Переводчик между берегами

От автора

Эта книга начинается с простого действия: один человек читает список вслух другому. На бумаге стоят имена. Возле имён — пометы, от которых зависит, кому дадут место на пароме, кого оставят ждать и кого назовут опасным. Кажется, переводчику остаётся лишь подобрать в одном языке слова, уже решённые в другом. Но стоит двум берегам по-разному понимать, кто такой пленный, кому принадлежит дом и что значит обещание вернуться, — и точного слова оказывается недостаточно.

«Переводчик между берегами» — роман о вымышленном месте и вымышленных людях. Каменки и Ольхового Берега нет на карте; река Седая не впадает ни в одно известное море. У её общин нет прямых исторических прототипов, а речная комиссия не изображает конкретное учреждение. Такое отдаление от узнаваемых названий сделано не для того, чтобы спрятать историю, а чтобы не присвоить себе чужую. В первой четверти двадцатого века слишком многие семьи в действительности пережили распад государств, смену границ, плен, голод, эпидемии и вынужденный отъезд. Их опыт нельзя превратить в удобную декорацию, сложив несовместимые судьбы в одну эффектную легенду.

Исторический фон романа опирается на документы и исследования о речном сообщении, послевоенном возвращении пленных, санитарных мерах и массовом перемещении людей в 1920–1921 годах. Однако в центре здесь не реконструкция отдельной кампании. Меня занимает другое: как большая катастрофа входит в повседневную речь. Сначала меняются значения знакомых слов. Сосед становится «приписанным к другому берегу», отсутствующий — «выбывшим», семейный дом — «учётным двором», бегство — «эвакуацией». Потом новые слова начинают распределять хлеб, лодки, право голоса и вину. Наконец люди привыкают считать, будто решение приняла бумага.

Илья Коренев, герой романа, стоит между говорящими не потому, что он мудрее их. Он всего лишь слышит обе стороны и умеет переносить сказанное через языковую границу. Это умение даёт ему власть раньше, чем он готов её признать. Иногда он может смягчить приказ. Иногда — объяснить угрозу так ясно, что угроза становится действеннее. Иногда молчание кажется ему единственным способом никого не предать, хотя молчание тоже оставляет кому-то преимущество. Его работа не будет сводиться к красивым рассуждениям о непереводимости. Каждое найденное или не найденное слово изменит маршрут судна, состав списка, судьбу дома или отношения в семье.

В книге нет «чистого» берега. Люди, защищающие старый порядок, способны хранить память и одновременно лишать чужака права на помощь. Люди, строящие единый учёт, способны спасать от голода и превращать спасение в средство подчинения. Родство удерживает общину вместе — и требует предпочесть своего ребёнка чужому. Закон обещает одинаковую меру — и приходит туда, где не у всех была возможность назвать себя его языком. Мне важно, чтобы за каждой позицией оставался человек с разумной причиной, а за каждой разумной причиной — цена, которую платит не только он.

Река в этом романе не судья и не символ очищения. У воды нет нравственного выбора. Она поднимается, меняет фарватер, срывает вехи и делает вчерашнюю карту неверной. Люди же продолжают проводить границы даже там, где исчез берег. Поэтому навигация и перевод оказываются похожими ремёслами: оба требуют помнить правило, видеть реальную обстановку и отвечать за момент, когда от правила приходится отступить. Карта помогает пройти реку, пока человек не принимает её за саму реку. Словарь помогает услышать соседа, пока человек не принимает соответствие слов за согласие судеб.

Вымышленность не отменяет требования к фактам. Пароход не сможет пройти там, где ему не хватает глубины; холодная одежда не высохнет по воле сюжета; санитарная мера не станет действенной лишь потому, что её объявили приказом. Там, где исторические сведения неполны или противоречивы, роман предпочитает ограничить утверждение, а не заполнять пробел уверенным вымыслом. При этом мысли, разговоры и частные решения персонажей принадлежат художественному миру книги. Они не выдаются за забытые свидетельства реальных людей.

Читателю не понадобится знать языки двух берегов: их различие проявится не в декоративных чужих словах, а в том, что люди считают очевидным. Один скажет «двор» и представит живых, умерших и тех, кто ещё вернётся. Другой услышит строение, число едоков и строку в ведомости. Один назовёт гарантом человека, готового отвечать своим именем. Другой потребует печать учреждения. Пока они спорят о переводе, вода будет прибывать.

