Синдром Ориона

— Я позвоню после диагностики, — сказал он.

— Я буду ждать сорок минут. Потом начну звонить сама.

— Договорились.

Канал закрылся. Мара сняла соединитель.

— Семнадцать?

— Да.

— Архивист?

— Специалистка по архивным моделям. Не называйте её архивистом: решит, что вы не понимаете разницу, и будет права.

— Она быстро отделяет формулировку от намерения.

— Это семейное осложнение.

Мара развернула кресло диагностики.

— Садитесь. Сейчас мы попробуем выяснить, что ещё стало семейным.

Обруч лёг на виски холодными сегментами. Сенсорные нити приклеились вдоль шеи и за ушами. На стене зажглось поле из сотен серых точек.

— Тест строит карту доступа, а не читает воспоминания, — объяснила Мара. — Я буду давать стимулы. Вы называете первое личное событие, которое возникает. Не ищите более важное или красивое.

— А если не возникает ничего?

— Так и говорите. Пустота — тоже результат, но не всегда утрата.

Первые стимулы казались бессмысленными. Запах нагретой изоляции вызвал учебный док на Своде Дельта и обожжённые пальцы двадцатилетнего Ильи. Звук дождя — школьный зал, где на потолке проигрывали земную погоду, а дети спорили, существовал ли когда-нибудь настоящий гром такой силы. Жёлтый круг — мяч Наи, улетевший в вентиляционную шахту.

Мара задавала уточнения, не позволяя ему рассказывать истории вместо ответов.

— Кто был рядом?

— Ная и Ася.

— Возраст дочери?

— Четыре года.

— Эмоциональная окраска?

— Раздражение. Потом смешно.

— Голос жены присутствует?

— Нет.

На карте серые точки соединялись белыми линиями. Вокруг группы слуховых воспоминаний образовалась тёмная прореха. Она была небольшой — меньше одного процента общей схемы, — но её края уходили в десятки событий.

— Вы сказали, что потеряли один голос, — произнесла Мара. — Проверьте голос матери.

Илья вспомнил старое сообщение, которое она прислала перед смертью. Голос возник сразу: низкий, недовольный, с шорохом дешёвого микрофона.

— Есть.

— Дочери?

— Есть.

— Жены до знакомства с вами? Например, запись, которую вы слышали позже.

Он вспомнил школьный архив Аси, её выступление на конкурсе. Девочка у микрофона открыла рот. Звука не было.

— Нет.

— Значит, потерян не период и не частота. Кластер принадлежности.

— По-человечески.

Мара убрала со стены общую карту и оставила тёмную область.

— Ваш мозг сохранил сведения о звуке. Он может восстановить высоту, темп, слова. Но больше не связывает смоделированный голос с человеком, которого вы знали как жену. Если проиграть запись, вы услышите её сейчас и сможете узнать по фактам. Когда запись закончится, внутреннее воспроизведение снова станет чужой реконструкцией.

— Это лечится?

— Нет.

Ответ пришёл без обязательной врачебной паузы.

— Совсем?

— Я могу сказать «мы изучаем варианты», если вам нужна официальная формула. У нас нет метода, который возвращает утраченную автобиографическую принадлежность. Есть методы обучения: вы сможете запомнить новую запись её голоса, как запоминают голос исторического человека. Это не вернёт прежнюю связь.

Илья посмотрел на тёмное место в карте.

— Почему именно она?

— Пока гипотеза: активация выбрала кластер, функционально связанный с задачей. Вы спасали смену после потери близкого человека. Возможно, система освободила нейронный ресурс, который конкурировал с пространственной моделью через эмоциональное внимание.

— Система?

— Синдром. Я не утверждаю, что у него есть намерение.

— Но он что-то выбирает.

— Механизм может выбирать без воли. Предохранитель выбирает цепь, которую размыкает.

— Предохранитель не оставляет себе провод.

Мара задержала взгляд на тёмной области.

— Хорошее возражение.

Она сменила программу. Серые точки исчезли, на их месте возникли три движущихся тела. Илья должен был назвать, какое пересечёт синюю плоскость первым. В обычном режиме задача требовала расчёта. Он начал оценивать скорости — и пространство снова раскрылось.

Три траектории возникли сразу. Не яркие, как на внешней площадке, а тонкие, почти прозрачные. Вместе с ними пришло ощущение неправильности: четвёртое тело находилось за границей экрана и должно было войти через семь секунд.

— Правое, — сказал Илья. — Но у вас скрыт объект сверху.

Мара остановила тест до появления четвёртого тела.

— Что вы почувствовали?

— Продолжение движения за рамкой.

— Боль?

— Нет.

— Запах, вкус, звук?

— Нет. Просто геометрия.

— Назовите имя первого наставника.

— Пётр Мелл.

— Цвет комнаты, где родилась дочь.

