- -
- 100%
- +
— Клим просил пачку Кэмэл.
Женщина даже не подняла глаз.
— Двенадцать тысяч.
— У меня нет.
— Тогда иди.
— Он сказал — вы знаете.
— Я никого не знаю.
Юрка постоял ещё.
— Слушай, малой, — сказала она наконец, не глядя. — Если тебя послали без денег, то тебя послали. Иди разбирайся.
Юрка пошёл обратно.
Без сигарет.
Он шёл и думал: сейчас Клим будет ругаться. Или хуже — смеяться. Поднимет на смех при всех. А может, и не поднимет — может, просто скажет «ну ладно» и заберёт у него ключи, которыми Юрка гордился (Клим в прошлом месяце дал ему свои запасные от подвала).
Он подошёл к двери.
И остановился.
Дверь была не та.
То есть — та. Та же зелёная краска. Та же надпись «ПОСТОРОННИМ ВХОД»с потёртым последним словом. Тот же замок на петле, не навешенный.
Но что-то было не так.
Юрка смотрел и не мог понять что.
Он стоял перед дверью полминуты. Может, минуту. И только потом сообразил.
Цифры.
На двери, ниже, чёрным маркером был написан номер — «1-А». Юрка знал этот номер всю жизнь. Это был номер их подъездной подвальной двери, по которому сантехники искали трубы.
А сейчас на двери было написано — «1-Б».
Не «1-А». «1-Б».
Юрка моргнул несколько раз. Посмотрел снова.
«1-Б».
Может, переписали?— подумал он. Может, ЖЭК поменял?
Но он только вот заходил сюда. Было «1-А». Вроде.
Юрка постоял ещё. И толкнул дверь.
Спустился вниз.
VI
В подвале никого не было. Кассетник не играл. Лампочка светила. Клим, Шаня, Киря, Кот — никого. Так показалось сначала. А потом Юрка увидел парня. Он сидел на том же матрасе, где до этого был Клим.
— Здравствуй, Юра, — сказал парень.
Не «здорово». Не «о, малой». А — здравствуй. И — Юра.
Никто в подвале не называл Юрку — Юрой. Никто.
— Привет.
— Меня зовут Тиша.
Тиша поднял глаза. И улыбнулся. Улыбка была правильная. Не пацанская — слишком ровная. У старшаков улыбки кривые, с прищуром, с подколом, настороженные. А у Тиши улыбка была — как у учителя, который тебе кивает на любимом уроке.
Юрка застыл в немом вопросе.
— Они ушли, — сказал Тиша. — Сказали — попозже зайдут.
— А куда они…
— Не сказали. Садись, Юра.
Юрка сел.
Не там, где сидел в прошлый раз — Тиша указал ему на матрас рядом с собой. Юрка послушно сел туда. Матрас был чистый. Слишкомчистый — Юрка только сейчас заметил, что в подвале вообще не пахло сыростью. И кошками не пахло. И сигаретами не пахло.
Пахло — ничем.
— Я без сигарет, — сказал Юрка.
— Ничего страшного. — Тиша улыбнулся. — Они вернутся, разберутся сами.
Юрка кивнул.
И вдруг почувствовал — ему хорошо. Странно хорошо. Как будто кто-то снял с плеч груз, о котором он не знал.
Тиша сидел рядом — не близко, на полметра. Не подсаживался, не давил. Просто сидел.
— Ты в каком классе?
— В шестой перехожу.
— Учишься как?
— Нормально. На четвёрки, троек немного.
— Английский знаешь?
— Не. Тимур у нас английский знает. Друг.
— Тимур, — повторил Тиша. — Тимур Юсупов?
Юрка кивнул.
— Хорошие у тебя друзья, Юра.
— Виталик ещё. И Андрей.
— Виталий. Андрей. — Тиша произносил имена очень чётко.
— А ты у них самый младший?
— На полгода. Но я не…
— Не самый младший. Я понимаю.
