Небывалое лето. Жаркий август сорок второго

© Андрей Владимирович Коцарев, 2026

ISBN 978-5-0069-3434-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕБЫВАЛОЕ ЛЕТО

Есть вещи, которых нет

Автор

Глава 1

Он вышел из метро и быстрым шагом пошел мимо прилепившегося на небольшой площади торгового центра, обходя блестящие под умытым только что прошедшим дождем солнцем лужи. На одной из такой перемычек, где со встречным не разойтись, нагнал какого-то худосочного азиата – тот, почти такой же загорелый, как и он сам, топтался на полутора квадратных метрах, словно что-то ища и пытаясь спрашивать спешащих навстречу прохожих:

– Чего тебе, – спросил Игорь, – невольно отзываясь на встречное движение трудового мигранта.

– Денга менят, – почти по-русски заговорил тот и протянул раскрытую ладонь, на которой тускло блестели крупные для нынешних кругляши монет, – дача ремонт делал, денга нашел, домой надо ехат.

Игорь глянул – на него справа явственно смотрел практически всегда, когда бы его ни показывали, благообразный Николашка, прозванный Кровавым, но более известным под ником Второй, из-под него выглядывали еще две коронованные на российский трон особы – изрядно потертая императрица российская Елизавета и сильно потертый, и потому еле узнаваемый, – рубщик русских окон в Европу – Петр Алексеевич, именуемый Первым.

– Тебе к антиквару надо, – продолжая мельком рассматривать монеты, сказал Игорь, – несколько тысяч может дать. Только тут нигде нет, тебе в центр надо ехать.

– Сам купи, да, зачем антивар, – коверкая слова, зачастил тот, отчаянно мотая головой, – пят тыщ дай! Хочешь, бери! Домой ехат надо! – снова повторил и он махнул рукой в сторону недалекой автостанции, где с баулами и сумками вечно толпился приезжий люд, разъезжающийся из первопрестольной по своим окраинам.

Игорь на пару секунд задумался, вспоминая, сколько у него с собой есть. Наликом где-то около восьми, выдал внутренний голос, пять в бумажнике, остальное в кармане.

– У меня только две с половиной, – признался Игорь, чувствуя, что так неожиданно намечающаяся сделка нравится ему все больше. Азиат с мучительной гримаской отвернулся, заелозил верхней частью туловища, словно чешась, затем что-то сказал по-своему, вздохнул и на втором выдохе согласился.

Монеты и деньги споро поменялись местами, полтора квадратных метра асфальта наконец-то опустели, освобождая столь необходимый в условиях нехватки суши проход, и жизнь потекла своим чередом, умножив ряды осчастливленных на этих двоих, направившихся в противоположные стороны. Азиат радостно дернул в сторону больших двухэтажных автобусов, а Игорь пошел дальше от метро, в дома, ощущая в правом заднем кармане джинсов новую тяжесть и чувствуя иногда редкий перестук; вскоре не выдержал – запустил руку к правой ягодице, пошуровал в кармане и выудил пухлую лицом, как он и помнил по ее виденным давным-давно портретам, Лизку. Серебряный рубль 1762 года лежал в его ладони, блестел благородной патиной и парой-другой заработанных долгой жизнью мелких царапин.

Сколько он может стоить, думал Игорь, разглядывая нежданно свалившееся на него мимолетное богатство, – тысяч восемьдесят или даже сто, вышагивая вдоль припаркованных автомобилей. Завтра же поеду продам или, в крайней мере, приценюсь. Задумавшись, он стал обходить какой-то коряво поставленный вдоль дороги джип с туфелькой на заднем стекле, сделал пару быстрых шагов в бок и вдруг полетел куда-то от сильного удара неожиданно вылетевшей навстречу ему машины. Последним движением он успел судорожно зажать драгоценную монету в кулаке, а потом рухнул в темноту. Очнулся он, когда уже стемнело, и висел непривычный для этого лета весьма густой туман; болела голова – на левом виске набухла большая, уже чуть смягчившаяся наощупь, шишка, саднило бок, локоть и плечо, во рту стоял привкус крови. Он сплюнул набравшийся тягучий сгусток, едва не закашлявшись, но смог освободить забитую носоглотку, потом выругался и сплюнул еще раз, не обнаружив в карманах ни бумажника, ни телефона. Вот гады – сбили, увезли черт знает куда, так еще и бумажник с телефоном сперли, клял на чем свет стоит он, чтоб вам пусто был, козлы, иногда добавляя бесполезные сейчас матюки.

