Синдром Ориона

От автора

Мы привыкли считать память хранилищем личности: пока человек помнит своё имя, близких и сделанные выборы, он остаётся собой. Но память ненадёжна даже без космических болезней. Она стирает подробности, перестраивает причины, уступает место чужим рассказам — а человек всё равно продолжает отвечать за то, что делает дальше.

«Синдром Ориона» вырос из вопроса о полезности, которая становится слишком убедительной. Если опасная способность спасает корабль, станцию или целый маршрут, легко потребовать от её носителя ещё одной жертвы. Труднее заметить момент, когда добровольный риск превратился в обязанность исчезнуть ради остальных.

Это приключенческий роман об экспедициях, инженерных решениях и большом космосе, но его главный путь проходит не между звёздами. Он проходит между знанием о прошлом и правом заново выбирать себя. Возможности героев здесь измеримы, цена необратима, а ни один сохранённый факт не заменяет человеку согласия.

Книгу можно читать как завершённую историю. Её мир оставляет маршруты для продолжения, однако центральный выбор будет сделан здесь — теми, кому предстоит решить, должна ли личность принадлежать собственной памяти, общей пользе или будущему поступку.

Глава 1. Три точки

Первым сломался не грузовой узел. Первой сломалась уверенность диспетчера, что узел ещё можно спасти.

— Повторяю: всем постам покинуть кольцо, — произнесла Лисса Тан в общем канале. Голос у неё оставался ровным, но на слове «покинуть» автоматика вырезала короткий вдох. — Осевой склад потерял стабилизацию. До касания внешней фермы сто восемьдесят секунд.

Илья Веден прижал магнитный ботинок к ребру сервисного тоннеля и посмотрел сквозь прозрачную панель пола. Внизу — если в кольце вообще существовало честное «внизу» — медленно разворачивался контейнерный блок длиной в триста метров. На его борту мигали жёлтые огни, похожие на окна огромного пустого дома. Блок не должен был вращаться. Тем более вокруг двух осей сразу.

За ним тянулись оборванные тросы. Один хлестал по вакууму, другой уже намотался на транспортную стрелу. Когда склад заденет ферму, удар уйдёт по конструкции грузового Свода, и тогда эвакуировать придётся не одну смену, а все сорок тысяч жителей кольца.

— Не покинуть, — сказал Илья. — Развести людей по гермоотсекам четыре и шесть. Катера сейчас попадут под обломки.

— Веден, приказ уже отдан.

— Поэтому отмени его быстрее.

Он раскрыл на запястье схему. Сеть отвечала с задержкой в четыре десятых секунды: после выброса синей пыли в осевом складе половина датчиков либо ослепла, либо показывала неправдоподобно хорошие значения. На схеме контейнерный блок обозначался спокойным зелёным прямоугольником. В настоящем мире он приближался к ферме со скоростью, достаточной, чтобы превратить восемь жилых секторов в задачу для спасателей.

Рядом на страховочном фале висел техник Рем Браго. Молодой, сильный, второй месяц в аварийной смене и потому всё ещё уверенный, что сила рук помогает против инерции.

— Успеем на шлюпку? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо, что вы не умеете успокаивать.

— Умею. Просто это не тот случай.

Илья увеличил схему приводов. У склада оставались три маневровых кассеты. Носовая молчала, кормовая отвечала, средняя считала себя исправной, хотя температура в ней росла на два градуса в секунду. Запустить кормовую на торможение было очевидным решением. И неправильным: вращение вокруг продольной оси усилится, оборванный трос перехлестнёт ферму раньше корпуса.

— Лисса, дай мне массу блока по последней погрузочной ведомости. Не телеметрию.

— Сто девяносто тысяч тонн.

— Ведомость закрыта до или после прихода «Невы»?

Пауза заняла секунду. Слишком долго.

— До.

— Значит, ещё двадцать четыре тысячи и смещение центра на секцию Г. Отбой катерам. Людей в четыре и шесть.

— Чем ты собираешься его держать?

Илья смотрел на транспортную стрелу. Та была рассчитана на перемещение грузов, не на остановку склада. Но её основание крепилось к отдельной силовой раме, а поворотный привод имел механический стопор. Если освободить намотанный трос, развернуть стрелу на семнадцать градусов и поймать второй конец, конструкция примет часть момента. Не остановит. Изменит плоскость вращения настолько, чтобы блок прошёл между внешней фермой и радиаторным полем.