И опять — Юрке стало хорошо. Понимает.Никто из старшаков никогда не понимал. Они либо прикалывались, либо откровенно издевались. А Тиша — понимал.
Юрка вдруг заговорил. Сам не зная почему. Взял и заговорил.
Он рассказал, как Шмыга порезал Виталика. Как ему было стыдно, что он не вступился за друга, а испугался, когда увидел нож. Как он стоял и не мог двинуться с места.
Тиша слушал. Не перебивал. Не кивал лишний раз. Просто слушал.
И Юрка говорил.
Он рассказал про отца, которого он не помнил. Про мать, которая работает сменами. И даже про то, как ходит с бабушкой продавать пирожки и боится, что его увидят другие ребята и будут смеяться.
Он не рассказывал это никому. Никогда.
— Ты молодец, Юра, — сказал Тиша, когда Юрка замолчал. — Ты взрослый.
— Не взрослый я.
— Взрослый. Ты просто пока не знаешь.
Юрка посмотрел на него.
— Тиша.
— Да.
— А ты откуда?
Пауза. Очень короткая. Меньше секунды.
— Издалека, Юра.
— А где живёшь?
— Тут. Рядом.
— На районе?
— На районе.
— А чё я тебя раньше не видел?
Тиша улыбнулся.
— Я тут давно, Юра. — И, прежде чем Юрка успел еще спросить: — Просто ты меня не замечал.
И тогда Юрка что-то почувствовал.
Какой-то холодок — не в груди, не в животе. Где-то в затылке. Как будто кто-то стоял у него за спиной — в полуметре, не дыша.
Он обернулся.
Никого не было.
Только стена. Серая. И на ней — старая, выцветшая надпись маркером: «ДМБ-95».
Юрка повернулся обратно.
Тиша улыбался.
— Засиделся ты тут, Юра. Иди наверх. Подыши.
Юрка встал.
— Тиш, а ты…
— Я тут посижу. Иди.
Юрка пошёл к двери.
И уже у самого выхода — обернулся.
Тиша смотрел на него и улыбался.
Только теперь Юрка понял — почему улыбка была неправильная. Не потому, что слишком ровная. А потому что — глаза не улыбались. Лицо улыбалось, а глаза смотрели спокойно и пусто. Как два мокрых камня.
Юрка быстро пошёл наверх.
И тут же постарался об этом забыть.
VII
День тянулся как тесто.
Когда Юрка вышел из подвала, солнце уже выглянуло — серое утро стало просто пасмурным днём. Он постоял на скамейке у подъезда. Походил по двору. Сходил домой пообедать. Бабушка спросила, где он был — Юрка сказал «гулял». Бабушка кивнула.
Внутри у него было странно.
С одной стороны — тепло. От разговора с Тишей. От того, что понимали. От того, что назвали взрослым.
С другой — какой-то тонкий, как леска, неприятный холодок. Который проходил через всё это тепло насквозь.
Юрка решил — не думать. Если не думать, оно само пройдёт и засел за Денди.
На улицу он вышел ближе к вечеру и пошёл во двор к ребятам.
Во дворе Виталик висел на турнике. Один. В кофте с длинным рукавом, хотя было тепло. Подтягивался.
Юрка подошёл.
— Виталь!
— О. Юр. Здорово. — Виталик спрыгнул и протянул руку.
— Тебе не жарко? — спросил Юра, обратив внимание на кофту не по погоде.
— Да, это, короче… Мама увидела вчера, сказала надень с длинным рукавом, а то люди заметят, скажут с уголовниками связался. Хотела даже в милицию пойти. Я еле отмазался.
— Жесть!
— Ага, дома закрыла вообще. Да я на полчаса. Сказал — форму не терять, соревнования через две недели же. Отпустили только до девяти.
— Андрюхе позвонил?
— Уже идёт. И за Тимой зайдёт.
