Переводчик между берегами

Он вернулся к костру. Остальные не засмеялись.

Катер подошёл снова и передал ещё два мешка. Рулевой крикнул, что у пристани Каменки люди уже спускаются к складу и Марта требует закончить выдачу до возвращения катера. Один из мешков был надорван. Из шва сыпалась тонкая струйка зерна, и Ратша, не спрашивая, подставил под неё чулок.

— Не трогать! — крикнул Гаврилов.

Мальчик отдёрнул руку. Несколько зёрен упали между досками. Он опустился на колени и стал доставать их из щели ногтем.

— Оставь, — сказал Илья.

— Соль пропадёт.

— Это зерно.

Ратша посмотрел на него с недоверием.

— Белое в Каменке тоже зовут зерном?

Илья понял. На островах соль и зерно выдавали одной мерой, из одного запертого пакгауза; то и другое было тем, что нельзя вырастить на затопленном настиле. В речи Ратши различались рожь, овёс, семенное и мучное. Общим словом для казённой сыпучей доли была соль — не по цвету, а по порядку получения.

— Он называет солью то, что приходит мерой со склада, — объяснил Илья.

— Пусть называет хоть песком, — сказал Гаврилов. — От этого реестр не изменится.

Но реестр уже менялся. Чтобы объяснить приказ, Илья должен был решить, кому именно полагается «соль»: дверям, котлам, родам, причалам или людям. Пока он выбирал слово, мешки мокли, вода поднималась, а невидимые двадцать оставались за внутренним рукавом.

Дорофей подошёл к меловой черте.

— Дай Вязовому. Мальчик отнесёт за рукав, если лодка вернётся.

— Не могу, — сказал Гаврилов, услышав перевод. — Нет законного получателя.

— Тогда мне, — сказал Дорофей.

— Вы из какого хозяйства?

Старик назвал свой двор. Он был в списке — под фамилией Дорофеева и номером семь.

— Получите за свой.

— Мой двор ел вчера.

— Приказом не предусмотрен перенос пайка.

— Кто просит переносить? Запиши, что взял я. Отдам Вязовому.

Гаврилов обмакнул перо, но Илья накрыл строку ладонью.

— Тогда бумага покажет, что двор Дорофея получил зерно, а Вязовый — нет.

— Бумага будет верна, — сказал писарь. — Кому он отдаст после, его дело.

— Нет. Бумага будет верна только до первого шага от стола.

— Вы здесь для перевода, Коренев.

Гаврилов сказал это без злости, почти устало. Именно так Марта говорила вчера: не вам решать цену. Илья убрал ладонь. Можно было дать зерну пройти мимо списка через частную передачу. Люди поели бы, приказ остался цел, а ложь началась бы после подписи и потому как будто никому не принадлежала.

Дорофей взял перо. Ратша всё ещё сидел у щели и собирал зёрна в чулок.

— Нет, — сказал Илья.

Старик поднял глаза.

— Теперь что?

— Получит Вязовый.

— Писарь не даёт.

— Даст тому двору, который записан.

Илья подвинул к себе ведомость. Возле «Вязового» в графе старшего жильца стояло: «Матвей Вязов, 61». Ниже мелким почерком были перечислены четыре человека. Игната среди них не было: вероятно, обход проводили уже после его задержания. Ратши тоже не было.

— Кто живёт у одного огня с Матвеем? — спросил Илья на береговом.

Ратша перечислил семью деда, потом вдову его брата с двумя дочерьми, Игната, себя, Костыльного зимой и ещё женщину с младенцем, чей муж ушёл на верхний рукав. Одиннадцать человек. Три крыши. Один двор.

— Где родители мальчика? — спросил Гаврилов.

Илья передал вопрос.

— Отец был от Липового, — сказал Ратша. — Мать пришла в Вязовый. Их взяла вода до моего имени.

— Что значит «до имени»?

— До того, как его поставили к работе двора, — объяснил Илья. — Родители умерли, когда он был мал.

— Сирота, значит. Где зарегистрирован?

Вопрос был простым. Илья просмотрел весь лист, затем приложение с населением нижней пристани. Ратши не было ни во Вязовом, ни в Липовом. Не было среди сирот Каменки. Не было даже строки с примерным возрастом.

— Нигде.

Мальчик понял ответ прежде перевода.

— Если меня нет, чулки чьи?

Он положил мокрый свёрток на ведомость. Из одного чулка выкатилось семь зёрен.

Гаврилов смахнул их, но не на пол: собрал в ладонь и высыпал на край мешка.

— Коренев, у нас нет времени переписывать перепись. Восемнадцать дворов. Выдаём тем, кто записан. Остальные подадут сведения после восстановления сообщения.