«Между» означало коридор шириной меньше сорока метров.

— Ничем, — сказал он. — Отведём удар мимо.

Он переслал расчёт. Терминал Лиссы почти сразу окрасил его красным.

— Модель не сходится.

— Потому что модель считает массу симметричной. Я отправил поправку.

— Илья, даже с ней допуск три процента.

— Два и четыре.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Отмена катеров должна.

В общем канале защёлкали подтверждения гермоотсеков. Двадцать шесть человек уже укрылись. Пятеро ещё двигались по переходам, двое находились с Ильёй на внешнем сервисном кольце. Третьим был оператор стрелы Яр Нол, запертый в кабине по другую сторону вращающегося склада.

— Яр, живой?

Сквозь треск пришёл раздражённый ответ:

— До вашего вопроса был уверен.

— Сними питание с поворотного привода и разблокируй механический стопор.

— Стрела под нагрузкой.

— Поэтому сначала питание.

— Она же уйдёт свободно.

— На шесть градусов. Потом её удержит намотка.

— А если на восемь?

— Тогда у нас станет на одну проблему меньше. Кабину срежет первой.

Рем тихо выругался. Яр, напротив, засмеялся один раз и отключил привод.

Стрела дрогнула. По сервисному тоннелю прошёл низкий гул, который Илья скорее почувствовал зубами, чем услышал через корпус скафандра. На экране угол пополз: два градуса, четыре, пять с половиной. Намотанный трос натянулся и остановил движение на шести целых двух десятых.

— Всё ещё живой, — сообщил Яр.

— Не отвлекайся на привычки. Рем, со мной.

Они двинулись к аварийному шкафу. Под ногами медленно шёл звёздный свет: кольцо вращалось, создавая тяжесть в жилых секторах, но здесь, у оси, каждый шаг приходилось закреплять магнитами. Илья считал щелчки ботинок и следил за складом. До фермы — сто двадцать секунд.

В шкафу лежали два импульсных резака, бухта тонкого управляющего фала и старый ручной метатель, который Рем назвал бы музейным, если бы не был занят дыханием.

— Надо перерезать намотанный трос? — спросил он.

— Только одну жилу.

— Их там двенадцать.

— Одиннадцать порвутся сами, когда стрела возьмёт нагрузку. Если резать весь сейчас, мы потеряем рычаг.

Илья подключил метатель к диагностике. Заряд — восемьдесят один процент. Давление — в норме. Поправка прицела — для штатного наконечника, которого в шкафу не было. Вместо него хранился ремонтный «паук»: четыре магнитные лапы и катушка фала.

— Вы хотите попасть этим в свободный трос? — Рем посмотрел на тонкую линию, метавшуюся в десятках метров от них.

— Нет. В грузовую петлю на его конце.

— Она размером с ладонь.

— С две ладони. Не отнимай у нас шансы.

На внутренней стороне шлема возникло лицо Лиссы.

— Последний человек вошёл в шестой отсек. Катера закреплены. Но автоматика не принимает твою схему: нет достоверных координат обломков.

— Мне не нужны все обломки.

— Один пробьёт тоннель — и твой план закончится.

— Тогда отсеки четыре и шесть останутся целы.

Она поняла. План Ильи не спасал узел. Он выбирал, какую часть узла можно потерять, не потеряв людей.

— Разрешаю операцию, — сказала Лисса. — Под мою ответственность.

— Под общую. Я расчёт отправил.

— Иногда ты невыносим.

— Запиши это в итоговый акт. Сорок лет собираюсь прочесть.

До касания — девяносто секунд.

Они вышли на открытую площадку. Здесь не было даже прозрачной панели между человеком и пространством — только редкие поручни, кабельные короба и чёрная глубина, перечёркнутая вращением Свода. Контейнерный блок заслонил звёзды. С его борта срывались листы теплоизоляции, ящики, белые облака замёрзшего хладагента. Всё вращалось с разными скоростями и казалось медленным лишь из-за размеров.

Илья закрепил метатель на плече скафандра. Прицельная рамка прыгала вслед за грузовой петлёй.

— Первый проход через девять секунд, — сказал Рем, глядя на расчёт терминала.

Илья видел: через двенадцать.

