Последний Крылов

Глава 1. Подработка

Третий звонок прозвенел пятнадцать минут назад, но Сергей всё ещё сидел на подоконнике в коридоре второго этажа, беспечно болтая ногами. Из динамиков школьной радиорубки доносился приглушённый голос завуча – та в сотый раз напоминала о правилах поведения на осенних каникулах. Сергей слушал вполуха. Его взгляд скользил по двору, где одноклассники, словно муравьи в перерыве между ливнями, разбегались в разные стороны. Кто-то спешил к автобусной остановке, кто-то нырял в подземный переход, ведущий к метро. Обычный октябрьский день в спальном районе на окраине мегаполиса.

– Сергей, ты опять не сдал тетрадь по алгебре, – раздался за спиной усталый голос классной руководительницы. Женщина лет сорока, с вечно озабоченным лицом и стопкой бумаг под мышкой, даже не остановилась. Бросила фразу на ходу, будто поставила галочку в списке обязательных дел.

– Завтра принесу, Валентина Петровна, – не оборачиваясь, отозвался парень.

– Завтра уже каникулы. После праздников, – бросила она и скрылась за поворотом.

Сергей хмыкнул. После праздников. Смешно. Он уже принял решение этим утром, когда увидел уведомление от Димы на телефоне. Короткое сообщение: «Выходи, дело есть. Заценят все». Дима был старше на два года, учился в колледже, носил кожаную куртку с кучей заклёпок и имел репутацию парня, который «решает вопросы». Сергей знал его с детства – жили в соседних домах, гоняли в одном дворе в футбол. Тогда Дима был просто Димкой, нескладным и вечно сопливым. Теперь он стал Димоном, и у него появились странные знакомые, дорогие часы и привычка говорить тихо, почти шёпотом.

Сергей спрыгнул с подоконника. Рюкзак, брошенный у батареи, привычно лег на плечо. Он не спеша спустился по лестнице, мимо актового зала, где младшеклассники репетировали сценку к Дню учителя, мимо столовой, пахнущей пережаренными котлетами. На первом этаже у турникетов его окликнул Пашка, вечный друг по парте, с которым они списывали контрольные и смотрели стримы до полуночи.

– Серый, ты куда? Может, гулять? Там вон скейт-парк новый открыли.

– Не, Паш, дела.

– Какие дела? Каникулы же, блин. – Пашка недоуменно моргнул за толстыми очками.

– Скажем так, небольшая подработка, – усмехнулся Сергей, толкнул тяжёлую дверь и вышел на крыльцо.

Осеннее солнце ударило в глаза. Пришлось прищуриться. Двор казался пустым: только пара девчонок из параллельного класса копались в телефонах на лавочке да дворник методично сгребал мокрые листья в кучи. Сергей достал наушники, воткнул один в ухо – так, чтобы слышать и музыку, и окружающий мир. В плейлисте заиграла старая песня «Короля и Шута» – Горшок орал про старика, который запер путника в подвале. Сергей свернул за школу, прошёл через арку между панельными девятиэтажками и вышел на пустырь, где заржавевшие гаражи соседствовали с брошенной стройкой.

Здесь его уже ждали.

Дима стоял, прислонившись к стене гаража, и курил. Рядом с ним маячили двое – Сергей видел их пару раз мельком. Один, коренастый, с бритой головой и татуировкой на шее, походил на тех самых «спортсменов», о которых шептались в подворотнях. Второй, худой и вертлявый, всё время оглядывался по сторонам и нервно хихикал.

– Ну что, мелкий, готов? – Дима отшвырнул бычок и растёр его подошвой армейского ботинка.

– А то, – Сергей старался, чтобы голос звучал спокойно, даже лениво. Внутри, однако, всё сжималось в тугой узел.

План был прост до идиотизма. И всё же он казался Сергею идеальным. За городом, в старом коттеджном посёлке, который ещё с девяностых пустовал, жил какой-то мужик. Один. У него, по словам Димы, водилась наличка и пара золотых безделушек. Мужик – бывший менеджер какой-то конторы, спившийся, выгнанный женой, никому не нужный. Днём он почти всегда спал или смотрел ящик так громко, что не слышал собственной двери. Зайти, взять, что лежит на виду, и уйти. Три минуты дела. Доля Серёги – десять тысяч рублей. Мелочь, но для школьника это целое состояние.