Они стояли у турника. Виталик подтянулся ещё пять раз, морщась от плеча, но стараясь не показывать это. В перерыве между упражнениями Виталик спросил:
— Юрчик, а ты где был?
— Да, гулял.
— Ясно, — и Виталик пошёл на новый заход подтягиваний.
Юрка внимательно посмотрел на Виталика.
И в первый раз за всю их дружбу — Юрке очень захотелосьрассказать.
Не про подвал со старшаками — об этом он бы и так когда-нибудь рассказал, сюрпризом. А про Тишу. Про то, что что-то не так. Про того, кто будто стоит за спиной. Про «1-Б» вместо «1-А». Про глаза, как мокрые камни.
Но Юрка сказал другое.
— Тут одно место есть. Сюрприз. — Он улыбнулся, и улыбка получилась почти как у Тиши — губами. — Я вам показать хочу.
— Чё за место?
— Ну там одно.
— Свалка что ли?
— Да, не. Ща, пацаны придут и покажу.
— Ну ладно.
Подошли Андрей и Тимур.
Андрей был обычный. А Тимур — какой-то тихий. Очки запотели чуть-чуть, и он их протирал краем футболки. Поздоровались, обнялись, всё, как всегда. Виталик вернулся на турник и начал пробовать делать выход силы. Юрке показалось, что Тимур на него смотрит как-то внимательнее, чем обычно.
— Хочу вам одно место показать, пацаны. Погнали?
— Куда?
— Увидите.
Виталик слез с турника.
— Айда, что ли. Мне домой через полчаса.
И они пошли.
VIII
Юрка вёл их через арку. Через двор. Мимо аптеки. К торцу своего дома, где стояла зелёная дверь.
— Это что? — спросил Андрей.
— Подвал. Тут старшаки сидят. У них — типа каморка.
— Юр, нам туда нельзя, — сказал Тимур.
— Сейчас их нет. Я знаю. Утром были, а сейчас разошлись. Я просто покажу. Мы быстро.
Они подошли к двери.
Юрка посмотрел на маркерную надпись сбоку.
«1-А».
Юрка моргнул. Посмотрел снова.
«1-А».
Утром было «1-А». В обед — «1-Б». Сейчас — снова «1-А».
— Юр, ты чего? — спросил Виталик.
— Ничего.
Юрка снял замок. Толкнул дверь.
Они спустились.
IX
Подвал был — тот же.
И — не тот.
Лампочка висела на проводе. Жёлтая, ровная. Матрасы стояли на тех же местах. Кассетник — на ящике у стены. Стены были такие же — серые, с надписью «ДМБ-95»и ещё парой каких-то.
И никого.
— Видишь, никого, — сказал Юрка. И сам услышал, как у него дрогнул голос.
Андрей зашёл в комнату. Осмотрелся. Тимур остался у двери — он туда не входил, просто заглядывал.
— Прикольно, — сказал Андрей. — А на ящике это что?
На ящике лежал комикс.
Тонкий, на скрепках, цветной. Юрка к нему подошёл первый.
Комикс был — «Робокоп против Рэмбо». Это были два любимых Юркиных героя.
Юрка остолбенел.
— Это… — он повернулся к ребятам. — Это же тот, про который я рассказывал! Помните? Я говорил — есть такой! А вы мне — гонишь!
— Покаж, чё там, — медленно сказал Андрей.
— Я ж говорил! Видите!
Юрка взял комикс в руки. Полистал. Картинки были яркие — Робокоп с пистолетом, Рэмбо с автоматом, какие-то монстры на заднем плане. Текст на русском.
— Это откуда?
— Не знаю. Старшаки, наверное, принесли. Они всё откуда-то таскают.
Виталик подошёл, посмотрел.
— Клёвый комикс. Дашь почитать?
— Ага, я сам ещё почитаю. Завтра тебе дам.
— А старшаки разрешат? — Виталик вспомнил владельцев.
— Ага, Клим мне разрешает.
