Сага о ночной Волчице. Книга 1. Синий взгляд бездны

Глава 1. Пепел и кровь

Дым из печи пах хлебом — тем самым, что мать пекла вечером, чтобы к утру остыл. Анна прикрыла глаза. Молот в кузне отца звучал по-разному: глухо и увесисто — когда мял заготовку для плуга, звонко и часто — когда правил лезвие. Сегодня звон стоял почти непрерывный. Значит, скоро отец выйдет на крыльцо, вытрет лоб рукавом и крикнет: «Аня, неси квас!». Она уже чуяла этот крик в воздухе — как приближение грозы до первой капли.

Мир вокруг был прочен, собран из знакомых запахов и звуков. Анна сидела на завалинке и точила отцовский охотничий нож. Тёмные волосы лезли в лицо, глаза — цвета летнего неба — щурились от закатного солнца. Скрежет стали успокаивал.

— Анна! Убери свою красоту с крыльца, а то парни с ума сходят! — сосед проехал мимо с телегой сена.

— Езжай, — улыбнулась она, не поднимая глаз. — А то сам спятишь.

Шутка ещё висела в воздухе, когда со стороны леса донёсся визг. Не человеческий — звериный, полный такой муки, что внутри у Анны всё сжалось. Деревенские звуки смолкли разом. Потом залаяли собаки — надрывно, почти в истерике.

И тогда на деревню упала тьма.

Не та, что приходит с закатом, мягкая и звёздная. Мёртвая, дышащая холодом. Она вытекла из-за деревьев плотной стеной, пожрав остатки света. Запахло гнилью, могильной землёй и чем-то медным.

— К оружию! — крикнул кто-то, и крик захлебнулся бульканьем.

Анна вскочила, сжимая нож. Из теней на улицу вывалились фигуры в лохмотьях — бледная кожа, красные глаза. Не люди. Они двигались рывками, как сломанные куклы.

Один вцепился соседу в горло — тому самому, что только что смеялся. Кровь хлынула на землю тёмной струёй. Другой схватил парня за ногу и с размаху ударил о стену амбара. Хруст костей прозвучал громче, чем должен.

— Нет-нет-нет… — Анна застыла. Горло сдавило. Вокруг творился кошмар: старику распороли живот, внутренности вывалились серой кучей; две твари рвали молодую женщину, не слушая её криков. Воздух стал густым от запаха крови.

Ноги наконец сдвинулись, и она побежала к кузне.

Дверь нараспашку. Внутри полумрак. Отец стоял, перехватив молот обеими руками, как при самой трудной поковке. Но глаза — не прищур, а голый ужас. Мать лежала у его ног. Анна не сразу поняла, что красное месиво там, где должно быть горло, — это и есть горло. Пахло не железом кузни, а свежим, тёплым мясом.

— Аня, БЕГИ! — голос отца сорвался.

Упырь вышел из-за горна плавно, будто всегда там стоял. Отец замахнулся — молот описал тяжёлую дугу, воздух загудел, — но тварь не уклонилась. Прыгнула вперёд, и челюсти сомкнулись на отцовском предплечье. Хруст кости перекрыл гул молота. Отец закричал, молот выпал, глухо ударив в земляной пол.

Анна взвыла. Не помня себя, бросилась вперёд и всадила нож в спину чудовища по самую рукоять. Упырь обернулся, посмотрел на неё и выдернул лезвие, как занозу. Бросил на пол.

Пространство в дверном проёме дрогнуло.

Вошёл Он. Высокий, в чёрной одежде, струящейся, как дым. Лицо бледное, холодное, а в глазах — пустота, от которой хотелось выть. Колдун. Морвен.

Он обвёл кузню взглядом: мёртвая мать, корчащийся отец, и наконец — Анна.

— Грязь, — произнёс он тихо, сухо. Махнул рукой, и упырь отступил от отца.

Морвен подошёл к Анне вплотную. Холодной рукой коснулся её щеки. Она замерла.