Главное – не ссы, – наставлял Дима по дороге на электричке. Ехали около часа. За окном проплывали многоэтажки, потом частные домики, потом лес, серый и промозглый. – Мы просто посмотрим. Если что не так – уходим. Нихера не трогаем. Понял?

– Понял, – кивал Сергей, хотя голова была занята другим: как он купит на эти деньги новую гитару. Ту, которую он ранее заприметил в магазине, но не мог себе позволить. Мама сказала: «Подожди до зарплаты», а до зарплаты ещё две недели.

Посёлок встретил глухой тишиной. Осенний ветер гонял по разбитой асфальтовой дороге пакеты и сухие ветки. Коттеджи стояли тесной кучкой, многие с забитыми окнами, заросшие бурьяном по самую крышу. Тот дом, который их интересовал, оказался крайним. Серое двухэтажное строение с облупившейся штукатуркой и железной дверью, на которой когда-то висел замок – теперь от него осталась только скоба.

– Окна на первом этаже закрыты ставнями, но с заднего двора есть лаз в подвал, – шептал Дима, пока они обходили дом по периметру. – Там дверь старая, мы её в прошлый раз чуть поддели, уже открывается.

В прошлый раз. Сергей украдкой покосился на товарища. Значит, они уже лазили сюда до него? Дима перехватил взгляд и усмехнулся:

– Мы только приценивались. А теперь – чистая работа.

Татуированный Коренастый достал из рюкзака монтировку. Худой же достал перчатки – обычные, хозяйственные, оранжевые. Протянул пару и Серëге. Надевать их было волнительно, как перед выходом на сцену. Сергей натянул резину на пальцы – руки сразу стали чужими, непослушными.

Лаз в подвал оказался узкой щелью между бетонными блоками, прикрытой листом фанеры. Дима отодвинул фанеру, и в лицо пахнуло сыростью и мышами. Серый поморщился, но полез следом. Плечи царапались о кирпич, под ногами хрустело битое стекло. Темнота сомкнулась почти сразу – только тусклый свет из лаза за спиной.

– Телефоны не включать, – скомандовал Дима. – Фонарики есть? Без света не отсвечивать.

Худой достал маленький диодный фонарик, похожий на брелок, и направил луч под ноги. В подвале оказалось тесно: старый хлам, батареи отопления, коробки с книгами, тряпки. Лестница наверх – деревянная, прогнившая – вела в запертую дверь.

– Дверь я уже вскрыл, – шепнул Дима и легко, будто кошка, взобрался первым. Осторожно нажал на филенчатую дверь – та подалась бесшумно.

Они оказались в коридоре первого этажа. Здесь пахло ещё хуже – перегаром, старой едой и чем-то кислым, больничным. Пол был устлан газетами, в углу стояла пустая бутылка из-под водки. Сергей вдруг остро осознал, где находится. Не в кино. Не в игре. По-настоящему. И если что-то пойдёт не так – обратной дороги не будет.

– Деньги в спальне, на втором этаже, – прошептал Коренастый. – Мы его видели. Он в гостиной на первом дрыхнет. Телевизор орёт – не проснётся.

Они двинулись на цыпочках. Сергей ступал след в след, стараясь не наступать на треснувшие половицы. Сердце колотилось где-то в горле. В гостиной и правда орал телевизор – какая-то крикливая реклама стирального порошка. Сквозь щель приоткрытой двери Сергей разглядел продавленный диван и на нём чьё-то расплывшееся тело. Мужик спал на спине, сонно похрапывая, одна рука свисала до пола, там же валялся пульт.

Всё шло по плану. Слишком хорошо шло.

Они поднялись на второй этаж. Там было две комнаты – захламлённая спальня и маленькая кладовка. Коренастый занялся ящиками комода, Худой шарил под кроватью, а Дима молча указал Серëге на старый письменный стол у окна. В ящике – пачка денег. Мелочь, смятые пятисотки, несколько тысячных купюр. Сергей принялся пересчитывать дрожащими пальцами.

– Не считай, сгребай всё! – рявкнул шёпотом Дима.

Сергей сунул деньги в карман куртки. Руки тряслись. Пот заливал глаза. Внизу, как назло, телевизор замолчал – то ли реклама кончилась, то ли мужик во сне нашёл пульт.

А потом случилось то, чего никто не ждал.