Юрка крепче сжал комикс. Он специально не отдавал его в другие руки. Как будто боялся, что, если выпустит — комикс пропадёт.
— Нифига себе! — сказал Тимур. Тихо, от двери.
Все обернулись.
Тимур смотрел в угол.
В углу на пустой бобине стоял телевизор с видеомагнитофоном.
Юрка моргнул.
— Видак с телеком. Клим притащил.
— А кассеты есть? — спросил Виталик.
— Да, я даже… — Юрка не успел договорить.
— Офигеть! — Андрей нашёл стопку видеокассет. — Пацаны, зырьте, чё тут есть!
Все поспешили к Андрею. Он перебирал стопку кассет на столе. Надписи были не на русском языке.
— Это чё, американские? — спросил Виталя. — Тима, переведи, что тут написано.
Тимур взял одну из кассет, затем другую и внимательно осмотрел.
— Это не английский язык, — Тимур наморщил лоб.
— Ой, да ладно тебе, так и скажи не знаешь, — сказал Андрей.
— Пацаны! Позырьте! — В руках у Юрки была кассета, где на русском языке было написано: Мортал Комбат 3. Боевик.
— Офигеть! — только и смог сказать Виталик.
— Давай врубим, — добавил Андрей.
— Да, врубай! Ты знаешь как? — спросил Виталик.
— Пацаны, может, не надо лучше. Старшаки могут вернуться, — попробовал возразить Тимур с опаской, но его, даже не услышали.
Юрка уже суетился у видеомагнитофона. Кассета вошла в паз, и на телевизоре появилось изображение. Ребята замерли. На экране разворачивалась какая-то драка.
— Пацаны, это чё, Скорпион?
— Сам ты Скорпион, это вообще Китана.
Картинка была мутной и подрагивала.
— Блин, надо настроить, — сказал Андрей. — Ща поищу, я в нашем телеке с папой разбирался.
Андрей обошёл бобину и через секунду сказал:
— Это, пацаны, тут…
— Чё? — Юрка подошёл ближе.
— Тут проводов нет, — ответил Андрей.
— Дай посмотреть, — теперь уже Тимур заинтересовался.
Следом подошёл Виталик. — Они что, не подключены?
— Подключены, наверное, — сказал Тимур с сомнением в голосе.
Юрка наклонился посмотреть на провода.
Никаких проводов не было.
То есть — вообще никаких. Ни от телевизора в розетку. Ни от видака к телевизору. Даже антенный пустой. Сзади у телевизора просто торчал штырь, но он никуда не вёл.
— Тим.
— Чего.
— Тут проводов нет.
— Да я вижу.
Все четверо стояли над телевизором.
На экране шёл фильм. Никаких проводов, но картинка была.
— Глюк, — тихо сказал Тимур. Он всегда успокаивался, когда у непонятного появлялось название. — Как в игре, когда виснет. Только по-настоящему.
И вдруг Тимур схватил Юрку за рукав.
— Юр, идём.
— Чё ты.
— Пошли, блин.
И тут — Андрей это заметил, и Виталик, и Юрка заметил, — на матрасе в дальнем углу появился человек.
Не вошёл. Не сел. Просто — был.
Он сидел там, в тени, в синей рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Очень прямо. С чуть склонённой головой. И — улыбался.
Юрка узнал его сразу.
— Тиша, — сказал он шёпотом.
— Здравствуйте, ребята, — сказал Тиша. Спокойно. — Юра, ты привёл друзей. Молодец.
Тимур дёрнул Юрку за руку.
— Бежим.
Они побежали.
Лестница наверх была короткая — пять ступенек. Виталик бежал первый, Тимур — за ним, потом Андрей. Юрка — последним.
Уже у выхода Юрка обернулся.
Тиша сидел и улыбался.
И — Юрка увидел это очень отчётливо — за спиной у Тиши, в стене, не было кирпичей. Стена просто переходила куда-то ещё. В темноту. В коридор. В что-то такое, чего там быть не должно.