Его трясло, он никак не мог понять, где его бросили: чувствовалось, что где-то недалеко река – там туман был особенно густым и влажным, стояла редкая тишина. Пахра, что ли, думал Игорь, вслушиваясь, чтоб хоть какой-то различить звук и осторожно, стараясь лишний раз не трясти раскалывающуюся от налитой болью голову, спускаясь к воде, или все-таки Москва-река? Он медленно нагнулся к ней, подавляя стон, болезненно расстегнул и снял рубашку и стал промывать ссадины, потом намочил рубашку и приложил ее к распухшей голове, чувствуя, как понемножку легчает. От воды раны защипало, темные капли падали в воду и медленно, словно нехотя, расплывались, постепенно окрашивая воду у самой ее кромки. Заразы бы не занести, подумал он, погружая руку глубже, и вдруг услышал какие-то звуки со стороны реки – будто кто-то периодически плескал. Игорь привстал, еще раз намочив рубашку в холодной воде и стараясь не попадать ею в расплывающееся буро-розовое пятно, стал вглядываться в колыхающийся перед ним туман – там явно кто-то плыл, работая веслом и медленно приближаясь.

– Эй, – позвал он, – сюда, я здесь, – когда вдруг выхватил в клубящейся дымке неясный силуэт, выплывающий почти прямо на него. Это действительно была лодка, удлиненная, резко расширяющая сразу от носа, а потом почти сходящая на нет в корме, где кто-то сидел в каком-то белесом плаще. Прошипел-проскрипел по песку киль и лодка уткнулась в берег, выйдя из воды на пару шагов. Игорь и мужик, что сидел в лодке, молча разглядывали друг друга несколько секунд, затем заговорил Игорь.

– Слушай, меня машина сбила, а потом эти уроды меня сюда привезли, – он показал рукой куда-то себе за спину, где пришел в себя, – ни денег, ни телефона, жена, наверное, волнуется – всех друзей уже обзвонила, небось, меня ища, помоги, а!?

– Могу на тот берег перевезти, – спокойно отвечал сидящий в лодке.

– Давай, – и Игорь стал толкать лодку, чтобы сесть, – а то мне домой надо, в Москву. Его замутило, и он, стараясь не упасть в воду, отшатнулся назад. – Вот ведь блин, как башка гудит, – словно оправдываясь перед лодочником за свою неловкость, сказал он.

– Сейчас, подожди, оклемаюсь чуть-чуть, – теперь наклоняясь вперед и гася небольшую качку. Лодочник все также спокойно смотрел на него, будто видел такое уже сотни или даже тысячи раз, кивнув головой в ответ, мол, конечно, подожду, чего уж там, или это волна просто качнула лодку. Игорь кое-как залез в нее, упираясь в борта руками и усаживаясь в самой широкой ее части, мужик оттолкнулся от берега, не спеша разворачивая свою посудину.

– Спасателем, что ль, работаешь, – чтобы не молчать, вновь заговорил Игорь, – на лодочной станции или так извозом занимаешься?

– Извозом, – отвечал тот, полностью развернув лодку, – деньги-то есть?

– Да я ж тебе говорю – обчистили меня эти сволочи – ни денег, ни телефона! Хотя нет, подожди, подожди! – воскликнул он, видя, что мужик отчего-то нахмурился и собрался переложить весло, – есть у меня деньги, есть. Вот, смотри! – и он извлек из заднего кармана два разномастных кругляша, удивившись, как их не взяли, и показал мужику. Тот глянул на них со своего места, кивнул головой, мол, годится, и в несколько размеренных движений ушел на стремнину. Берег тут же пропал, и они теперь плыли в каком-то вязком сером тумане. От темной воды тянуло таким жутким холодом, что Игоря пару раз невольно затрясло. Скорей бы уж, думал он, прикрыв глаза от боли и шума в голове.

– Сходи давай, – услышал он сквозь подступивший коматоз голос лодочника, -прибыли, расплатись только сперва. Игорь открыл глаза, всматриваясь в подступающий ближний берег; к удивлению, он был точно таким, как и тот, который он оставил несколько минут назад – такой же тихий, темный и по нехорошему безлюдный; привстал и протянул лодочнику одну из монет. Тот быстро принял ее сухими цепкими пальцами, стал уже убирать куда-то в одежду, в складки, как вдруг снова переменился в лице, выпростал руку обратно и стал пристально ее рассматривать, потом потер крепким ногтем и протянул молча обратно.