— Но в грязи иногда попадается… совершенный сосуд. — В его глазах вспыхнул интерес, расчётливый и ледяной. — Такая жажда жизни. Такая сила. Испорчена только человечностью. Я подарю тебе большее. Ты станешь моим лучшим творением.

— Не тронь её! — прохрипел отец, пытаясь встать.

Морвен не обернулся. Щёлкнул пальцами. Шея отца сломалась с громким треском. Тело рухнуло.

Внутри Анны всё оборвалось. Мир сузился до бледного лица колдуна и ледяной пустоты, заполнившей грудь. Слёз не было.

— Нет… — прошептала она.

— О да. — Морвен улыбнулся. — Прощай, девочка. Родись заново.

Он обхватил её голову стальными пальцами и припал губами к шее. Она дёрнулась — бесполезно.

Боль пришла не жгучая, а разрывающая, будто в вены влили расплавленный свинец. Тело выгнулось, кости затрещали. Что-то чужое, тёмное вползало в разум, выжигая воспоминания. Всё превращалось в пепел и уносилось чёрным потоком.

Сквозь боль она услышала его голос:

— Добро пожаловать в вечность. Никто больше не умрёт… все станут совершенны… Преодолеем хрупкость плоти…

Последнее, что она увидела, — отражение собственных глаз, расширенных от ужаса. В их глубине уже мерцал чужой синий свет.

Глава 2. Первый глоток

Сознание возвращалось слоями. Сперва — тяжесть тела, но странная: будто лежишь под водой и одновременно паришь. Потом — звук: влажное потрескивание остывающих углей. Потом — запах. Горелое мясо, пепел и что-то сладкое, тошнотворное, как перебродившие ягоды. Она вдохнула глубже и закашлялась: горло саднило, будто по нему прошлись наждаком.

Она лежала на остатках кузни. Сгоревшие балки торчали, как почерневшие кости. В дыре крыши виднелось грязно-серое небо. Пепел кружился и оседал чёрным снегом.

Анна попыталась встать — и замерла.

Тело слушалось с нечеловеческой лёгкостью. Будто с неё сняли тяжёлые доспехи. Мышцы напряжены, как тетива, под кожей пульсировала холодная энергия. Она подняла руку. Кожа, всегда смуглая и шершавая от работы, стала мертвенно-бледной, почти прозрачной, сквозь неё проступали синие вены. Ни царапины, ни ожога. Только сажа и засохшая грязь.

Она встала. Ни усталости, ни боли. Платье висело лохмотьями, но тело под ним осталось целым. Слишком целым. Бесчувственным.

— Мама… Папа…

Она обернулась. Память ударила наотмашь. Тело отца лежало лицом в пол, пальцы впились в землю. Из-под обвалившейся балки виднелся край материнского платья.

Внутри что-то дрогнуло, попыталось вырваться — слёзы, крик, рыдание. Но ничего не вышло. Только спазм в горле. Глаза остались сухими.

И тогда пришло оно. Сперва першение. Потом сухость во рту. Потом — настойчивое, тошнотворное желание. Не голод, не жажда. Что-то иное. Тело требовало не воды.

Сквозь вонь гари пробивался другой запах: медный, тёплый, живой. Запах крови. Он тянулся от площади.

Ноги понесли её сами. Она не шла — скользила между развалин, обходя тела и обломки с хищной ловкостью, которой раньше не было. Разум опустел, остался только зов плоти.

На площади, усыпанной трупами, копошился человек. Мародёр. Грязный, с жадным лицом. Он склонился над телом девушки и стаскивал с посиневшего пальца колечко. Рука по локоть в чужой крови.

Запах крови ударил в ноздри. Во рту выделилась вязкая слюна. Горло сжало, в висках застучало. Мысли расплылись.

Мародёр сунул кольцо за пазуху и поднял голову.

— Ого! Ты откуда взялась, девица? Всех порезали, а ты целёхонька…

Он оглядел её грязным взглядом, оценивая фигуру под лохмотьями.