Юрка вырвался наверх. Захлопнул дверь.
Они побежали через двор. Бежали без оглядки, через арку, к дороге, ближе к фонарям. И на улице, у аптеки, столкнулись с Сэнсэем. Лицо у него было спокойное. Увидел их — белых, тяжело дышащих, без воздуха — и только сказал:
— Физкульт привет, детвора! Вечерняя пробежка. Одобряю. Укрепляет организм.
— Там это… — заговорил как мог сквозь одышку Тимур, — там в подвале…
За годы работы с детьми Сэнсэй многое понимал. В том числе, что так не бегают от злых старшаков или даже милиции. Ещё он понимал, что в такие моменты ни в коем случае нельзя давить на ребёнка. Он сам всё расскажет.
— Крыса что ли? — сказал Сэнсэй.
Ребята только тяжело дышали. Никто не решался.
— Ладно, — сказал Сэнсэй. — Вы по домам же? Мне к Анатолию Евгеньевичу надо зайти. — Сэнсэй подмигнул Тимуру. — Ладно, шагом марш, пацаны, — скомандовал Сэнсэй. Ребята не спорили. Они пошли. Сэнсэй впереди, ребята — за ним. Он шёл медленно, в обычном своём темпе, и от этого темпа всем стало легче дышать. Так и дошли до двора. Сэнсэй неожиданно остановился.
Ребята встали за ним.
— Ну-ка домой, — сказал Сэнсэй, не оборачиваясь. — Ребят, бегом, — спокойно добавил.
Никто не побежал. Тимур только чуть отступил.
Сэнсэй обернулся.
Посмотрел на них и не стал спорить
Глава 3
План Шмыги
I
Шмыга сидел на лавочке за гаражами и ковырял ногти ножом.
Нож был тот же — бабочка, чёрная рукоять, лезвие чуть с зазубриной у самого основания. Он его не складывал. Лезвие лежало вдоль большого пальца, и Шмыга срезал им из-под ногтя грязь. Потом стряхивал. Потом снова.
Этот жест он делал не специально. Он делал его не для красоты и не «перед пацанами». Он делал его как другие гладят кота. Это успокаивало.
Этот жест он перенял в один вечер. Пять лет назад. Когда ему было одиннадцать.
Тёмная кухня. Лампочка под жёлтым плафоном. На клеёнке — крошки от хлеба. Отец на стуле. Двое в кожаных куртках рядом.
Один из них взял со стола кухонный нож. Обыкновенный, для хлеба, с деревянной ручкой. И стал ковырять им под ногтями. Медленно. Спокойно. Будто дома сидел.
«Ну чё, фраер. Чё с тобой делать будем?»
Голос — тихий. Будничный. Будто про погоду.
Маленький Петя стоял в коридоре, в дверях. Никто на него не смотрел. Не прогоняли. Это было хуже всего — что не прогоняли.
«А может, малого порежем. И с бабой твоей развлечёмся.»
Второй усмехнулся. Сказал что-то про «приплатить ещё придётся, она у него страшная».
Отец молчал.
Не — не молчал. Что-то бурчал. Что-то неразборчивое. Что-то жалкое. Он сидел на табуретке, чуть боком, и плечи у него были подняты, как у воробья на морозе.
Петя смотрел на это и не мог понять.
Это же папа. Папа, который таскал его на спине. Папа, который чинил велосипед. Папа, который один раз дал леща старшему пацану во дворе, когда тот толкнул Петю в лужу.
Это был не папа.
Это был кто-то, кто сидел в папином теле и съёжился.
Бандит с ножом тогда повернулся. Увидел Петю в дверях. Посмотрел на него — долго, безо всякого выражения. И сказал отцу, не отрывая взгляда от мальчика:
«Ну так чё, фраер. По-нормальному решим? Сам чё скажешь?»
Отец ответил. Что-то такое сказал. Решим. Сделаю. Найду.