— После чего?

— После восстановления мостков.

— До него они должны есть.

— Все должны. Поэтому порядок и нужен.

Илья посмотрел на четыре мешка. Ещё два шли к ним на катере. Если вскрыть выдачу для каждого, кто назовёт связь с двором, зерно кончится до половины пристани. Если держаться списка, получат две двери Песчаного, но не получат девять лодок Трёх Причалов и мальчик, который переносил между берегами их документы.

Марта оставила ему не право изменить приказ, а обязанность сделать его понятным. Понятность была опаснее прямого отказа: после точного объяснения исключённые знали бы не только, что зерна не получили, но и по какому имени их не существует.

— Напиши заголовок второй колонки, — сказал Илья Гаврилову.

— Какой?

— Местное соответствие.

— Нет такой графы.

— Теперь есть. Иначе вы не сможете взять расписку. Здесь никто не подпишется фамилией за то, что получил родовой двор.

— Приказ запрещает выдачу незарегистрированным.

— Я не добавляю ни одного двора. Я указываю, что значит каждый зарегистрированный двор на месте.

Гаврилов прижал перо к указательному пальцу. Чернила выступили у ногтя.

— Марта Карловна велела вам перевести порядок, не реестр.

— Без этого порядка нет. Есть восемнадцать названий.

Дорофей слушал, не понимая комиссионных слов, но следил за движением пера.

— Ты делаешь нам дома? — спросил он.

— Нет. Показываю им, кого они уже назвали домами.

— Они назвали двери.

— Тогда двери получат зерно.

Старик посмотрел на мешки и на Ратшу.

— Показывай.

Илья провёл вертикальную черту по свободному полю ведомости. Напротив Вязового написал: «родовой двор Матвея; три жилых дома; одиннадцать человек по сообщению двора». Напротив двух Песчаных сделал скобку: «один родовой двор; два зарегистрированных хозяйства». У Дорофеева указал местное название, не совпадавшее с фамилией. Потом остановился.

— Это сведения с их слов, — сказал Гаврилов.

— Так и пометьте.

— Вы превращаете выдачу в новый учёт.

— Она и есть учёт. Только до сих пор его последствия лежали на складе.

Гаврилов оглянулся на катер, словно Марта могла стоять там за рулевым. Затем написал над колонкой: «Со слов присутствующих, без удостоверения». Это спасало его руку, но не людей.

Илья вызвал названия по одному. За Селезнёв отозвалась женщина с косы; она была дочерью старшего, но жила в Мельничном после замужя. Писарь хотел отказать ей. Дорофей подтвердил, что её лодка всё ещё выходит от Селезнёва и две зимы она содержала отцовскую печь. Гаврилов записал её расписку с пометой. За Мельничный некому было отвечать: все оставались за рукавом. За Костровой поднял руку один из двенадцати задержанных. Ему, как Игнату, запретили подписывать до передачи.

Тогда Илья ввёл ещё одну строку: «Пай отложен на пароме до появления признанного двором получателя». Зерно отмеряли в запасной парусиновый мешок и ставили у правого борта, не меняя стороны меловой черты. Формально выдачи не было. Фактически доля уже отделялась от общего запаса.

— Так можно отложить всё, — сказал Гаврилов.

— Нет. Только то, за чем пришёл названный в списке двор.

— Кто пришёл? Задержанный?

— Его голос.

Гаврилов скривился, но записал: «Костровой — заявлен присутствующим уроженцем, личность не удостоверена». Илья перевёл эту фразу береговым как: человек назвал огонь, у которого его помнят, а комиссия пока не признала его лицом. Мужчина за чертой долго смотрел на него.

— Ты плохо сказал или они плохо написали?

— Одинаково.

Катер привёз последние мешки. Рулевой сообщил, что на Каменской пристани разбили складское окно. Марта отправила караул и требует вернуть катер немедленно.

— Заканчивайте! — крикнул он.

В ту же минуту за внутренним рукавом раздались три быстрых удара колокола. Дорофей вскинул руку. С косы ответили двумя. Из-за камыша показалась лодка — сначала чёрная точка, затем высокий нос. Она шла тяжело, против бокового течения. В ней сидели пятеро, не двадцать.

— Где остальные? — спросил Игнат.

Дорофей молчал до тех пор, пока лодка не подошла достаточно близко. На носу стояла женщина в мужском полушубке и размахивала красной тряпкой. Раненый или больной лежал между банками.

— Мостки ушли, — крикнула она. — Людей ведут верхней гатью. Не раньше вечера.

Селиванов закрыл часы.

— Всё. Через десять минут снимаюсь.