Эта история не обещает примирить всех точной формулировкой. Она спрашивает, что остаётся человеку, когда безупречного перевода нет, отказ переводить тоже становится поступком, а чужой голос нельзя ни присвоить, ни оставить неуслышанным. Ответ придётся искать не в словаре, а в том, что герой сделает после собственных слов.

Глава 1. Два списка

Первый список принёс человек в непромокаемом плаще, второй — мальчик без шапки.

Человек вошёл в контору речной комиссии, стряхнул воду у порога и положил перед Ильёй четыре листа, прошитые серой ниткой. На последнем листе темнела круглая печать. Мальчик остался снаружи. Он прижимал к груди школьную тетрадь, завёрнутую в промасленный холст, и смотрел сквозь стекло так, будто внутри решали, впустят ли его в зиму.

— От управления пристанями, — сказал человек в плаще. — К обмену на завтрашнее число. Двадцать пять человек. Перевод — сегодня до шестого гудка.

Илья провёл пальцем по нитке. Узел был залит канцелярским клеем. Значит, исправление придётся либо выносить на отдельный лист, либо делать вид, что ошибки не существует.

— Кто сверял имена?

— Там написано.

На первой странице было написано: «Ведомость лиц, удерживаемых береговыми вооружёнными отрядами и подлежащих взаимной передаче». Ниже стояли две подписи, одну Илья знал, вторую видел впервые. Имена шли в алфавитном порядке, словно людей собирались не вести по скользким сходням, а расставить на библиотечной полке.

— У береговых нет вооружённых отрядов, — сказал Илья. — Они называют их дозорами.

— Пусть называют. В переводе будет как здесь.

— Тогда они не признают, что удерживают этих людей.

Человек в плаще снял мокрые перчатки и аккуратно расправил их на краю стола.

— Моё дело было довезти бумагу сухой. Ваше — перевести. Признают они или нет, спросите у Вельской.

Он ушёл, оставив после себя запах речной воды и машинного масла. За окном мальчик переступил с ноги на ногу. Голые ступни в деревянных башмаках покраснели от холода.

Илья открыл дверь.

— Ты от кого?

— От Дорофея Савельича.

— Почему не вошёл?

Мальчик посмотрел на табличку над дверью. На ней по-русски и по-береговому было выведено: «Речная комиссия. Посторонним вход воспрещён». Вторая строка означала не совсем то же самое. Если читать буквально — «Не позванный внутрь остаётся под небом».

— Меня не звали.

— Теперь зову.

Мальчик всё равно снял башмаки и оставил их у порога. В контору он вошёл босиком, стараясь ступать по швам между половицами. Положил свёрток на свободный край стола, подальше от печати, развернул холст. Школьная тетрадь разбухла от сырости. На обложке чужой детской рукой было написано: «Задачи на дроби».

Внутри не было ни одной дроби. На четырёх страницах стояли имена, прозвища, названия дворов и отметки: кому нужен костыль, кто не ест твёрдого, у кого на Ольховом Берегу остались дети. Илья узнал крупный прямой почерк Дорофея.

— Сказал передать из руки в руку, — сообщил мальчик. — И чтобы ты прочитал нижнее прежде верхнего.

Нижняя строка была приписана поперёк страницы: «Этих держим не мы. Этих вода держит».

— Он ещё что-нибудь сказал?

— Сказал: если в печатной бумаге пленные, пусть комиссия покажет, где у них плен.

— А сам почему не пришёл?

Мальчик пожал плечами:

— Глубину смотрит.

— Где?

— Если бы хотел сказать, велел бы сказать.

Илья поднял глаза. Мальчик произнёс это без дерзости, почти сочувственно: взрослый человек задал вопрос, на который не мог получить ответа, и теперь обоим следовало переждать неловкость.

— Как тебя зовут?

— Ратша из Вязового двора.

— Чей сын?

— Вязового двора.

На комиссии такой ответ записали бы как уклонение. Илья достал из шкафа шерстяные чулки, оставшиеся после летней партии помощи, и положил перед мальчиком.