– Что, не годится? – удивился Игорь и дал ему другую, что поменьше – николаевский рубль 1912 года. Лодочник также придирчиво осмотрел и его, а затем неожиданно бросил Игорю так, что он еле смог его поймать.

– Нет, так не пойдет, – недовольно сказал мужик Игорю, – мне твои фальшивки не нужны – я тебя за них не могу перевезти.

– Как фальшивки, – удивился Игорь такому всезнанию лодочника, – мы же переправились, – и он показал на полоску суши в каком-то метре от них.

– Не могу, и все, – угрюмо отрезал мужик, разворачивая лодку назад, – я за поддельные не перевожу, – ожесточенно ударяя веслом по воде. Лодку изрядно закачало, и Игоря опять замутило, словно от приступа морской болезни. Вдруг через несколько широких гребков лодка резко практически встала – это лодочник почему-то погрузил весло, неожиданно останавливая ход.

– Ять, да что ж это такое! – выдал Игорь за очередным приливом крови к голове от такого неожиданного торможения, и его начало рвать давешним бизнес-ланчем за борт.

– Вылезай, – вдруг услышал он, – сигай в воду: я таких, как ты, не могу задаром возить!

– Это почему еще! – возмутился Игорь, медленно вставая в шаткой лодке от подступающей злости, расставляя шире ноги и отирая рот, – какого хера!

– А потому, – зло отвечал лодочник, – что на тот берег ты с лодки сойти не можешь, понятно!?

– Да ни хера не понятно, – взъярился Игорь, – ты обурел, что ли, совсем, гад, тогда на какой берег мне можно сойти, – надвигаясь на того. – Что за день за такой, ять. Ты у меня сейчас сам сиганешь, падла. Ты кто такой есть!?

Он уже приподнялся и успел сделать еще пару мелких шажков, ощущая просто звериную необходимость выплеснуть все то, что в нем накопилось за это время, когда лодочник неожиданно быстро сам вскочил, говоря что-то ему в ответ и становясь на одно колено, неуловимо в своем одеянии качнул плечами: размашисто прошелестело, роняя мелкие попутные капли, широкое весло и гулко стукнуло Игоря по ребрам чуть ниже сердца, кулем его, охнувшего от боли и сбитого дыхания, вышибая за борт; он едва успел судорожно глотнуть воздуха, как холодная вода сомкнулась над ним, вдавливая вниз, ко дну… Он, сперва растерявшись, теперь отчаянно, как учили в дайвинг-клубе в «Олмпийском», куда он несколько лет назад частенько захаживал, работая руками и ногами, рвался вверх, боясь, что в этой кромешной тьме может перепутать направление, но пузырьки воздуха, которого оставалось все меньше в стиснутой речным холодом груди, показывали, что рвется он именно туда, куда надо…

Глава 2

– Михалыч, вон тот, кажись, жив, тяни его шибче, – сквозь какую-то серую пелену донеслось до Игоря за пару секунд, когда он, хрипя и кашляя, выставил голову из воды и, словно кусая огроменный кусок, будто бы зная, что уже еды не будет, разом втянул в себя спасительный воздух, снова уходя под воду, хватаясь руками за все, что могло бы его хоть немного удержать и успевая краем сознания отметить, что вокруг него посветлело, туман расползся на большие увесистые клочки и где-то вверху даже пытается пробиться солнце. Он схватился за какой-то болтыхающийся на поверхности мешок, но мешок, нехотя качнувшись, с некоторым усилием медленно пошел вслед за ним, и как раз именно этого усилия хватило, чтобы заметить, как перед глазами вдруг появилось что-то, смутно похожее на багор и багром же и оказавшееся; он схватился левой рукой и почувствовал, как его тащат, спасая от неминуемой гибели. Его подтащили к борту какого-то маломерного катерка, схватили за руки и стали тянуть наверх.

– Лезь давай, парень, чтоб тебя, кабана, – материл его тот, что был справа, – да брось ты этот чертов мешок!

Левый же был явно слабее, почти уже не тянул, а только мешал схватиться рукой, от чего Игорь завис в раскоряку. Он стал тянуть руку на себя, чтоб опереться и вылезти; его же тянули в обратную сторону – пришлось с силой дернуть руку, чтобы освободиться. Тот, что тянул его, едва сам не упал в воду от такого сильного рывка, и Игорь, наткнувшись на его взгляд, понял, что перед ним еще почти подросток.

– Уууу, – замычал Игорь, наконец-то влезая на борт и валясь на узкую палубу, стараясь прижаться к обрубку низенькой рубки и рыча, и отплевываясь от попавшей вовнутрь организма воды.