Скрипнула половица на лестнице. Не на первой ступеньке – на седьмой или восьмой. Той самой, которую они старательно обходили. Сергей замер. Дима вытащил из-за пояса какой-то короткий нож – откуда он у него взялся? – и прижал палец к губам. Коренастый одним движением толкнул Худого в сторону окна.

– Идите к чёрту из моего дома.

Голос был низким, хриплым, но не пьяным. Трезвым. Слишком трезвым для человека, который должен был спать в подпитии. Сергей обернулся и увидел в дверях спальни силуэт. Мужик – тощий, с седыми космами, в семейных трусах и растянутой майке – стоял, опираясь на костыль. Одна его нога была скручена, замотана бинтами. Но во второй руке – в той, что не держала костыль – был предмет, который никак не вязался с образом обрюзгшего алкоголика.

Пистолет. Маленький, чёрный, с глушителем – Сергей такое только в играх видел. Мужик направил ствол в потолок и усмехнулся:

– Я думал, вы поумнее будете. Второй раз на одни и те же грабли, пацаны? Я ваш заход в подвал ещё вчера заметил на камерах. Удумали, да? Взять лоха, который со шпаной справиться не может?

Коренастый с рыком рванул вперёд, но коротко щёлкнуло – и он упал, схватившись за плечо. Кровь сочилась сквозь пальцы тёмными струйками. Худой заорал, бросился к окну, повис на подоконнике. Ещё один щелчок – и он с хрипом осел на пол, зажимая простреленную ногу.

– Ты, – мужик перевёл взгляд на Серëгу. – Ты новый. Лицо незнакомое. Сколько тебе? Пятнадцать? Шестнадцать? Жалкие щенки, даже не понимаете, к кому в дом лезете.

Дима за спиной Сергея зашевелился. Серëга хотел крикнуть ему: «Стой, не дури!», но не успел. Дима бросился вперёд с ножом – неуклюже, по-мальчишечьи, с занесённой над головой рукой. Мужик даже не шелохнулся. Выстрел – и сейчас уже грохот, а всё тот же сухой неприятный щелчок – пробил воздух. Дима отлетел к стене, сполз по обоям, оставляя на них кровавую дорожку.

Сергей вжался в угол. В голове – вата. Мысли рассыпались, как битое стекло. Это сон? Это точно не может происходить наяву. Он же просто школьник. Он хотел только гитару. Новую гитару.

– Ну а ты, пацан? – Мужик медленно двинулся к нему, припадая на больную ногу. Костыль стучал по половицам глухо, как метроном. – Скажешь что-нибудь перед тем, как я тебя… отучу лазить по чужим домам?

Сергей смотрел в чёрный кружок ствола. Внутри что-то оборвалось. Не страх даже – странное, холодное спокойствие. Всё, что он помнил о своей жизни: мамина улыбка, ссора с отцом, Пашка с его дурацкими анекдотами, первый поцелуй в прошлом году – всё сжалось в точку, как затягивающаяся воронка. И в моменте пришло понимание, что опасный алкаш не особо похож на инженера. Сергей старался не поддаваться панике и попытаться выкрутиться.

– Слушай, дядя, – голос Сергея прозвучал удивительно ровно. – Ты меня отпусти. Меня мама ждёт. Я никому ничего не скажу, честно. Я деньги отдам, они в кармане, забери.

Мужик остановился в двух шагах. Склонил голову – седые космы упали на глаза. Усмешка сползла с его лица. Взгляд стал задумчивым, почти философским.

– Мама, говоришь? – он медленно поднял пистолет. – А знаешь, пацан, у меня тоже сын был. Тоже в школе учился. Тоже хотел шмотки, айфоны, уважение. Знаешь, что с ним стало?

Сергей молчал.

– Он умер, – сказал мужик без всякой эмоции. – Не от болезни. Не от случайности. Его застрелили такие же, как вы. За четыре тысячи рублей. Четыре тысячи, пацан. Смех, да? Так что не надо мне про маму. Не надо.

Он передёрнул затвор. Сергей понял, что это всё. Не будет второго шанса, не будет бегства по крышам, не будет боевой ничьей. Тупой, нелепый финал из-за пары тысяч рублей и желания казаться взрослым.

И тогда Серый сделал единственное, что пришло в голову. Он не бросился вперёд – как Дима. Не попытался убежать – как Худой. Он шагнул в сторону стены, сорвал с вешалки старое пальто – чёрное, шинельного покроя, пропитанное нафталином – и что есть силы швырнул его в мужика. Полыхнуло что-то – может, пыль, может, искра от старого выключателя. Пальто на секунду заслонило обзор. Сергей прыгнул к окну – не потому, что думал спастись, а потому, что это было единственным направлением, куда ещё не стреляли.