— Не бойся, я добрый. — Он шагнул к ней, протягивая руку.

Анна смотрела не на лицо — на шею. Под грязной кожей билась вена. С каждым ударом сердца по ней текла густая алая кровь. Этот звук заглушал всё.

Инстинкт взял верх.

Она оказалась перед ним в одно мгновение — не магия, просто скорость, будто пространство схлопнулось. Её ладонь ударила его в грудь, отшвырнув к стене.

— Т-ты… Ведьма! — Он попятился.

Она уже была рядом. Мир сошёлся в этой трепещущей, пахнущей потом и кровью плоти. Голод сжигал остатки разума.

Она наклонилась, и губы коснулись грязной шеи. Кожа. Пульс. Запах. Челюсти сжались сами, с силой, которую она не могла вообразить. Хруст. Мокрый, хлюпающий звук. В рот хлынуло тёплое, солёное, медное.

Первый глоток обжёг горло и разлился по телу жидким огнём.

Эйфория. Сила. Каждая клетка пела. Она пила, прижимая его к себе, пока хрипы не стихли и тело не обмякло.

Потом отшвырнула труп. Он ударился о землю глухим стуком.

И только тогда вернулось осознание.

Она смотрела на синеватое лицо с закатившимися глазами, на свою руку в его крови. Капли стекали с подбородка на грудь.

Внутри всё рухнуло. Эйфорию сменило отвращение. К нему. К себе. К этому сладкому, липкому вкусу, который она теперь ненавидела и хотела одновременно.

Её стошнило. Она упала на колени, схватила горсть пепла и земли, стала тереть губы. Но вкус не уходил. Он стал частью её.

— Что… что я наделала?

Она подняла голову, посмотрела на тела вокруг. И поняла.

Она не спаслась от чудовищ, уничтоживших деревню. Она стала одним из них.

Глава 3. Проклятие солнца

Отвращение сидело в горле кислым комом. Анна сидела на корточках, дрожащими пальцами скребла губы и подбородок, пытаясь стереть тёмную, липкую кровь. Кожа сходила, пока не проступила её собственная — чёрная, вязкая, пахнущая медью и мёрзлой землёй. Запах снова заставил сглотнуть.

— Надо уходить, — прошептала она. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Она поднялась. Тело, только что полное силы, теперь казалось грязным и тяжёлым. Мысль о мести была такой же далёкой, как полёт. Сначала — спрятаться. Просто выжить. Но как выжить тому, во что она превратилась?

Не глядя на труп, она побрела прочь от площади, к сараю на окраине, где когда-то хранили сено. Единственное укрытие, что уцелело.

Внутри пахло пылью, старым деревом и слабым ароматом скошенной травы. Этот знакомый запах дёрнул за ниточку простых, навсегда потерянных воспоминаний. Анна сжала голову руками, пытаясь выдавить их. Доползла до угла, под груду пустых мешков, свернулась калачиком.

В тишине и темноте до неё дошло всё разом. Она умерла. Родители мертвы. Дом — пепел. А она… она стала тем, кого боятся в ночных сказках. Пьющей кровь.

Сквозь ужас и тошноту тело потребовало покоя. Не сна — провала в небытие, как после укуса Морвена. Сознание поплыло и утонуло в пустоте.

Разбудил её гул голосов. Человеческих.

Анна вскинула голову. В сарае стояла кромешная тьма, но она видела всё: каждую щель, каждую пылинку, каждую паутину.

— …никто не выжил. Проклятые твари… всех положили.

— Гляньте, тело… синее, высохшее…

— Собирайте что уцелело, да поживее. Тут нечисто.

Выжившие. Те, кто успел убежать в лес, вернулись искать своих.

И тут она заметила тонкую золотую полоску света, пробившуюся сквозь щель в стене. Утренний луч. Упал на пол — живой, тёплый. У Анны сжало горло от тоски. Она потянулась к нему рукой — старая память тела о тепле солнца на коже.