Спасатели или спасители тотчас бросили его, как будто его вовсе и не было только что, и опять висли на низком леере, напряженно всматриваясь в воду.

– Вон, вон, смотри, – закричал паренек, схватил спасательный круг и бросил его куда-то в сторону, наступив ему на ногу.

– Ноги-то подбери, чего разложил на проходе! – прикрикнул он на Игоря, и тот сообразил, что спасшему его парнишке едва исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет. Он потянул ноги, удивленно отмечая черные широкие чужие штаны и черные же несуразные для него, Игоря, ботинки, к себе и медленно поднял голову, осматриваясь: сейчас он полусидел на борту какого-то небольшого судна с низкими бортами, ибо вода плескалась совсем близко от него, на ней, сколь хватало глаз, виднелись многочисленные темные пятна, отливающие радужным, плавали какие-то вещи, барахталось несколько человек, один из которых вцепился в круг и, поддерживая еще одного, выгребал к ним. Паренек едва тащил их к катеру, скользя по мокрой палубе, тогда Игорь вцепился в конец и с силой потянул, упираясь ногами – круг стал двигаться гораздо быстрее и через несколько секунд спасенных стали вытаскивать из воды. Это были две девушки – две сестры, как выяснилось потом, Люда и Ольга. Мокрых и бледных, их била нервная дрожь, цветастые летние платья прилипли к фигуристым телам, но поверх надетые кофточки и прижатые к телам узелки с вещами скрадывали проглядывающее очарование юности. Игорь, по привычке отметивший обводы, тут же отвел глаза и стал помогать пареньку, оказавшимся Василием, вернее, почти заменил его: им удалось вытащить еще двоих – женщину с маленьким сыном, который вцепился в мать мертвой хваткой и никак не хотел ее отпустить.

– Доча, доченька моя, – всхлипывая, смотрела она невидящим взглядом на катящуюся реку, на которой уже почти ничего не было видно, только под каким-то цветастым тряпьем метрах в пятнадцати будто еще что-то шевелилось, – будьте вы прокляты, изверги, – и вдруг завыла протяжно, медленно оседая на палубу. Девушки подхватили ее и малыша, помогли сесть, стали, как могли успокаивать.

Игорь свалил мешок с руки, в три шага сильно оттолкнулся, и с леера, мимо паренька, набрав полную грудь воздуха, рыбкой, почти сразу уходя на метр-полтора вглубь, как его учили несколько лет, вонзился в реку – там, под водой, тонуло судно, оседали обломки, мешки, тряпье и уже не люди, а тела, наверх поднимались пузыри воздуха и разводы топлива. Он выпростал руки вперед и одной из них наткнулся на что-то податливо-твердое, схватил это и с силой толкнул вверх на чистую воду, выныривая вслед. Девочка не подавала признаков жизни, но Игорь уже почему-то знал, что спас ее, вновь через несколько гребков хватаясь за знакомый багор, протянутый с катера. Женщина бросилась к ним, но Игорь не пустил ее, а перекинул утопшую вниз головой через леер и сильно надавил в области груди, выгоняя воду – она хлынула изо рта и носа, девчушка судорожно закашляла, затряслась и медленно открыла глаза и позвала.

– Мама, мама…

– Господи, Верочка, – вновь бросилась к ней мать, обнимая ее и целуя, – а я уже не чаяла, – и зарыдала. – Спасибо тебе, спасибо, – смотрела она на Игоря, отирая слезы, – век буду за тебя молиться. Как зовут тебя, парень, скажи?!

– Игорем зовут, – отвечал он, помогая им устроиться поудобнее, насколько это было возможно на узеньком, не больше трех-четырех метров в ширину, суденышке.

Михалыч – пожилой кряжистый мужик лет к шестидесяти, – что оказался капитаном этого катера, подвинул два деревянных ящика и помог им сесть, а потом с другого борта принес большой кусок брезента и стал укрывать им спасенных женщин и детей.

– Согрейтесь вот, а там уже и берег скоро, – говорил он, разворачивая брезент, – там все кончится, потерпите, бабоньки.

Потом он снял с головы форменную фуражку, пригладил изрядно поседевшие волосы, и как показалось Игорю, быстро едва заметно перекрестился, глядя на реку.

– Где я, – спросил Игорь стоящего рядом с ним юнгу, как про себя прозвал он подростка, увидел его восторженно-недоуменный взгляд, поправился, – где мы? – тот продолжал обалдело смотреть, ничего не говоря, – где мы сейчас?!