Не предполагал. Не пересчитывал. Просто видел тонкую дугу, по которой петля пройдёт между двумя клубами хладагента. Рядом существовали другие дуги: резкий излом сорванной панели, широкая спираль контейнера, почти прямая линия болта, который ещё не появился из-за корпуса склада. Они светились не глазами и не на стекле шлема. Они были знанием, наложенным на пространство, таким же непосредственным, как положение собственной руки.

Илья моргнул. Линии остались.

— Одиннадцать, — сказал Рем. — Десять. Девять.

— Замолчи.

Он опустил метатель.

Рем повернул шлем:

— Что?

По дуге сорванной панели шла рябь. Илья понял, что её край ударит в площадку за полсекунды до появления петли. Расчёт этого не показывал: датчик видел панель плоской, а она была согнута и вращалась быстрее.

— Вниз!

Он дёрнул Рема за страховочный узел. Панель прошла там, где находились их шлемы, срезала антенну аварийного шкафа и исчезла за тоннелем. Следом из темноты вылетел болт. Илья поднял левую руку; болт ударился о наплечник и ушёл вверх.

Боль пришла позже, тупая и тяжёлая.

— Как вы…

— Потом.

Петля уже уходила. По расчёту следующего прохода не было: свободный трос должен был обмотаться вокруг корпуса. Но Илья видел его путь. Через двадцать три секунды петля окажется над стрелой, на мгновение почти неподвижная относительно площадки.

Он не знал, откуда взялась уверенность. Знал только цену ошибки.

— Яр, доверни стопор на один зуб.

— Руками?

— У тебя есть другой Яр в соседней кабине?

— Уже ищу рычаг.

— Рем, на катушку. Выпускай фал по моей команде, тормоз не трогай.

— Но терминал говорит…

— Терминал не видел панель.

Рем посмотрел на срезанную антенну и обхватил катушку обеими руками.

Илья снова поднял метатель. Светящиеся дуги множились. Некоторые гасли, едва возникнув; другие ветвились от движения его плеча. Стоило чуть сместить ствол — и грузовая петля проходила мимо, «паук» разбивался о склад, фал захлёстывал Рема. Вернуть ствол — и оставался один узкий путь между обломками.

Он выбрал его прежде, чем успел испугаться того, что выбирает.

— Стопор сдвинул! — крикнул Яр.

Стрела дёрнулась. Свободный трос поднялся над её корпусом.

— Фал.

Рем отпустил катушку.

— Выстрел.

Метатель толкнул плечо. «Паук» ушёл в темноту, разматывая тонкую нить. По рамке прицела он промахивался почти на метр. В светящейся геометрии пространства грузовая петля сама двигалась к нему.

Они встретились.

Магнитные лапы сомкнулись на ободе. Катушка взвыла. Рем качнулся вперёд, но удержал корпус на поручне.

— Поймал!

— Это не рыба. Трави до синей метки.

Илья прыгнул к намотанному тросу и включил резак. Двенадцать силовых жил лежали тугим блестящим пучком. Нужная жила отличалась от остальных только направлением нагрузки. На экране оно выражалось цифрами. В новом зрении — багровой линией, уходившей в основание стрелы.

Он перерезал соседнюю.

Не нужную.

Ошибка стала очевидной в ту же секунду. Стрела ушла на полградуса, грузовой блок качнулся, коридор между фермой и радиаторами сузился.

— Илья! — голос Лиссы сорвался. — Что изменилось?

— Я ошибся.

Рем замер.

— Исправляю, — добавил Илья.

Он не пытался объяснить, что линии показывали движение, но не подписывали материалы. Способность не знала, какую из одинаковых жил выбрал инженер. Это должен был знать он сам.

Илья провёл перчаткой по пучку, нашёл едва заметную заводскую насечку и отсчитал четыре жилы против направления свивки.

— Яр, приготовь аварийный сброс кабины.

— Это приказ уходить?

— Это приказ приготовить. Уйдёшь, если основание даст трещину длиннее метра.

— А если девяносто сантиметров?

— Сфотографируешь для отчёта.

До фермы — тридцать одна секунда.

Резак вошёл во вторую жилу. Когда металл разошёлся, остальные одиннадцать запели — высокий звук передался через перчатки и поручни. Стрела повернулась. Рем затормозил катушку на синей метке, свободный трос натянулся, и оба конца огромной конструкции приняли движение склада.