Пальцы коснулись света — и воспоминание взорвалось болью. Не обжигающей — разрывающей. Кожа не горела, а отслаивалась от кости. Шипение, дым, чернота, ползущая от ногтей к ладони. Она отдёрнула руку, прижала к груди, сжалась. Но настоящая боль была не в пальцах. Солнце — её солнце, под которым она выросла, — теперь убивало её. И будет убивать всегда.

Анна вскрикнула и отползла в тень, забилась в самый тёмный угол, не сводя глаз с золотой полоски. Она стала ядом.

Паника сжала сердце — оно всё ещё билось? Да, медленно, лениво, раз в несколько минут. Она в ловушке. Двери нет. С рассветом свет хлынет внутрь.

Снаружи шаги. Голоса ближе.

— Загляни в сарай. Мало ли.

Анна замерла. Сейчас либо войдут, либо свет зальёт всё, и она сгорит.

— Погреб. Здесь был погреб.

Она отшвырнула мешки, отодвинула тяжёлую деревянную крышку. Из отверстия пахло сыростью и землёй. Не думая, прыгнула вниз, в кромешную тьму, и захлопнула крышку над головой.

В тот же миг в сарай хлынул солнечный свет. Луч упал на то место, где она только что сидела.

Сверху, сквозь щели в полу, доносились голоса.

— Никого. Один хлам.

— Пошли. Тут искать нечего.

Анна сидела на глиняном полу, привалившись спиной к холодной стене. Слышала каждый шаг, каждое слово. Как они оплакивали погибших, как кляли нечисть, как назвали её среди мёртвых.

— Погибла… бедная девушка…

Она закрыла глаза. Слёз не было. Только тихий, безумный смех, похожий на рыдания. Они похоронили её, а она сидела под землёй, в земляном гробу, и слушала собственную панихиду.

Для мира она была мертва. Для себя — проклята.

Глава 4. Синий взгляд

В погребе не было ничего, только мрак. Анна сидела, обхватив колени, и слушала, как наверху затихают голоса. Последние шаги, последний скрип телеги, увозившей мёртвых. Потом — ничего. Полная тишина. Её новое царство.

Сколько прошло времени? Она не знала. Тело не чувствовало усталости, не требовало сна. Но внутри шевелилось другое — та самая жажда. Возвращалась тяжестью под ложечкой, сухостью во рту. Анна стискивала зубы, гнала её.

— Нет. Не дам голоду взять верх.

Чтобы не сойти с ума, она стала шарить вокруг. Руки скользили по земле, по глиняным стенам. Обожжённые солнцем пальцы ныли, но чёрный слой уже слез, обнажив новую кожу — такую же бледную и гладкую. Не заживление — замена.

В углу пальцы наткнулись на что-то холодное. Она вытащила замызганный осколок зеркала. Кто-то выбросил его сюда много лет назад.

Первый порыв — отшвырнуть. Но страх и любопытство боролись. Кто она теперь?

Медленно поднесла осколок к лицу.

Сперва — только грязь и паутина трещин. Потом проступили черты: высокие скулы, прямой нос, тёмные брови, полные губы. Её лицо. Но кожа без румянца, стянутая, фарфорово-белая. Черты заострились, стали жёстче. Красота осталась, но теперь холодная, как лезвие ножа.

Волосы, густые и тёмные, казались чернее на фоне мертвенной бледности. Глаза — всё те же, цвета летнего неба над Ольховым Кряжем. Но неба мёртвого. В них не было жизни, только пустота, как у озера подо льдом.

И в этот миг жажда, которую она давила, снова поднялась. Вкус крови мародёра вспыхнул в памяти. Тело напряглось.

И тогда случилось это. Радужка глаз не просто стала ярче — она налилась неестественным синим светом, как полярное сияние. Цвет был живой, пульсирующий.