— Надень.

— За что?

— За доставку.

— Дорофей сказал ничего не брать.

— Тогда вернёшь после шестого гудка.

Ратша подумал, принял условие и натянул чулки. Они закрыли ему ноги до колен.

Илья положил рядом обе бумаги.

В комиссии числилось двадцать пять пленных. У Дорофея — двадцать удержанных и пятеро «оставшихся при дворах до свободной воды». Первые семь имён совпадали почти точно. В восьмом одно и то же лицо разделилось надвое: в ведомости значился Ян Марков, в тетради — Яник из дома Марка. Дальше расхождения множились. Комиссия указывала год рождения; береговые — старшинство среди братьев. Комиссия писала место задержания; береговые — двор, который кормил человека после того, как его лодку прибило к острову. У двоих не совпадали даже имена, но совпадали шрамы и родня.

На последней странице тетради Илья увидел Степана Воронца.

Имя стояло среди пяти, которых держала вода.

Он перечитал его дважды. Степан, двадцать девять лет, левое плечо выше правого после перелома, родом с Ольхового Берега, «муж Аглаиной сестры» было зачёркнуто, сверху вписано: «брат Аглаи Кореневой». Дорофей знал, кому показывает эту строку.

В печатной ведомости Степана не было.

— Когда её писали? — спросил Илья.

Ратша сидел на лавке и рассматривал свои ноги в серых чулках.

— Ночью.

— Степан Воронец жив?

— Когда писали, был.

— Где он?

— Этих вода держит.

— Я прочитал. Что это значит?

— Значит, лодку не пустят.

— Почему?

— Потому что вода.

Можно было прикрикнуть. Можно было пригрозить, что комиссия задержит самого посыльного, пока старшие не научатся отвечать прямо. Илья представил, как запишут Ратшу: имя неизвестно, возраст приблизительный, принадлежность не установлена. Через час мальчик и вправду станет тем человеком, которого увидела бумага.

— Иди на кухню, — сказал Илья. — Скажи тёте Луше, что я разрешил дать тебе каши. Чулки не снимай.

Когда дверь закрылась, он вынул из нижнего ящика записную книжку. На внутренней стороне обложки Аглая когда-то написала три имени: своё, Ильино и сына. Ниже оставила место для Степана. «Чтобы не искать его потом по чужим бумагам», — сказала она.

Место оставалось пустым.

Илья провёл карандашом две колонки. Слева написал комиссионное «удерживаемые вооружёнными отрядами». Справа — береговое слово, которым Дорофей обозначил двадцать человек. Оно происходило от глагола «принять канат» и могло означать гостя, чью лодку привязали к твоему причалу, пока не минует опасность. Такой человек ел за общим столом и не имел права уйти до решения схода. Он не был свободен. Но назвать его пленным значило обвинить двор в нарушении закона гостеприимства, на котором держались острова.

Илья попробовал: «лица, находящиеся под береговым ручательством».

Комиссия возразит: ручательство принимают добровольно, а этих людей разоружили.

«Принятые дворами до решения схода».

Береговые согласятся, комиссия увидит уклонение.

«Временно лишённые возможности отъезда».

Так можно было назвать всех жителей дельты.

Шестой гудок должен был прозвучать через четыре часа.

Илья завернул тетрадь и печатный список в один холст и пошёл к Марте.

Начальница комиссии занимала бывшую комнату станционного смотрителя. С тех пор как половина пристани осела, пол здесь наклонился к реке. Карандаши скатывались со стола, и Марта держала их в пустой кружке без ручки. На стене висела карта дельты. Синие рукава были проведены ровно и уверенно, хотя два из них уже месяц как обмелели, а третий после ливней пробил себе новый путь через сенокос.

Марта стояла у окна и считала баржи.

— Четыре, — сказала она, не оборачиваясь. — Вчера было пять.

— Пятую Дорофей отвёл в верхний рукав.

— Дорофей утверждает, что не распоряжается судами.

— Он распоряжается глубиной.

— Глубиной распоряжается река.

— Тогда спросите реку, куда делась баржа.