Механический стопор раскололся.

Стрела пошла дальше, уже не на приводе, а под массой грузового блока. В кабине Яра возникла трещина: тридцать сантиметров, пятьдесят, восемьдесят.

— Сиди, — сказал Илья.

— Очень ценю подробные инструкции.

Кормовая кассета склада оказалась в нужном положении.

— Лисса, импульс: сорок процентов, одна целая семь секунды.

— Автоматика блокирует запуск. Кассета вне допуска.

— Ручной код пять-кедр-девять.

— Это твой инженерный доступ.

— Именно поэтому я его помню.

Код ушёл. На корме блока вспыхнули белые струи. Склад будто остановился, хотя продолжал лететь; изменилась только ось его вращения. Натянутый трос потащил стрелу вслед. Трещина на кабине Яра выросла до девяноста трёх сантиметров.

— Сейчас, — сказал Илья. — Сброс.

Кабина отстрелилась от стрелы за миг до того, как основание сложилось. Маленькая капсула Яра закувыркалась к сервисному кольцу. Рем выругался снова — на этот раз с восхищением.

Грузовой блок вошёл в коридор.

Линии вокруг него сошлись в единственную траекторию. Левая грань прошла в одиннадцати метрах от внешней фермы, оборванный трос вырвал три сегмента обшивки. Правая срезала край радиаторного поля. По Сводам побежало дрожание. Потом склад оказался за фермой и начал уходить в пустоту, медленно вращаясь среди собственных обломков.

Никто не говорил пять секунд.

— Все гермоотсеки держат давление, — наконец произнесла Лисса. — Яр, сигнал капсулы вижу. Подберём через четыре минуты. Веден, Рем, возвращайтесь в шлюз.

Светящиеся линии исчезли.

Илья стоял, вцепившись в поручень, и смотрел на обычное пространство. Оно казалось неполным. Опасно немым.

— Вы знали, куда всё полетит, — сказал Рем.

— Я рассчитал.

— Вы увернулись до сигнала датчика.

— Датчик был неисправен.

— Вот именно.

Илья хотел ответить, но в этот момент боль в левом плече стала острой. Система скафандра сообщила о трещине в наружном слое и герметизировала повреждение пеной. Под кожей расплывался ушиб. Ничего серьёзного.

Странная пустота внутри головы пугала сильнее.

В шлюзе их встретила медицинская платформа. Рем послушно сунул руки в диагностические дуги, продолжая рассказывать Лиссе про панель, петлю и выстрел. Илья снял шлем. Воздух пах пластиком, горячим металлом и пылью фильтров.

— Не двигайтесь, — сказала платформа.

— Это всем или лично мне?

— Инженер Веден, посмотрите на белый круг.

Он посмотрел. Свет ударил в глаза. Затем зелёный, синий, снова белый.

Лисса вошла в шлюз, не снимая форменной куртки поверх аварийного комбинезона. Она сначала осмотрела Илью, потом повреждённый шлем.

— Двадцать семь человек целы, — сказала она. — Яр ругается из капсулы. Значит, тоже цел.

— Двадцать восемь, — поправил Рем. — С нами.

— Вас я ещё не проверила.

— Диспетчер Тан, — вмешалась медицинская платформа. — Требуется изоляционный протокол.

На экране возникло увеличенное изображение глаза Ильи.

На серой радужке, чуть ниже зрачка, горели три крошечные точки. Не отражения ламп: он повернул голову, а они остались на месте. Точки образовывали неровную линию, знакомую по карантинным памяткам последних двух лет.

Рем отступил так резко, что ударился спиной о стену.

— Орион, — прошептал он.

Лисса закрыла внутреннюю дверь шлюза и положила ладонь на аварийную панель.

— Медплатформа, подтвердить первичный признак по независимому спектру.

— Выполняю.

Илья смотрел на собственный глаз. Случаи синдрома казались ему до этой минуты чужой статистикой: заражённые рудники, закрытые исследовательские модули, исчезнувшая экспедиция у дальнего Свода. Теперь статистика смотрела на него из зеркального экрана.

— Это могла быть пыль со склада, — сказал Рем. — Там же выбросило синий груз.

— Молчи, — тихо приказала Лисса.