Анна замерла. Свечение — прямое отражение её сути, голода, ярости. Красивое и отталкивающее одновременно. Оно выдавало её.

Она попыталась усилием воли погасить свет. Сжала веки. Но чем сильнее боролась с желанием, тем ярче горели глаза, будто бросая вызов.

С отвращением швырнула осколок о стену. Звон разбитого стекла.

Но образ отпечатался в памяти. Новое лицо и синие, светящиеся глаза — окно в тьму внутри.

Она поняла: это клеймо. Индикатор силы и падения. Когда голод или ярость вырываются наружу, все увидят это по глазам.

Анна снова схватилась за голову — теперь не от горя, от бешенства. На Морвена. На судьбу. На себя.

— Ладно, — прошипела она в темноту, и голос прозвучал чужим, твёрдым. — Если это моё проклятие, пусть станет и оружием. Пусть видят. Пусть боятся.

Её глаза, всё ещё пылающие синим, уставились во тьму. Теперь у неё была цель: не просто выжить, а найти колдуна и заставить ответить за то, во что он её превратил.

Но сначала — научиться управлять голодом. Или договориться с ним на своих условиях.

Глава 5. Диета изобилия

Голод стал постоянным спутником. Пульсировал в висках, сидел под рёбрами тугой змеёй, шептал на языке запахов. Сырость погреба пахла уже не землёй, а упущенной возможностью. Каждый шорох мыши — искушение.

— Я не чудовище. Я не буду жрать людей.

Но зубы ныли, горло пересыхало. Животные. Лес полон ими. Компромисс. Диета изобилия — с горькой иронией назвала она это про себя.

Следующей ночью, когда последний луч растворился, Анна выбралась из погреба. Лес встретил шелестом и трелями ночных птиц. Для её новых чувств это был оглушительный хор жизни.

Она слышала, как жук ползает по сухим листьям в десяти шагах. Чуяла лисье логово за полсотни метров. Видела в темноте, как днём. От каждого звука во рту собиралась густая слюна, клыки начинали ныть и удлиняться.

И тут она учуяла его. Сильный, травянистый, дикий запах оленя. Пасся на опушке, шагах в ста.

— Аккуратно. Просто… как на охоте.

Она понеслась вперёд. Собственная скорость поражала. Она не бежала — скользила между стволами беззвучной тенью. Земля казалась упругой, каждый шаг — мощь дикой кошки.

Олень поднял голову, насторожил уши. Почуял что-то. Но поздно.

Анна оказалась в двух шагах. Олень был великолепен: мощный, с тёмными глазами, в которых отразилась настороженность, не страх.

Голод сорвался с цепи.

Он не просто захотел крови. Он захотел убийства, разрушения, выплеска ярости, что копилась с момента пробуждения.

Разум помутнел. С хриплым рыком, не принадлежащим ни человеку, ни зверю, она прыгнула. Руки впились в могучее тело с силой, ломающей кости. Влажный хруст. Позвоночник? Рёбра? Не важно, она уже не контролировала себя.

Когти, длинные и острые, о которых она не подозревала, рвали плотную шкуру, как бумагу. Тёплая кровь брызнула в лицо. Она не останавливалась — рвала плоть кусками, кусала, глотала, давясь. Вкус дикий, терпкий, не такой сладкий, как у человека. Но это была кровь. Это была жизнь. Тело впитывало её, требуя ещё.

Когда первый приступ схлынул, она отпрянула, тяжело дыша.

От оленя осталась окровавленная масса. Рёбра торчали, как сломанные ветки. Внутренности разбросаны. Голова лежала в стороне, оторванная, кажется, случайно.

Анна отползла, вытирая лицо. Вся в красном, липком. Кровь зверя утолила жажду, но не дала того опьянения, что человеческая. Просто еда. Топливо.

И вместе с насыщением пришло понимание.

Она посмотрела на свои руки, на бойню, которую устроила.

— Я чудовище.

Она хотела быть охотником. Стала мясником. Хотела сохранить человечность — доказала лишь, что принадлежит другому миру.