– Эк тебя контузило-то, – широко расставляя ноги, подошел Михалыч к нему вплотную, – на Волге мы матушке – и, показывая на приближающийся и все больше открывающийся берег, на котором проступали под встающим солнцем многочисленные дома и здания, закончил, – идем в город с грузом из Красной Слободы. На-ко вот, курни, – он полез во внутренний карман своего бушлата, но Игорь отрицательно замотал головой, поморщившись от накатившей боли.

– Васька, смотри, давай, за берегом – подходим скоро, напутствовал он парнишку, – и сидор вот товарищу подай. Тот молча кивнул и шустриком метнулся к лежащему на палубе мешку, почему-то сохранившего свою выпуклую форму, вручая его Игорю.

– Спасибо, Василий, – сказал он, и, вспомнив, как толкнул его, старающегося помочь, повинился, – извини, коли я тебя тогда чересчур двинул.

– Да ладно, – чутка встрепенулся тот, – не за что, – и лицо его, до того напряженное и бледное, несмотря на загар, вмиг осветила задорная мальчишеская улыбка.

Игорь тоже присел. Ять, вот это я попал, билось у него в мозгу, как такое могло случиться. Упершись взглядом в чужую одежду, внимательно посмотрел на руки – руки были не его, чужие, хотя и сильно похожи – узловатые сильные пальцы, крупные кулаки, рельефные костяшки с несколькими шрамами. Лицо… он резко встал, едва случайно не задев Михалыча, и подошел к рубке, нашел отражение на стекле – это был не он и он одновременно, только почему-то как будто моложе на десяток с гаком лет. Он видел неуловимую разницу во взгляде глаз, в линии бровей, более широких, чем у него, в линии рта…

Что за херня, выходит, это не совсем я, кто-то другой, только очень похожий, лихорадочно проносилось в мозгу, так, стоп, что я помню: Игорь закрыл глаза, словно прогоняя наваждение, но помнил только то, что с ним случилось: короткий пятничный рабочий день в офисе, возвращение на метро, встреча с азиатом, монеты, удар автомобиля и провал в темноту, лодочника… При воспоминаниях о лодочнике его передернуло; что же он мне крикнул в последний момент, когда двинул веслом, но слово не всплывало, не вспоминалось.

Он повернулся от стекла, огляделся вокруг еще раз: река уже успокоилась и, как ни в чем не бывало, опять несла свои воды, за спиной быстро вставало яркое солнце, в небе плыли небольшие облачка, кроме тарахтенья двигателя, уже почти затихших женских всхлипов и птичьих криков больше ничего не было слышно.

– Что, бомбили? – спросил он, поворачиваясь к Михалычу.

– Нет, – отвечал тот, – не было пока их, – цепко посматривая на Игоря, – это мина, видать.

Заметив, что Игорь удивился, тот пояснил: он, почитай, уже с месяц их кидает у Камышина и выше, течением их сносит сюда, вот она под кормой и оказалась, совсем малость, и проскочили бы, – смотря на грязные пятна мазута, пыхнул цигаркой, и, не договаривая, спросил сам: Ты-то сам кто будешь? Вон какой, а не на фронте, – намекнул речник на стать и возраст спасенного.

Вопрос застал Игоря врасплох.

– Я… Меня Игорем зовут Тереховым, – он осторожно поднес руку к голове, трогая место удара и чувствуя, что гематома ощутимо сползла на правый глаз, ухо и скулу. – Так это, бронь у меня, хотел добровольцем пойти, а не берут. На завод отправили, и вот такая…

– Что ты несешь, – горячо шептал ему внутренний голос, какой завод, кто направил, откуда, по какому случаю, отведет он сейчас тебя в энкавэдэ, и все, приплыли.

– Вот засада, почти ничего не помню, – продолжал он вслух, – документы в пиджаке были, а я-то при посадке его снял.

– Хорошо, что живым остался, паря, – хлопнул его по плечу Михалыч, переводя взгляд на уже вполне спокойно посматривающих в их сторону из-под импровизированного пледа женщин, – а документы опосля справишь заново.

– Ладно, прорвемся, – в тон ему отвечал он, смотря, как катер, выписывая небольшую дугу, начал причаливать к пристани. Василий бросил конец, катер подтянули и сразу же кинули широкие сходни.

