить, когда сама слабая, – прошептала она, едва шевеля губами.

– Ничего, – тихо, но очень твердо сказал Максим, невольно проводя рукой по ее волосам. – Я постараюсь вытащить нас отсюда. Обещаю.

Следующие несколько дней Максим провел, изучая распорядок и повадки охраны, а Ворчун, ворча и бурча, снабжал его бесценными деталями: кто из стражников любит выпить, кто поспать, какое у них вооружение, как работает их «магическое поле». Дворф оказался опытным и видавшим виды бойцом. И по крупицам, между делом, они начали плести паутину дерзкого плана побега.