Голод утих. На его месте — пустота, страшнее жажды. Осознание, что контроля нет. Внутри живёт зверь, и в следующий раз усмирить его будет сложнее.

Она поднялась, платье пропитано кровью. Повернулась спиной к останкам и пошла прочь.

— Людей… нет. Только отбросы. Только тех, кто заслужил.

Не высокий принцип. Хлипкий заборчик между остатками себя и зверем, в которого она превращалась. Единственный способ не стать чудовищем полностью.

Глава 6. Кодекс охотника

Голод шёл с ней рука об руку. Дичь в лесу лишь притупляла его, оставляя привкус железа и животную неудовлетворённость. Тело требовало настоящей пищи. Той, которой она поклялась не касаться.

Слово, данное в погребе, трещало под давлением инстинкта.

В таком состоянии, на грани срыва, она набрела на них. Сперва запах дыма, жареного мяса и немытых тел. А под ним — сладковатая нота человеческой крови. Но не чистая: прокисшая, испорченная страхом и злобой.

Она подкралась к поляне. У костра сидели пятеро. Не путники — разбойники. Одежда грязная, лица жестокие. Оружие под рукой. К дереву привязан старик. Лицо разбито в месиво, борода слиплась от крови.

— Ну что, старый хрыч, — сипел один, вертя окровавленный нож. — Где деньги? Дочь твою мы уже нашли… жаль, недолго продержалась. Может, ты умнее?

Старик прошептал что-то — молитву или проклятие. Бандит плюнул ему в лицо.

Анна замерла. Голод взревел, как волк на лёгкую добычу. Кодекс нашёл оправдание.

— Они не люди, — пронеслось в голове. — Мусор. А я… санитар.

Ложь. Сделка с совестью. Она ухватилась за неё.

Губы растянулись в улыбке без всего человеческого. Синий свет вспыхнул в глазах. Страха не было — только ярость и предвкушение.

Она вышла из тени. Бандит с ножом поднялся и ухмыльнулся.

— О! Гляньте, кто пришёл…

Ее рука вошла ему в грудь. Не как клинок — как ложка в перестоявшее тесто. Мягко, тепло. Она нащупала сердце — скользкое, трепещущее — и сжала. Бандит опустил взгляд, увидел её запястье в собственной груди, и глаза остекленели. Она выдернула руку. Сердце ещё билось в пальцах, когда тело рухнуло.

Остальные закричали. Хорошо, пусть кричат. Это не страх жертвы — ужас хищника, ставшего добычей.

Она отшвырнула комок в сторону.

Четверо схватили оружие. Самый крупный, с топором, бросился с воплем. Анна поймала древко на лету, вырвала топор и с хрустом сломала ему шею. Он захрипел и упал.

Двое кинулись с разных сторон. Она провернулась, когти рассекли горло одному, потом второму. Кровь хлынула на траву.

Четвёртый, парнишка с испуганными глазами, побежал. Анна дала ему отбежать шагов двадцать, подняла с земли лук, натянула тетиву так, что дерево затрещало, и выпустила стрелу. Та пробила беглеца насквозь. Он рухнул лицом в грязь.

Остался последний. Молодой, с перекошенным от ужаса лицом, упал на колени.

— Нет… пожалуйста… я всего лишь…

Она присела перед ним. Синие глаза впились в его перепуганные.

— Всего лишь что? Помогал мучить стариков и девушек?

Провела окровавленным пальцем по его щеке, оставив красную полосу.

— Не плачь. Все равно уже не поможет.

Схватила за волосы, запрокинула голову. В его глазах отразились её синие огни — последнее, что он видел. Клыки вонзились в шею.

Она пила долго, пока тело не стало лёгким и холодным, а её собственное не наполнилось ликующей силой.

Отпустила. Труп упал.

Тишина. Только потрескивание костра и дыхание старика. Анна подошла к нему. Он смотрел с благоговейным ужасом. Она провела когтем по верёвкам — те разлетелись.