Марта повернулась. На ней был серый китель без знаков различия. Волосы она коротко обрезала после весенней горячки, и теперь они отросли неровно: над правым ухом прядь была длиннее. Илья каждый раз замечал это и каждый раз сердился на себя. В комнате, где решали, кому достанется судно, человеческая неровность казалась недопустимым отвлечением.

— Перевод готов?

Он положил перед ней две бумаги.

— Готовы два разных обмена.

Марта прочитала заголовок ведомости, потом первые страницы тетради. Береговой язык она знала достаточно, чтобы узнавать имена и простые слова. Сложные понятия заставляли её щуриться, будто буквы становились мельче.

— Почему двадцать и пять?

— Потому что двадцать береговые готовы отдать по соглашению. Пятерых они не считают пленными.

— Они могут не считать их людьми, если им нравится. На паром должны войти двадцать пять.

— Пятеро находятся не там, откуда завтра пойдёт паром.

— Где?

— В тетради не сказано.

— А вы не спросили?

— Посыльный не знает или не скажет.

Марта дошла до последней страницы. Илья следил за её пальцем. Вот Ян Марков. Вот братья Сулимы. Вот Степан.

Она подняла глаза:

— Родственник вашей жены?

— Брат.

— Почему его нет в нашем списке?

— Это я хотел спросить у вас.

Марта позвонила в колокольчик. Вошёл писарь Гаврилов, застёгивая воротник.

— Кто составлял ведомость?

— По сведениям управления, Марта Карловна.

— Сведения кто принёс?

— Курьер из третьего участка.

— Кто сверял?

Гаврилов посмотрел на подписи так, словно впервые увидел лист.

— Подписано же.

— Я тоже вижу, что подписано. Вы имена сверяли?

— С чем?

Марта молчала. Писарь начал понимать, что вопрос был не о бумаге.

— Приказано было подготовить к сроку, — сказал он. — Подготовили.

— Идите.

Когда дверь закрылась, Марта перечеркнула в блокноте какую-то цифру.

— Если мы добавим пятерых сейчас, береговые решат, что могут менять условия утром каждого обмена.

— Если не добавим, мы признаем наш список точнее людей, которых увидел Дорофей.

— Не людей. Записи Дорофея.

— Его записи хотя бы сделаны там, где они находятся.

— Вы хотите отменить обмен?

Илья посмотрел на карту. От Каменки к островам была проведена чёрная линия паромного пути. По ней расстояние занимало ширину ладони.

— Я хочу понять, кого меняют.

— Завтра на том берегу ждут двадцать наших. Если сегодня мы начнём устанавливать судьбу ещё пятерых, завтра не вернётся никто.

— В нашей ведомости двадцать пять.

— Потому что управление торговалось за двадцать пять. Значит, добилось не всего.

— Там подпись: «согласовано обеими сторонами».

— Подпись человека, который две недели не был на островах.

Илья подвинул к ней лист.

— Тогда вы предлагаете перевести ложь.

— Я предлагаю перевести документ, который позволит забрать двадцать человек.

— А пятеро?

Марта закрыла тетрадь.

— Следующий обмен.

— Когда?

— Когда будет паром, топливо и согласие.

— То есть вы не знаете.

— Не знаю. Но я знаю, что двадцать больше нуля.

За стеной закашлял дежурный. Кашель был сухой, частый. Марта дождалась тишины и продолжила тише:

— Нижний остров со вчерашнего утра не отвечает. В лазарете шестеро с жаром. На складе муки на девять дней, если никто новый не придёт. А они придут. Если мы сорвём обмен из-за пяти имён, слух дойдёт до пристаней раньше ночи. К утру каждый список станет условным.

— Он уже условный.

— Тогда дайте условию слова, с которыми паром отчалит.

Илья подошёл к карте. Новый рукав, которого на ней не было, проходил бы примерно через букву «д» в слове «Седая». Он коснулся бумаги ногтем.

— Береговые не подпишут «пленных».

— Что подпишут?

— «Принятых под береговое ручательство».

— Это звучит так, будто они оказывали услугу.

— Для них так и есть.

— Людей разоружили и не выпускали.

— Они ответят: выпускать в закрытую воду значит убить.

— А вы что ответите?

— Что у гостя должна быть возможность отказаться от гостеприимства.

Марта чуть улыбнулась, но улыбка сразу исчезла.