Начальник караула приказал двенадцати отойти от борта. Дорофей шагнул к сходне, но Илья удержал его.

— Передачи не было.

— Не было, — согласился старик. — А зерно было.

У лодки собрались люди. Лежащего перенесли на песок. Это оказался старик с рассечённым бедром; кровь пропитала штанину, но он был в сознании и требовал не резать сапог. Женщина сказала, что настил ударил его бревном. Санитар с парома спустился к нему.

За лодкой пришли ещё семеро, пешком по мелководью, держа узлы над головами. Среди них была Рыбачья вдова. Илья узнал её по описанию Дорофея: высокая, с белой прядью, заплетённой отдельно. Она сразу подошла к мешкам.

— Моё где?

Её не было в списке.

— Комиссия не зарегистрировала ваш двор, — сказал Илья.

— Двор взяла вода. Меня не взяла.

— Поэтому вас считают приписанной к дочерям.

— К какой?

У неё было две дочери в разных рукавах. В приложении женщина того же возраста и имени стояла у старшей, но без прозвания; Илья не мог доказать, что это она. Если признать запись, Рыбачья вдова войдёт в Мельничный как жилец и увеличит число людей, но отдельной доли не получит. Если не признать, её не будет вовсе.

— К Мельничному, вероятно.

— Вероятно пусть ест твой писарь.

Она взяла горсть зерна из надорванного мешка. Караульный двинулся к ней. Илья встал между ними.

— Горсть не меняет выдачу.

— Тогда зачем вы считаете зёрна? — спросил караульный.

Гаврилов держал ведомость обеими руками. Ветер трепал пришитый край, новая колонка уходила к самому сгибу.

— Коренев, решайте. Катер уходит.

Илья посмотрел на Ратшу. Тот уже не собирал просыпанное. Он стоял рядом с Рыбачьей вдовой, и оба отсутствовали в бумаге по разным причинам: мальчик потому, что его не успели назвать, женщина потому, что вода уничтожила единицу, через которую её признавали. Между ними лежало зерно, выданное восемнадцати дверям.

Можно было объявить всех присутствующих временными жильцами зарегистрированных дворов. Это открыло бы мешки, но превратило родство и взаимную помощь в удобную приписку комиссии. Завтра тот же приём определил бы, кого эвакуировать, а кто окажется лишним членом уже заполненного хозяйства. Можно было отказаться переводить. Тогда приказ исполнили бы по фамилиям, не понимая местных возражений, и Илья сохранил бы чистыми только свои руки.

Он взял лист и прочитал весь список заново. На этот раз после каждого комиссионного названия произносил местное соответствие и число людей, которых назвали присутствующие. Не говорил, что одно равно другому. Говорил: «Комиссия выдаёт этому имени. Берег под этим именем сейчас показывает этих людей». Песчаный прозвучал дважды в первой части и один раз во второй. Вязовый — один раз и как одиннадцать человек. Три Причала не прозвучали в первой части вовсе.

Когда он закончил, на косе стало тихо.

— Значит, нам нет соли, — сказал человек с дощечкой трёх причалов.

— В этом приказе нет.

— А когда ваши люди пойдут верхней гатью, девять лодок им будут?

— Будут нужны.

— Пусть приказ попросит.

Он отвернулся.

Илья сказал Гаврилову:

— Выдавайте только восемнадцати записанным. Но оставьте новую колонку и приложите список исключённых: Три Причала, Рыбачья вдова, Ратша и все, кого назовут до отхода.

— Это нарушение?

— Нет. Приказ я не меняю.

— Тогда зачем приложение?

— Чтобы завтра нельзя было сказать, будто мы их не видели.

Гаврилов посмотрел на него почти с жалостью.

— Завтра скажут, что вы признали их претензии.

— Я признал присутствие.

— Для бумаги это одно и то же, если не указано основание.

— Укажите: «В выдаче отказано из-за отсутствия регистрации».

Перо застыло над листом.

Такой список был хуже тайной пометки во внутренней обложке. Степана Илья спрятал от власти, оставив без официального существования. Этих людей он собирался показать власти именно как исключённых. Сегодня запись могла дать им право на следующую выдачу. Завтра — обозначить как незарегистрированных, самовольно живущих у пристани. Он не знал, какая из двух возможностей наступит первой.

— Пишите, — сказал он.

Гаврилов написал.

Ратша отказался назвать возраст. Сказал: «После большой воды три зимы». Дорофей уточнил, что той воды было семь лет назад. В приложение внесли: «около десяти». Рыбачья вдова назвала себя Домной, но фамилии не дала: «Фамилия мужа утонула раньше дома». Её записали Домной Рыбачьей, приблизительно пятидесяти лет. Представитель Трёх Причалов назвался Саввой, сыном Никиты; комиссионной фамилии не знал. За ним подошли ещё четверо.