Молча повернулась и пошла прочь, оставляя пять трупов и лужу крови.

На краю леса остановилась, обернулась. Взгляд скользнул по бойне. Ни капли сожаления. Только холодное удовлетворение, будто выполнила грязную работу.

— Вот он, мой кодекс. Я не убиваю людей. Я убираю мусор.

И впервые с момента пробуждения её улыбка была не кривой — сытой и очень, очень довольной.

Глава 7. Маска сарказма

Она уходила от поляны, оставляя за спиной запах крови. Сила, горячая и липкая, наполняла до краёв. Мышцы пели. Она чувствовала себя… живой. И в этом была поганая ирония.

Когда адреналин схлынул, пришло другое. Тихая, пронзительная боль. Не физическая — та ушла навсегда. Боль от воспоминаний, которых не вернуть. От понимания, что она только что наслаждалась убийством.

— Ах, какие мы нежные, — зазвучал в голове новый, скользкий голосок. — Упиваешься силой, а потом рыдаешь? Умора. Как по-человечески.

Анна остановилась, оперлась о ствол дуба. Вонзила когти в кору, чувствуя, как она крошится.

— Я не рыдаю.

— Нет? А что за чувство вины скребётся? Папочка бы не одобрил. Его милая дочка разрывает людей, как бумагу. Хотя… кто знает, может, он бы гордился. В нашем мире доброта — роскошь для тех, у кого есть стены и меч. А у нас только когти и голод.

Она выдернула когти, смахнула щепки. Голос был мерзким, циничным, но в его яде — кривая правда. Идеальный щит. Если думать, как жертва, как несчастная девушка, с которой случилось ужасное, — сойдёшь с ума. Если принять и превратить в броню…

— Ладно, — прошептала она, и губы изогнулись в улыбке, не имеющей ничего общего с радостью. — Ты монстр. Красивый, смертоносный, бессмертный. У тебя есть сила вершить… что? Добро? Зло? Какая разница. Справедливость. Звучит лучше. Благороднее.

Посмотрела на руки — почти чистые, вытерла их о мох с неожиданной брезгливостью.

— Ты пьёшь кровь. Отлично. Мир полон отбросов, чья кровь портит воздух. Ты оказываешь услугу. Санитар леса. Только без зарплаты.

Хмыкнула. Звук хриплый, но уже не чужой.

— Солнце жжёт кожу. Прекрасно. Кто в здравом уме любит это слепое светило? Сушит кожу, слепит глаза, привлекает мух. Ночь — вот стихия. Элегантная, таинственная, честная.

Она зашагала дальше. Походка изменилась — раскованная, с налётом показного высокомерия. Маска сарказма прилипла к лицу, становясь щитом. Под ним ещё шевелилось ранимое, но она давила его, как букашку.

— И последнее. Ты одинока. Все тебя боятся или хотят убить. Идеально. Привязанности — слабость, любовь — яд. А у меня и так хватает токсинов.

Тень, длинная и угловатая, тащилась за ней по тропе. Она больше не была Анной из Ольхового Кряжа. Становилась кем-то другим. Тем, кто сможет вынести вечность. Опасным, язвительным, циничным.

— Так гораздо, гораздо веселее.

Глава 8. Тень колдуна

Убежище — пещера за высокой травой и вьюнами. Случайная находка. Внутри сухо, прохладно, тихо. Идеальная нора для зверя.

Сила, выпитая из подонков, ещё горела в жилах, как хорошее вино. Она сидела, привалившись спиной к стене, и смотрела, как луна заливает серебром вход. Спать не хотелось, но сознание становилось вязким, как смола. Мысли текли с трудом, зато воспоминания всплывали с пугающей чёткостью.

Из полузабытья проступило Его лицо. Бледное, как у трупа, с насмешливо изогнутыми губами. Глаза — две чёрные дыры, в которых тонул свет. Морвен.