Три выстрела. Три сухих хлопка, один за другим. Первая пуля вошла в плечо – Серëга даже не почувствовал, только услышал хруст, как разрываемая ткань. Вторая – в бок, и тогда мир накрыло горячей волной. Третья – уже в спину, когда он, теряя сознание, летел через подоконник вниз, проломив своим весом ставню, на чахлый газон и битый кирпич.

Время замедлилось. Сергей падал очень долго. Он видел жёлтые листья на ветке старого клёна. Слышал, как где-то далеко сигналит электричка. Чувствовал, как земля мягко принимает его тело – почти ласково, будто мать, укладывающая уставшего ребёнка.

«Как глупо», – подумал он в последний раз, глядя в серое небо. Солнце уже клонилось к закату, и облака горели багрянцем. «Я не хотел умирать. Я просто хотел… новую».

И мир погас.

Но тьма длилась недолго. Где-то на границе между последним ударом сердца и абсолютной пустотой возникло ощущение. Сначала – звук: не музыка, не шум, а низкий, ровный гул, похожий на пение струны. Потом – свет: не солнце и не лампа, а мерцание, исходящее отовсюду и ниоткуда. Потом – холод. Пронзительный, нечеловеческий холод, который не пронизывал тело (тела больше не было), а сквозил сквозь самую суть того, кем Сергей только что был.

А потом – Голос. Без тембра, без направления, без привычного «кто-то сказал». Он просто возник в сознании, как факт.

«Погибший. Возраст – шестнадцать. Причина – насильственная. Семь невыполненных желаний. Уровень потенциала – не зафиксирован. Система перераспределения душ… Активирована. Ошибка. Несовместимость с целевым миром. Повторная активация. Ещё одна ошибка. Что за… Активирован экстренный протокол.»

Сергей хотел спросить: «Что происходит?», но у него не было рта. Не было горла. Было только удивление – чистое, детское, граничащее с восторгом.

Голос продолжал, и в нём теперь звучало нечто похожее на досаду – или удивление?

«Сбой в классификации. Обнаружен аномальный параметр. Невозможно направить душу в стандартные потоки перерождения. Система выбирает… альтернативный вариант. Душа-16-насильственная-невыполненные-аномалия-112, твой путь закрыт в этой реальности. Открываю переход в мир «Земля 1205». Параметры совместимости: 41 процент. Достаточный минимум – 15. Риск отторжения: высокий. Альтернативы: отсутствуют. Согласен ли ты на перемещение?»

Сергей думал ровно секунду.

Он вспомнил маму. Она будет плакать. Найдут его тело под окном этого проклятого дома. Дима, Коренастый, Худой – все трое тоже мертвы или умрут в больнице. Утренний выпуск новостей покажет сюжет с размытыми лицами: «Подростки погибли при попытке ограбления в частном секторе». Одноклассники будут писать в чате: «Представляешь, Серый-то! А казался нормальным». Паша, наверное, так и не поймёт, почему друг не пришёл в скейт-парк.

Всё это было больно. Невыносимо. Но выбора всё равно не оставалось. Там, позади, была только смерть. А здесь… здесь хотя бы был шанс.

«Согласен», – мысль возникла яснее слов.

«Принято. Перемещение через 3 секунды. Помни, погибший: в мире «Земля 1205» нет возврата. Твоя память будет частично заблокирована до достижения совершеннолетия по местным меркам. Твоё тело будет новым. Твоя жизнь – другой. Используй свой шанс. Начало синхронизации…»

Свет взорвался тысячью осколков. Холод сменился жаром. Гул перешёл в чей-то отчаянный крик – или в собственный вопль Сергея, который он не мог издать всё это время.

А потом мира не стало.

Глава 2. Чужое имя

Сознание возвращалось не сразу. Оно пробивалось сквозь плотный, ватный слой забытья, как вода сквозь треснувшую плотину – сначала тонкой струйкой, потом всё мощнее, пока не хлынуло потоком, сметая остатки тьмы.

Первое, что почувствовал Сергей – или тот, кем он теперь был – это жар. Не тот здоровый, согревающий жар от батареи или горячего чая, а глубокий, тянущий изнутри, будто кто-то развёл костёр в самой середине грудной клетки. Следом пришла слабость, такая всеобъемлющая, что даже веки казались чугунными плитами.