— Стены были…

Он замолчал. Комната существовала: Ася на высокой койке, прозрачная колыбель, медик с зелёной полосой на рукаве. Стены исчезли не физически, а как несущественная часть изображения.

— Не помню.

Мара отключила поле.

— Вторая микропотеря. Не запускайте способность намеренно до полной оценки.

— Вы только что запустили её намеренно.

— Да.

— Без предупреждения о возможной цене.

Она сняла перчатки и утилизировала их по одной.

— Я предупредила о стресс-тесте. Не объяснила, что он может активировать контур. Это нарушение информированного согласия.

— Вы признаёте быстро.

— От этого нарушение не становится меньше. Я внесу его в протокол и не буду повторять тест без отдельного разрешения.

Илья ожидал оправдания — срочность, редкость случая, интересы станции. Мара не дала ему удобной причины считать её простым противником.

— Зачем вы это сделали?

— Чтобы проверить, вызывается ли контур безопасной моделью, а не только угрозой жизни. Теперь знаю, что вызывается.

— А я не знаю цвет комнаты.

— Да.

Он встал. Обруч натянул сенсорные нити, и Мара нажала аварийное освобождение.

— Диагностика закончена.

— Нет. Теперь моя очередь задавать вопросы. Откуда аэрозоль попал на грузовой узел?

— Контейнер с геологическими пробами прибыл на «Неве» с внешнего рейда.

— Откуда именно?

— Данные закрыты карантинным флотом.

— Вы знаете.

— Знаю.

— Тогда либо называете координаты, либо я отзываю согласие на все следующие процедуры.

— Это ваше право.

Мара начала складывать использованные датчики в герметичный пакет. Спокойствие выглядело рассчитанным, но движения стали чуть быстрее.

— Вы хотите мои данные, — сказал Илья. — Первый подтверждённый контур на этом Своде, проявившийся под документированной нагрузкой. Я хочу источник заражения.

— Торг диагностикой создаёт плохой прецедент.

— Скрытое заражение грузового узла уже создало отличный.

За перегородкой появились двое карантинных матросов. Лиссу отвели от окна; вероятно, началась обработка соседнего отсека. Мара запечатала контейнер и только потом ответила:

— Пробы подняли с навигационного объекта К-17 у мёртвого Свода Меридиан. Их должны были везти в изолированном пенале. Пенал отсутствовал в грузовой ведомости «Невы».

Название Свода Илья знал.

Он открыл личный терминал, но карантинная сеть блокировала внешние архивы. Тогда он нашёл последнее сохранённое сообщение Лады. Девять месяцев назад, перед уходом её экспедиции. В официальном маршруте значились три геодезические точки, последней — окраина сектора Меридиана.

— Какой радиус закрытой зоны вокруг К-17?

— Двести тысяч километров.

— Экспедиционное судно «Пилигрим» входило туда?

Мара ничего не сказала.

Этого хватило.

— Лада Веден, руководитель внешней группы, — продолжил Илья. — Пропала сто семьдесят три дня назад. Флот заявил о разрушении передатчика и прекратил поиск через двенадцать суток.

— Я читала дело.

— Вы читали его до прибытия сюда?

— Да.

— Значит, знали, кому принадлежит скафандр, ещё до того, как вошли.

— Знала фамилию.

— И проверяли не только мой синдром. Вы проверяли связь двух случаев.

Мара села напротив него. Теперь между ними не было медицинского оборудования, только закрытый контейнер.

— Экспедиция Лады передала пакет телеметрии за шесть часов до исчезновения, — сказала она. — В пакете есть спектр аэрозоля, совпадающий с вашим образцом на девяносто восемь целых четыре десятых процента. Мы не раскрывали это семье, потому что сам спектр считался спорным: приёмник был повреждён.

— Кто такие «мы»?

— Институт и карантинный штаб Орсо.

— Почему груз с той же зоны оказался на населённом Своде?

— Потому что кто-то вывез пробы после закрытия зоны и подменил ведомость. Пока не знаю кто.

— Лада жива?

Мара выдержала паузу, которой не сделала, говоря о лечении.

— Нет достаточных данных.

— Какие есть?

— Через сорок один день после официального прекращения поиска маяк К-17 передал навигационную поправку. В ней использована схема сжатия экспедиции Лады.

У Ильи похолодели ладони.

— Автоматический буфер.

— Возможен. Но поправка учитывала положение двух объектов, появившихся уже после исчезновения «Пилигрима».

— Значит, кто-то обновил данные.

— Или что-то продолжило использовать систему экспедиции.

Формулировка была осторожной до жестокости.

— Покажите пакет.

— Он закрыт.

— Тогда откройте.

— У меня нет полномочий.

— Получите.

Мара покачала головой.

— Через семь минут модуль отстыкуется и перевезёт вас на исследовательскую палубу крейсера «Рубеж». Там начнётся полный протокол. Вы не сможете включить поиск родственницы в медицинские показания.

— Я и не собираюсь.