Не потому, что он ошибался. Потому, что был прав.

Платформа выпускала из корпуса тонкие манипуляторы. Один взял пробу с уплотнения скафандра, другой коснулся виска Ильи. На экране побежали спектральные полосы.

Илья закрыл глаза.

Надо было сообщить Нае до официального карантинного вызова. Сказать спокойно, без медицинских сокращений. Она спросит, почему он снова полез на внешнее кольцо лично, если для этого существовала смена. Он ответит, что смена и была там лично.

Потом Ная замолчит точно так же, как её мать.

Илья попытался вспомнить голос Аси.

Он помнил факты. Ася растягивала гласные, когда сердилась, и смеялась почти беззвучно, опуская подбородок. Называла его Илюшей только наедине и «инженером» при друзьях. В последнюю ночь в больнице попросила открыть настоящее окно, хотя за ним была техническая шахта Свода. Все эти сведения сохранились, аккуратные, доступные.

Но голоса не было.

Илья вспомнил слова: «Не превращай Наю в ремонт, который надо закончить». Увидел сухие губы, прядь волос на подушке, собственную руку поверх её руки. А фраза прозвучала внутри его головы его собственным голосом.

Он попробовал снова. Взял другое воспоминание: кухня, перегретый чайник, Ася поёт старую песню и нарочно заменяет слова названиями инструментов. Картинка возникла. Мелодия — тоже. Пела тишина.

— Илья? — Лисса шагнула ближе. — Что с тобой?

Он открыл глаза.

— Я не помню голос жены.

Рем перестал дышать так шумно.

— Она умерла семь лет назад, — осторожно сказала Лисса.

— Я знаю, когда она умерла. Знаю, что говорила. Не знаю, как.

Медицинская платформа подала короткий сигнал. Спектральные полосы сменились красной рамкой.

— В образце обнаружен силикатно-белковый аэрозоль неизвестной классификации. Зафиксирована устойчивая трёхточечная депигментация радужки. Нейроскан выявил локальное нарушение слуховой автобиографической реконструкции. Совокупность признаков соответствует синдрому пространственной интеграции, обиходное название — синдром Ориона.

Лисса убрала руку с двери. Теперь шлюз мог открыть только карантинный офицер.

— Стадия? — спросила она.

— Требуется углублённая диагностика. Предварительно: первая ступень, «контур».

Илья снова посмотрел на три светлые точки. Несколько минут назад несуществующие линии провели его сквозь поле обломков и позволили спасти смену. Взамен исчез не факт, не имя и не дата. Исчезла единственная вещь, которую нельзя было восстановить по записи без подмены: чувство, что знакомый голос принадлежал его прошлому.

За прозрачной внешней дверью проплыл спасательный катер с капсулой Яра на захвате. Яр показал через иллюминатор поднятый большой палец.

Двадцать восемь человек были живы.

Илья приложил палец к экрану поверх трёх белых отметин и впервые подумал не о том, умрёт ли от синдрома.

Он подумал, сколько раз ему ещё позволят спасти кого-нибудь такой ценой — прежде чем спасать будет уже некому.

Глава 2. Карантинный долг

Карантинный модуль пристыковался через сорок три минуты, но ещё два часа никто не открывал шлюз.

За это время Илья успел дать три показания, отказался от успокоительного и обнаружил, что память умеет причинять боль даже отсутствием. Стоило ему перестать отвечать на вопросы, как внутри возникала задача: вспомнить голос Аси. Он перебирал сцены одну за другой, будто проверял повреждённую линию. Кухня. Больничная палата. Первый день после рождения Наи. Везде сохранялись слова, жесты, выражение лица. Звук подменялся его собственным внутренним голосом.

Когда наружная дверь наконец разошлась, за ней не оказалось людей в тяжёлых скафандрах. В шлюз вошла женщина в сером герметичном костюме без знаков флота. На воротнике светилась эмблема Института Контуров: три незамкнутые дуги вокруг чёрной точки.

Она поставила на пол узкий контейнер и не представилась.

— Вы принимали нейростимуляторы за последние семьдесят два часа?

— Нет.

— Теряли сознание?

— Нет.

— Наблюдали цветовые или звуковые соответствия движущимся объектам до аварии?

— Если вы спрашиваете, видел ли я траектории раньше, то нет.

— Я спрашиваю именно то, что произнесла.