Несколько грузчиков, уже стоявших тут заранее, споро стали разгружать с кормы деревянные ящики на берег, а затем поднимать наверх, где стояли два грузовика, посматривая в сторону спасенных, ведь все происходило на их глазах. Волга здесь была где-то с километр шириной, и Игорю и всем остальным сильно повезло, что попалось встречное судно – запросто могли утонуть все. Началась разгрузка: Игорь попробовал поднять один ящик; к его удивлению, организм отреагировал гораздо спокойнее на тяжесть в руках, и Игорь понес его за остальными. За каких-то пятнадцать минут они разгрузили доставленное; женщины, еще раз поблагодарив и поднявшись наверх, еще раньше ушли в город. Игорь от работы согрелся, рубашка его высохла, да и штаны изрядно подсохли. Он наклонился, чтобы отряхнуть испачканные в прибрежном песке брючины, как в глазах неожиданно потемнело и его снова повело. В голове что-то будто щелкнуло, и перед внутренним взором откуда-то появился текст:

К 1940 году Сталинград фактически состоял из четырех отдельных частей, что было обусловлено историческим развитием и своеобразным ландшафтом. От р. Царица до Мамаева кургана раскинулась центральная часть города, застроенная высокими кирпичными домами, в том числе многоэтажками, видимыми за десятки километров. Далее к северу, по всему высокому берегу Волги, тянулась промышленная зона, где большие корпуса цехов перемежались с погрузочными пристанями, нефтехранилищами и складами. От них в западном направлении уходили бесконечные однообразные кварталы рабочих поселков.

К югу от центра, за Царицей, находилась древняя историческая часть Сталинграда, состоящая из домов постройки XVIII – XIX вв. Самым высоким строением здесь был элеватор, словно колосс, возвышающийся над одно-, двухэтажными домишками. Далее к югу на нескольких холмах были разбросаны поселки, входившие в Кировский район города: Бекетовка, Сарепта, Красноармейск. Их венчали корпуса Сталинградской ГРЭС, которые также было видно за десятки километров.

Исторические районы Сталинграда имели следующие названия: Кавказ (русло Царицы, правый берег), Балканы (между Комсомольским садом и тюрьмой), Большая и Малая Франции (западнее «Красного октября»)

К началу войны в Сталинграде проживали почти 450 тыс. человек, работали 126 промышленных предприятий. В городе имелись 124 школы, четыре вуза, четыре театра и цирк, множество кинотеатров, в т.ч. летний, находившийся около Мамаева кургана. Центром торговли в городе был ставший впоследствии известным на весь мир Центральный универмаг. Промышленная зона соединялась с центральными кварталами несколькими трамвайными маршрутами…

– Бляха-муха, – вырвалось у него, когда он все-таки смог не свалиться плашмя лицом, а потихоньку осесть на бок.

– В госпиталь тебе надо, паря, – сказал подошедший Михалыч, – а то, не ровен час, свалишься где-нибудь.

– Знать бы, где он, – отвечал Игорь, – я ж не местный.

– Так Васек тебя проводит – ему все равно туда, к тетке, в больницу речников – тут недалеко, за Царицей на КИМ…

– Какой царицы? – не сразу понял Игорь.

– Река такая – Царица. В честь нее и город назвали Царицын, а в 1925 году в честь товарища Сталина назвали.

– Теперь понятно, – наконец-то окончательно осознавая, куда его занесло.

– Бывай, паря, может, еще свидимся – он протянул ему руку, – да сидор свой не забудь.

Василий в очередной раз принес ему вещевой мешок; он было решил уже глянуть, что в нем, но необходимость приседать и нагибаться в полуобморочном состоянии отбили наметившееся желание. Как-нибудь позже, подумал он, закидывая его на плечо.

Они с Михалычем попрощались, и Василий повел его в больницу.

– Ну, куда идти, Сусанин? – пытаясь оживить себя, спросил он паренька, – давай показывай, что тут у вас где.

Василий недоуменно глянул на него, видимо, пытаясь понять, о чем идет речь; похоже, царских спасителей здесь в силу классовой сущности не жаловали, сообразил Игорь, замолкая. Они молча поднялись с берега на широкую набережную, всю в сирени и цветах, оставляя здание речного вокзала справа. Подладившись под шаг провожатого, он вскоре шел с ним наравне, по московской своей привычке, норовясь обогнать. Царица, ким – ну и названия… Что-то знакомое послышалось Игорю в последнем слове, знаемое прежде, но сейчас позабытое. Явно не Ким Ир Сен, – усмехнувшись, думал он, шагая рядом, и, не удержавшись, спросил: А КИМ – это что? Улица, поселок?!