И запахи. Резкие, непривычные, бьющие в ноздри с пугающей отчётливостью. Пахло травами – горьковатыми, вяжущими, развешанными пучками под потолком, где Сергей различал смутные тени. Пахло дымом, но не сигаретным и не от костра, а каким-то иным, сладковато-пряным. И ещё – чем-то старым, деревянным, выскобленным до блеска многолетним трудом.

Сергей лежал на спине. Под ним что-то жёсткое, обтянутое грубой тканью. Перина? Кровать? Он попытался пошевелить рукой – получилось. Пальцы нащупали шершавое льняное полотно и край деревянной спинки. Резной. С замысловатыми завитками.

– Очнулся, – раздался голос. Негромкий, спокойный, женский, с лёгкой хрипотцой. В нём не было ни радости, ни удивления, только усталое удовлетворение, как у врача, который поставил диагноз и теперь ждёт, подтвердятся ли опасения.

Сергей с огромным трудом разлепил веки. Мир поплыл, распадаясь на размытые пятна, прежде чем собраться в картинку. Он увидел потолок – тёмные деревянные балки, между которыми сохли травы и висели связки лука. Света было мало: узкие окна с мутными стёклами почти не пропускали октябрьское солнце, а единственная свеча на столе давала больше теней, чем тепла.

– Как ты себя чувствуешь? – женщина подошла ближе, и Сергей наконец смог её разглядеть.

На вид ей было за шестьдесят, а может, и все семьдесят – в этом незнакомом мире с его непривычным освещением возраст угадывался плохо. Высокая, прямая, с седыми волосами, забранными в тугой пучок на затылке. Лицо её было изборождено морщинами, но глаза – голубые, хоть и почти прозрачные – смотрели остро и цепко, как у человека, привыкшего ничего не упускать. Одежда – тёмное шерстяное платье, туго затянутое на талии, поверх накидка из грубой ткани, какие рисуют на старых гравюрах.

Другая эпоха. Другой мир.

Сергей хотел ответить, но из горла вырвался лишь сиплый, чужой звук. Он поперхнулся, закашлялся – и в этот момент осознал нечто, отчего кровь застыла в жилах, даже несмотря на внутренний жар.

Голос был не его.

Не тот ломкий мальчишеский голос, которым он вчера спорил с продавщицей в ларьке и переругивался с Пашкой в школьном коридоре. Этот был ниже, глубже и совсем непривычный. И губы – когда он провёл по ним пересохшим языком – чувствовались иначе: тоньше, суше, с небольшой трещиной посередине.

– Воды, – выдохнул Сергей, и снова – не своя интонация, не своя манера растягивать гласные.

Женщина – бабка? Нет, не бабка, это слово казалось слишком грубым для её стальной выправки – взяла с резной тумбы деревянную кружку, поднесла к его губам. Помогла напиться, придерживая за затылок. Рука у неё была твёрдой, мозолистой – такие бывают у тех, кто в жизни полагается только на себя.

Вода обожгла горло – холодная, колодезная, с привкусом железа и мяты. Но Сергей пил жадно, захлёбываясь, пока женщина не отняла кружку строгим, но мягким движением.

– Будет. Переполошишь желудок, опять начнётся лихоманка.

Лихоманка. Старомодное слово. Сергей никогда не слышал его вживую – только в книжках.

– Где я? – спросил он. И тут же почувствовал, как что-то внутри него не совпадает. Не так, не должно быть так. Вопрос был правильным, но где-то на периферии сознания билась мысль: «Ты должен это знать. Ты здесь живёшь».

Женщина странно на него посмотрела. Не с подозрением – скорее с осторожностью, присущей тем, кто пережил много потерь и научился не радоваться раньше времени.

– В твоей комнате, Максим. Где же ещё.

Максим.

Имя упало в сознание, как камень в тёмную воду – пошли круги, поднялась муть. Максим. Это не он. Он Сергей. Сергей из Москвы, школьник, шестнадцать лет, который пошёл на дурацкое дело из-за десяти тысяч на новую гитару. Которого застрелил полоумный старик в доме на окраине посёлка.

Сергей.

Он попытался ухватиться за это имя, как утопающий за ветку, но что-то внутри туго сжалось, и воспоминания о прежней жизни – мама, Пашка, звонок в школе, электричка, выстрелы – поплыли, теряя чёткость, как рисунок под дождём.