Бандит кивнул. Положил нож на стол. Спокойно. И они с напарником вышли.
Дверь закрылась. Петя остался стоять в коридоре. Отец сидел на табуретке и плакал.
Петя не подошёл.
Он стоял и смотрел.
И думал — медленно, как думают мальчики в одиннадцать лет, простыми словами:
Этот, с ножом — он сильнее. А папа — слабый и боялся. Я не хочу быть слабым. Не хочу бояться.
Шмыга срезал кусочек грязи из-под ногтя. Стряхнул. Посмотрел на двор. Сплюнул.
Двор был как двор. Гаражи, песочница, столб без кольца.
Отец у Шмыги допился до того, что замёрз. Замёрз — буквально. Заснул зимой в сугробе, на голом снегу, в десяти метрах от собственного подъезда. Утром нашли. Шмыге было тринадцать.
Мать не плакала на похоронах. Шмыга тоже не плакал. Они приехали с кладбища, и мать сразу пошла на работу — она тогда уже устроилась в универсам товароведом. Шмыга сел в комнате и стал ковырять ножом ногти. С тех пор так и делал.
Страх.
Вот что Шмыга понял тогда. Страх — это главное, что есть в жизни. Кто умеет страшить — тот живёт. Кто боится — того топчут. Ничего больше. Никакой «справедливости», никакого «по-человечески». Только страх. И его надо уметь делать.
И Шмыга делал.
Он стращал щеглов во дворе, малолеток в школе, даже родную мать.
Не стращал он только старших и Саню.
Саню Шмыга не любил по-настоящему. Не той ленивой нелюбовью, какой не любил остальных, а — глубоко. Потому, что Саня его не боялся. Саня вообще ничего не боялся. И при этом — нос не задирал. Жил себе. «Сега»у него дома, дзюдо, математика, медали, гордость района. Мать у Сани была директриса универсама — того самого, в котором Шмыгина недавно стала старшим товароведом. Все знали, чей это универсам и с кем лично общается мать Сани. А Шмыгина мать у Саниной была в подчинении.
Это было унизительно для Шмыги.
И ещё одно было. Шмыга давно подозревал.
Общак.
Раз в две недели Саня собирал с пацанов района на общак. Пятерка с пацана, десятка с того, кто постарше, у кого есть. Сумма выходила хорошая. Саня сам деньги отвозил старшим — к Ореховским, на кафе. Шмыга один раз попробовал напроситься с ним. Саня отказал. Шмыга обиделся.
А потом Шмыга стал замечать.
Что иногда Саня собирает меньше, чем должен. Что иногда вообще не собирает — с младших, с тех, у кого денег нет. А отвозит он регулярнои ровно, как часы. Как будто самдобивает разницу.
Шмыга сначала не понял зачем. Потом понял.
Саня прикрывал щеглов. Откупался за них собственными деньгами.
Этого было нельзя делать. Это было — против всего, что Шмыга знал про мир. Так не делают. Так делает только слабый. Так делает только тот, кто боится.
И тогда Шмыга решил.
Он решил, что Саня — тожекак его отец. Просто хорошо прикрывается. И что страх ему придётся показать всё-таки. Через старших.
II
Шмыга встал с лавочки. Сложил нож. Поправил кепку.
Он шёл к кафе пешком. Тридцать минут. Кафе называлось — «Мальвина». Одноэтажное с подвалом, с белыми занавесками и вывеской из лампочек, наполовину перегоревших. В кафе было два зала: верхний — для всех и нижний — для своих. Вечером пятницы и субботы из верхнего делали дискотеку — крутили «Мираж», «Кар-Мэн»и зарубежную музыку. Туда ходили мажоры и Шмыгины старшие.
У входа на тротуаре стояла машина.
Красная «девятка». Не у обочины. На тротуаре. Так, что пешеходам приходилось её обходить. Шмыга понимал — это было важно. Это была машина Мотыля. Если она стоит на тротуаре, значит, Мотыль внутри.