— Вот это и переведите.

— В заголовке?

— В соглашении. Двадцать человек, названных поимённо, береговые передают комиссии. Комиссия принимает их без признания берегового права удерживать кого-либо. Береговые передают их без признания, что они были пленными. Каждая сторона остаётся при своей лжи, но люди садятся на паром.

— А пятеро?

— Отдельный протокол разногласий.

— С именами?

Марта посмотрела на него слишком долго.

— Если внесём имена, это станет требованием. Дорофей откажется подписывать основной лист.

— Если не внесём, они исчезнут.

— У вас есть тетрадь.

— Тетрадь не документ.

— Сегодня вы убеждали меня в обратном.

Первый гудок после полудня прокатился над пристанью. Стекло дрогнуло. На реке буксир дал задний ход, вспенив чёрную воду у свай.

Марта вернула Илье обе бумаги.

— До шестого гудка. Основной лист — на двадцать. Пятерых обсудим после обмена. Если хотите сорвать всё ради родственника, скажите сейчас. Я найду другого переводчика.

— Другого нет.

— Значит, мы оба лишены удобного выбора.

В коридоре Илья встретил Ратшу. Мальчик держал пустую миску и осторожно ступал в чулках, не касаясь стен.

— Идём, — сказал Илья.

Они спустились к воде. Дождь перестал, но крыши ещё капали. У пакгауза грузчики перекатывали бочки с керосином, и каждая отзывалась глухим плеском. Паром стоял у дальнего причала: низкая палуба, рубка с мутными окнами, труба в ржавых потёках. На носу двое плотников меняли доску в ограждении. Завтра здесь должны были стоять двадцать человек, которых один берег называл пленными, а другой — гостями поневоле.

— Дорофей ждёт ответ? — спросил Илья.

— Ждёт бумагу.

— Бумага будет на двадцать.

Ратша не удивился.

— А нижние?

— По ним составим отдельный лист.

— Составим — это когда?

Илья услышал в мальчишеском вопросе Мартину интонацию и разозлился.

— Когда я напишу.

— До шестого гудка?

— Нет.

Ратша посмотрел на реку.

— Тогда Дорофей спросит, кого ты выбрал.

— Я выбрал двадцать человек.

— Людей не выбирают по двадцать. Их по одному зовут.

У самой воды пахло тиной и мокрым деревом. Между сваями застрял венок из жёлтых листьев; течение трепало его, но не могло протащить в щель.

— Ты не понимаешь, — сказал Илья. — Если мы впишем пятерых сейчас, обмена не будет.

— Я понимаю. Ты хочешь сначала этих, потом тех.

— Именно.

— А вода умеет сначала и потом?

Ратша снял чулки, аккуратно сложил и протянул Илье.

— Оставь до вечера.

— Я донёс.

Он сунул босые ноги в деревянные башмаки и побежал вдоль пакгауза, перепрыгивая лужи. Илья окликнул его, но мальчик не обернулся.

До шестого гудка оставалось три часа.

Илья заперся в переводческой комнате. На чистом листе написал заголовок сразу в двух колонках. Слева: «Соглашение о взаимной передаче удерживаемых лиц». Справа: «Слово о возвращении принятых канатом». Ни одно выражение не повторяло другое, но оба позволяли завтра подвести людей к парому.

В первом пункте он отказал сторонам в праве считать своё название общим. Во втором перечислил двадцать имён, сверяя возраст со шрамами, а место задержания — с дворами. Яна Маркова и Яника из дома Марка соединил одной скобой и оставил оба варианта. В третьем записал, что передача не подтверждает законность предшествующего удержания. В береговой колонке это стало: «Возвращённый канат не осуждает причал».

Потом он взял отдельный лист.

«Протокол разногласий», — написал слева.

Справа поставил: «О тех, кому вода не дала дороги».

Перенёс первое имя. Второе. Третье. Четвёртое.

На пятом карандаш остановился.

Если Степан появится в приложении, Марта поймёт, что Илья не подчинился. Она может снять его с обмена, хотя другого переводчика и нет. Хуже другое: Дорофей получит доказательство, что родство заставило Илью превратить тетрадную строку в требование. После этого ни комиссия, ни береговые не поверят, что его перевод не служит семье.