– Максим, – повторил он вслух, пробуя на вкус. Непривычно. Чужеродно. Но язык повиновался этому имени без запинки.

– Да, – кивнула женщина. Теперь в её глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Но не радость. Скорее, отсрочка приговора. – Я уже думала, что хворь повредила тебе голову. Три дня в жару, без сознания. Лейка с соседней улицы приходила – говорила, что такие не выживают. – Она помолчала, затем села на табурет у кровати, расправив юбку. – Но Крыловы были живучими всегда. Назло всему.

Крыловы. Фамилия отозвалась глухим, далёким эхом. Максим Крылов. Дворянин. Шестнадцать лет. Род почти угас.

Откуда Сергей это знал? Он ведь никогда не слышал этих имён. И всё же информация лежала где-то на задворках сознания, как файлы в закрытой папке – доступ запрещён, но название папки видно. Он попытался заглянуть внутрь и наткнулся на стену. Глухую, непроницаемую, сотканную из тумана и колючей проволоки.

«Твоя память будет частично заблокирована до достижения совершеннолетия по местным меркам», – всплыло откуда-то. Чей-то голос. Безликий. Далёкий.

Значит, это всерьёз.

– Ты меня слышишь, Максим? – голос женщины – Клавдии Степановны, как вдруг понял Сергей – прорвался сквозь сумятицу мыслей. – Я спросила, что ты помнишь.

– Помню... – он замолчал, лихорадочно перебирая обрывки. Лицо матери, улыбающейся на кухне. Школьный коридор. Запах котлет из столовой. И выстрелы. Три выстрела и падение.

Но это были чужие воспоминания. Или свои, но не подходящие к этому миру.

– Помню, что я умирал, – наконец сказал он. И это было правдой.

Клавдия Степановна долго молчала. Её морщинистое лицо оставалось неподвижным, только пальцы, сцепленные на колене, слегка побелели от напряжения.

– Умирал, – повторила она не как вопрос, а как констатацию факта. – Горячка скосила твоего отца за три дня, мать – за пять. Тебя – на вторую неделю. Доктор сказал, что шансов нет. – Она отвела взгляд к окну, где сквозь мутное стекло пробивался тусклый свет. – Я уже заказала место на погосте. Рядом с ними.

Она не плакала. Глаза оставались сухими, голос – ровным. Но Сергей вдруг остро, почти физически ощутил ту пустоту, которая разверзлась в душе этой женщины, когда она хоронила сына, невестку и почти уже внука. Род Крыловых, который тянулся неизвестно сколько поколений, оборвался бы на ней, старой, одинокой, доживающей век в пустом доме.

Но он – Максим – выжил. Не благодаря лечению или чуду. А потому что в его тело вселилась душа умершего московского школьника.

Сергей почувствовал себя самозванцем. Вором, который пробрался в чужую жизнь, пока настоящий хозяин лежал в горячке, и занял его место. Но что-то глубже – может быть, тот самый «аномальный параметр», о котором говорил Голос – подсказывало: выбора не было. Максим всё равно бы умер. А так... осталась хотя бы форма. Тело. Имя.

– Простите, – сказал Сергей, и это вышло искренне.

Клавдия Степановна перевела на него взгляд. И впервые за весь разговор её лицо дрогнуло – уголки губ чуть опустились, брови сдвинулись, и на секунду она стала не стальной вдовой, а просто пожилой женщиной, усталой от потерь.

– За что ты извиняешься, внук? – спросила она тихо. – За то, что не умер?

Сергей не нашёл ответа.

Они молчали несколько минут. В доме было тихо – удивительно, насколько тихо. Ни телевизора, ни шума машин за окном, ни музыки из колонки у соседей. Только потрескивание свечи, редкое дыхание ветра за стеной и где-то далеко – лай собак.

- Мне нужно осмотреться, – сказал наконец Сергей, делая попытку приподняться на локтях.

– Лежи. – Рука Клавдии легла на плечо с неожиданной силой. – У тебя был жар семь дней. Ты не ел. Едва пил. Если сейчас встанешь – упадёшь, и я не понесу тебя обратно. У меня спина болит.

Спорить не имело смысла – Сергей чувствовал, что она права. Тело было чужим, слабым, ватным. Даже шевелить пальцами стоило усилий. Но он всё равно повернул голову, насколько позволяла шея, пытаясь рассмотреть комнату.