Шмыга вытер ладони о штаны. Толкнул дверь.
Внутри пахло жареным луком и сигаретами.
Шмыга прошёл мимо стойки — буфетчица на него даже не посмотрела, — спустился по узкой лестнице вниз. В нижнем зале было полутемно. Занавески на маленьких окнах были задёрнуты. На одном из столов стоял телевизор «Sony»— настоящий, большой, фирменный. Под ним — видеомагнитофон. На экране кто-то с автоматом бежал по крыше.
За столом сидели трое.
Бык — здоровый, в майке безрукавке из качалки, с короткой шеей. Грыз семечки и смотрел в телевизор.
Чепал — с большой головой, худой, с татуировкой-перстнем на безымянном пальце. Смеялся над фильмом, что-то комментировал.
И — третий.
Мотыль.
Положенец района. Даже обычный, аккуратный, в простой рубашке без рисунка. Лицо узкое, спокойное. Не смотрел в телевизор — читал газету. Он был самый умный и опасный из них.
Шмыга это не просто знал, он буквально чувствовал, кто тут самый старший. Постоял. Сказал:
— Здорово.
— Здорово, — не отрываясь от экрана, сказал Бык.
— Здоров, — сказал Чепал.
Мотыль кивнул. Не глядя.
— Чё, Шмыга, — сказал Бык. — Чё пришёл? Саня где?
— Тут… это…
— Чё мычишь.
— Тут такое дело… с общаком…
Шмыга проглотил. У него во рту вдруг стало сухо. Он думал, что у него всё готово — как сказать, в каких словах, — а вдруг оказалось, что слова не складываются.
— Короче, Саня, общак не собрал.
Бык повернулся.
— Чё?
— Сказал — не будет.
— Чё не будет?
— Ну сказал, что не соберёт.
В нижнем зале стало тихо. Чепал перестал смеяться. На экране кто-то всё ещё бежал по крыше, но звук был выключен, и теперь Шмыга это заметил.
— Ты чё, Шмыга, попутал. Че ты там несёшь? — медленно сказал Бык.
— Да я… я ему сказал. Я ему говорил, что собирать надо. Что отдавать.
Бык начал приподниматься.
— Бык, — Это был Мотыль. Говорил ровно и тихо. — Сядь.
Бык сел.
Мотыль повернул голову. Впервые за всё это время посмотрел на Шмыгу.
Глаза у Мотыля были — обычные. Серые. Не злые. Просто внимательные. От этого стало холоднее.
— Что ты там базаришь за общак, — сказал Мотыль. — Расскажи нормально.
— Ну, Саня сказал — не будет собирать больше. Я… я хотел сам общак донести, как полагается. Он не отдал и сказал вообще собирать не будет.
Мотыль помолчал. Задал вопрос:
— И какие были твои действия?
Это была фраза, которую Шмыга один раз слышал от старших — про другого, не про себя. Когда так говорили, это значило — с тебя спрашивают.
У Шмыги похолодело между лопаток.
— Ну, я ему сказал. Что нужно, ну. Что нельзя так. Ну…
— Гну, — мягко сказал Мотыль. — Я правильно понял. Тебе сказали, что общака не будет. Ты ничего не сделал. И пришёл сюда нам рассказывать.
Шмыга не ответил.
Дома у него лежали деньги. Свои. Почти пятьсот тысяч рублей, копил на кожаную куртку. Он хотел сейчас сказать — да я пошутил, дома общак, сейчас сбегаю. Петя чуть не сказал.
Не сказал.
Понял, что будет хуже.
— Ты за фраеров нас держишь, — Мотыль сказал это не Шмыге, а как будто куда-то в воздух. — Пацаны, тут такое дело. Нас ни во что не ставят. А мы и не в курсе. Это чей малой вообще?
— Барбоса, — Чепал теперь смотрел на Шмыгу с интересом. — Племяш ему. Шмыгой кличут.