Она говорила негромко, с усталой точностью человека, которому приходится защищать вопросы от чужих ответов. Лицо у неё было узкое, волосы обрезаны почти до кожи. На правой перчатке — следы прозрачного герметика, нанесённого вручную.

Илья отметил, что костюм старше контейнера лет на десять, но проверен лучше большинства флотских. Не чиновник.

— Тогда нет, — сказал он. — Ни цветов, ни звуков.

— Движение ощущалось как зрительный образ?

— Не глазами. Я закрывал один — ничего не менялось. На стекле шлема записи нет.

— Вы могли ошибиться?

— Один раз ошибся. Перерезал соседнюю жилу.

Женщина впервые посмотрела не на терминал, а прямо на него.

— Это полезный ответ.

— Я старался быть больным с хорошей документацией.

— Доктор Мара Эйт. Институт Контуров. С этой минуты я отвечаю за медицинскую часть вашего карантина.

— А за немедицинскую?

— Командир Ким Орсо, карантинный флот. Он не спешит знакомиться с людьми, которых может понадобиться оставить на станции.

Лисса за прозрачной перегородкой резко подняла голову. Мара даже не повернулась к ней.

— Это угроза? — спросил Илья.

— Граница полномочий. Угроза звучала бы иначе.

Она открыла контейнер. Внутри лежали ампулы, одноразовые сенсорные нити и чёрный обруч нейросканера. Илья видел похожие приборы на ежегодной комиссии, только этот был снабжён собственной изоляцией и двумя независимыми накопителями.

— Мне нужно ваше согласие на диагностический протокол, — сказала Мара. — Пробы крови и ликвора, картирование автобиографических связей, стресс-тест без физической нагрузки. От каждого пункта можно отказаться отдельно.

— Если откажусь от всего?

— Останетесь под карантином по санитарному закону. Я не узнаю, как быстро ухудшается ваше состояние. Флот всё равно возьмёт пробы с костюма и из шлюза.

— Значит, выбор существует только внутри запертой комнаты.

— Да. Я предпочитаю называть плохие выборы плохими.

Илья прочитал форму. В ней не было мелкого текста, передающего образцы Институту навечно, зато было восемь отдельных разрешений и срок хранения каждого материала. Он отключил передачу обезличенных данных подрядчикам, запретил использование репродуктивных клеток — странный пункт, который уже сам по себе говорил о чьём-то прошлом скандале, — и подписал диагностику.

— Связь с дочерью, — сказал он.

— После первого скана.

— До.

— Почему?

— Через пять минут сюда придёт официальный карантинный пакет. Ная умеет читать заголовки быстрее, чем люди успевают объяснить содержание.

Мара взглянула на таймер шлюза.

— Три минуты. Без видеосвязи: мы ещё не знаем, передаёт ли визуальный паттерн диагностические данные, которые Институт считает закрытыми.

— Синдром заразен через изображение?

— Нет доказательств.

— Тогда почему…

— Потому что Институт считает закрытыми даже собственные сомнения.

Она соединила его терминал с изолированным каналом. Ная ответила после первого сигнала.

— Папа, грузовой узел закрыли. В ленте пишут про биологическую аварию. Ты где?

Её голос был таким отчётливым, что Илья на секунду потерял смысл слов. Он слышал знакомую поспешность, лёгкую хрипоту после сна, раздражение, уже превращавшееся в страх. Память о голосе дочери была цела.

— В шлюзе номер девять. Я не ранен. На скафандре нашли аэрозоль, поэтому меня изолировали.

— Какой аэрозоль?

Илья посмотрел на Мару. Та не вмешалась.

— Тот, который связывают с синдромом Ориона. Предварительный тест положительный.

На другом конце стало тихо.

— Покажи глаза.

— Видео пока запрещено.

— Кем?

— Врачом. Её зовут Мара Эйт.

— Я найду её протоколы.

Мара едва заметно подняла бровь.

— Найди сначала правила доступа на карантинную палубу, — сказал Илья. — И не приезжай сюда.

— Это приказ?

— Просьба с хорошей инженерной аргументацией.

— То есть приказ, который боится ответственности.

Фраза была Асиной. Не голос — оборот, которым она когда-то высмеивала его осторожность. Илья узнал происхождение, но не услышал человека, от которого Ная его переняла.