Зерно выдавали быстро. Дорофей получил долю своего зарегистрированного двора и тут же отсыпал треть Вязовому, но теперь Илья не остановил его: отдельная доля Вязового стояла опечатанной у борта, ожидая Матвея или признания Игната после обмена. Старик делился своим. Бумага не лгала о движении казённого зерна; она просто переставала видеть его после меры.

Песчаный получил две доли. За обе расписался один человек, поставив разные кресты — правой и левой рукой. Гаврилов заметил, но промолчал. Мельничный пай оставили на катере: никто из присутствующих не мог подтвердить получателя без спора. Костровой и Вязовый остались на пароме в двух малых мешках. Всего выдали четырнадцать долей, две отложили, две вернули.

— Восемнадцать сошлось, — сказал Гаврилов, пересчитывая строки.

— Люди нет, — ответил Илья.

Селиванов приказал поднимать сходню. Раненого старика внесли на паром: санитар настоял, что в Каменке рану нужно промыть и зашить. Дорофей потребовал записать, что старик не задержан и будет возвращён. Гаврилов уже убрал чернильницу.

— Пишите на обороте, — сказал Илья.

— Там приложение исключённых.

— Тогда ниже.

Писарь нашёл место. Илья продиктовал обе формулы: комиссия принимает раненого для лечения; берег передаёт человека воде парома, но не власти комиссии. Ни одна сторона не признала формулу другой. Обе поставили отметки.

Паром дал задний ход. Двенадцать возвращаемых остались на палубе, двадцать встречных — за затопленным рукавом. Дорофей сошёл на косу. Ратша стоял рядом с ним в Ильиных чулках: один был набит зерном и привязан к поясу, второй мальчик натянул на обе ступни сразу, прорезав в пятке отверстие.

— Теперь мои? — крикнул он, когда вода между сходней и песком стала шире.

Илья не понял, спрашивает мальчик о чулках или об имени в приложении.

— Твои.

— А соль?

Илья посмотрел на маленький мешок Вязового у борта.

— Двора.

Ратша кивнул, будто другого ответа и не ждал.

Уже в протоке Гаврилов подал Илье ведомость.

— Подпишите перевод.

Внизу оставалось место для одной строки. Илья мог написать, что местные соответствия сообщены присутствующими и точность их не удостоверена. Тогда вся новая колонка стала бы слухом. Мог подтвердить её как переводчик, хотя часть сведений слышал впервые и не проверял.

— Я подтверждаю соответствие слов, не состав людей, — сказал он.

— Так и напишите.

Он написал: «Перевод названий и заявленного местного состава выполнен; тождество административного хозяйства родовому двору не удостоверяю». Подписался.

Гаврилов прочёл дважды.

— Марта Карловна спросит, почему вы тогда выдали по этому листу.

— Потому что её приказ требовал выдать зарегистрированным.

— А исключённых зачем записали?

— Потому что её порядок их исключил.

— Вы думаете, различие спасёт вас?

Илья сложил ведомость так, чтобы новая колонка оказалась внутри.

— Нет.

На корме Костыльный привязал два отложенных пайка к кольцу. Меловая черта почти исчезла под ногами, но задержанные по-прежнему не переходили её. Игнат смотрел на мешок Вязового.

— Матвей не придёт до вечера, — сказал он. — Отдайте мальчику.

— Не могу.

— Ты только что написал, что он наш.

— Я написал, что он назвал ваш двор. Комиссия его не зарегистрировала.

— Для зерна он не наш, для твоего списка — наш?

Илья хотел объяснить разницу между приложением и реестром, присутствием и правом получения. Все слова были точны. Вместе они означали, что Ратша существует достаточно, чтобы быть отмеченным как исключённый, но недостаточно, чтобы есть.

— Да, — сказал Илья.

Игнат отвернулся.

К Каменке паром шёл против потемневшей воды. На пристани виднелась толпа, перед складом стоял караул. Катер обогнал их, увозя два невостребованных пая и ведомость с новой колонкой. Гаврилов сидел на корме, прижав трубу к коленям.

Илья смотрел, как расстояние между катером и паромом растёт. В трубе лежало рабочее соответствие: восемнадцать казённых дворов, их местные имена, число названных людей и отдельный перечень тех, кому отказали. Без него следующая выдача снова стала бы слепой. С ним комиссия могла считать острова точнее.

На косе Ратша поднял руку. Издали чулок у его пояса казался маленьким белым флагом.

Илья не ответил. Он уже знал, что Марта сохранит таблицу.