Аглая просила только не дать брату исчезнуть.

Он перелистнул записную книжку. Три имени на обложке. Пустое место под ними.

Илья вписал Степана туда — мелко, чтобы осталось место для отчества, — и вернулся к протоколу.

Четыре имени. Под ними фраза: «Стороны обязуются установить местонахождение и основание задержки до следующей встречи».

Он прочитал лист вслух на обоих языках. В комнате никто не возразил.

Перед шестым гудком Марта пришла сама. Она просмотрела основной лист, задержалась на двойном имени Яна-Яника, но промолчала. Потом взяла приложение.

— Четверо?

— Четыре имени удалось установить.

— В тетради пять.

— Пятая запись противоречива.

Марта открыла тетрадь. Илья заранее загнул угол так, чтобы последняя строка оказалась под большим пальцем. Дешёвый лист просвечивал; имя Степана темнело с оборота, но разобрать его вверх ногами было невозможно.

Снаружи заревел гудок. Один долгий звук, потом второй. В конторе задребезжали стёкла.

— Время, — сказала Марта.

Она подписала обе колонки основного листа и приложение на четверых. Печать легла неровно: край круга исчез на сгибе.

Илья посыпал чернила песком. Рука его не дрожала.

— Завтра вы лично поручитесь за смысл каждого пункта, — сказала Марта.

— Я переводчик.

— Завтра это одно и то же.

Когда она ушла, Илья вынул тетрадь из-под соглашения. На последней странице было пять имён. В официальном разногласии — четыре. В его записной книжке — одно.

Он завернул бумаги для Дорофея, но тетрадь в свёрток не положил.

К вечеру вода поднялась ещё на две доски причала. Венок из листьев между сваями исчез.

Глава 2. Паром без флага

К рассвету дождь ушёл вниз по реке, оставив над Каменкой низкое белое небо. Вода стояла у третьей перекладины причала и несла мимо брёвна, клочья камыша, перевёрнутую детскую табуретку. Паром дымил у дальних свай. За ночь плотники сменили доску на носу, но не успели проконопатить шов: из-под свежей смолы проступала тёмная влага.

Илья пришёл до первого гудка. Соглашение лежало под рубахой, в клеёнчатом чехле, приложение на четверых — отдельно, во внутреннем кармане. Личную книжку он оставил дома под доской подоконника. Аглая ещё спала или делала вид, что спит. Когда он выходил, она спросила только, будет ли Степан на пароме. Илья ответил: «Сегодня должны привести двадцать».

Она не переспросила.

На палубе матрос Костыльный таскал ведром воду из машинного отделения. Так его звали не за увечье: он был прям, длинен и вечно подпирал собой то дверь, то груз, то чужую ссору. Увидев Илью, он поставил ведро.

— Флаг чей вешать?

На корме над рубкой был пустой шест. Вчера там болталась выцветшая комиссияская полоса, но ночью её сняли.

— Ничей.

— Ничейного флага не бывает.

— Сегодня будет.

Матрос сплюнул за борт.

— С пустым шестом нас с обеих сторон примут за хитрых.

— С полосой комиссии береговые не сядут. С береговым знаком наши не подпустят паром к причалу.

— Так я и говорю: хитрые.

Илья поднялся на палубу. Под ногами дрогнуло железо: кочегар пробовал машину. Паром был построен для телег и скота, без скамеек. Вдоль бортов тянулись цепи, за которые в прежние годы привязывали испуганных лошадей. Теперь посередине мелом провели поперечную черту. По одну сторону должны были ждать возвращаемые с островов, по другую — двенадцать береговых, которых комиссия задержала после драки у соляного склада. Их имена не входили в спор: Дорофей прислал за каждого двор и причал, Марта нашла каждого в караульных ведомостях. Трудность начиналась там, где люди переставали быть именами и становились условием.

Из тумана у пакгауза появились караульные. Они шли по двое, ведя задержанных без верёвок, но с винтовками наперевес. Двенадцать мужчин были в одинаковых серых накидках, выданных после обработки одежды. Своё им вернули в узлах. Самый старший, Игнат из Вязового двора, нёс узел на плече и ступал осторожно, будто под настилом был тонкий лёд.