Илья поднял форму согласия и отключил оставшиеся разрешения: продлённое наблюдение, фармакологические пробы, нагрузочное картирование.

— Я включаю поиск в условия сотрудничества. Не лечения. Вы можете держать меня в изоляции по закону, брать санитарные пробы и наблюдать через стекло. Но добровольных тестов, доступа к инженерным моделям аварии и объяснения контура не будет, пока дело «Пилигрима» не откроют для совместной проверки.

— Орсо расценит это как давление на карантин.

— Это давление на секретность. Карантин я не оспариваю.

— А если он откажет?

— Тогда у вас будет один пациент, который смотрит в стену и забывает её цвет.

Мара долго изучала отозванные разрешения. Потом спросила:

— Что именно вы требуете? «Найти Ладу» — не проверяемое условие.

Илья понял, что она не отказывает. Она заставляет превратить желание в договор.

— Полный пакет телеметрии «Пилигрима». Все сигналы К-17 после исчезновения. Маршрут груза на «Неве». И официальный поисковый трек с правом предложить инженерно обоснованную операцию. Если штаб отклонит её, отказ должен содержать расчёт риска, а не гриф.

— Доступ вам или семье?

— Мне и независимому архивному специалисту, которого назову после проверки допуска.

— Вашей дочери.

— Я не называл её.

— Назовёте.

— Если она согласится. Ная не приложение к моей памяти.

Мара кивнула, словно этот ответ подтверждал результат другого, невидимого теста.

Она открыла канал связи. На экране не появилось лица — только знак карантинного флота и фамилия ОРСО.

— Доктор Эйт, — ответил мужской голос.

— Первичная стадия «контур» подтверждена. Зафиксированы две кластерные утраты, одна в ходе проведённого мной теста без достаточного предупреждения. Нарушение внесено в журнал.

— Принято. Доставляйте носителя.

— Носитель отозвал расширенное согласие и предлагает условия сотрудничества.

— Пациент не определяет задачи карантина.

Илья наклонился к каналу.

— Инженер определяет, какие выводы можно сделать из его работы. А брат пропавшей руководительницы вправе требовать сведения о прекращённом поиске, если её экспедиция связана с нынешним заражением.

Тишина продолжалась три удара сердца.

— Вы включили общий канал, доктор, — сказал Орсо.

— Намеренно.

— Ваше заключение?

— Совпадение аэрозоля достаточно для повторного открытия дела К-17. Не для спасательной операции. Для проверки данных.

— А медицинская необходимость?

— Получить добровольное сотрудничество первого документированного носителя на Своде.

— Это не медицинская необходимость. Это удобство Института.

— Согласна.

Илья почти улыбнулся. Мара последовательно лишала командира удобных возражений, признавая каждое слабое место до того, как он успевал на него указать.

— Веден, — произнёс Орсо, — вы останетесь в карантине независимо от решения.

— Я уже согласился.

— Доступ к секретным данным не будет передан несовершеннолетней.

— Тогда подготовьте обезличенную копию и процедуру допуска. Ей семнадцать, а не семь.

— Я не торгую операциями с заражёнными.

— И я. Поэтому условия записаны.

Орсо отключился.

Мара проверила таймер: до отстыковки оставалось две минуты.

— Он не сказал «нет», — заметил Илья.

— Командир Орсо редко говорит «нет», пока не определит, сколько людей оно убережёт и сколько обречёт.

— Обнадёживает.

— Нет. Но это предсказуемо.

За стенами модуля загудели насосы. Шлюз готовился отделиться от грузового узла. Илья увидел через внешнее окно Лиссу. Она стояла в чистом отсеке и держала терминал с заявлением об аварии. Он поднял ладонь. Она ответила тем же.

Внутренний экран мигнул. Появился новый документ с подписью карантинного штаба.

Дело К-17 / «Пилигрим». Статус: повторная оценка. Основание: биологическое совпадение образцов. Участник консультации: Илья Веден, карантинный допуск.

Ниже значилось ограничение: доступ только на борту «Рубежа», без права копирования. О Нае — ни слова.

— Это не все условия, — сказал Илья.

— Это первый проверяемый шаг, — ответила Мара. — Согласие не возвращается автоматически. Решите после просмотра вводного пакета.

Он ожидал, что она протянет форму. Мара закрыла её и убрала в контейнер.

Стыковочные замки отпустили модуль. Грузовой узел медленно поплыл в сторону, обнажая за собой чёрный корпус карантинного крейсера. На его борту не было названия — только белая линия, отделявшая чистые палубы от изоляционных.

Илья думал о двух утратах. Голос Аси был ценой спасённой смены. Цвет комнаты, где родилась Ная, — ценой нескольких секунд лабораторного знания. Пространство не различало высокую цель и любопытство. Оно брало плату за использование.

Но теперь в закрытом деле Лады появилась новая строка.

Слишком мало, чтобы считать это надеждой. Достаточно, чтобы долг перестал быть только его личным.