Былинки. Документальная фантастика

Особенности видения новорожденного

Удивительно, но все специалисты по зрению новорожденного ничего в этом не понимают. Почему? А потому, что ничего не помнят. Я помню. Во-первых, сразу после рождения я продолжал все видеть астральным зрением. Для него глаза не нужны. Я очень хорошо распознавал цветные ауры живых людей и чувствовал их эмоции. В родовой работали добрые люди. Потом, когда меня спеленали и отнесли в ячейку человейника, я уснул, а когда проснулся, мое зрение стало «глючить». Я то видел все разнообразие разноцветного мира астральным зрением, то вдруг оно отключалось, и я начинал различать очень размытые изображения людей и предметов в черно-белом цвете, затем опять все переключалось на астрал.

Примерно такое у меня случилось во время восхождения на гору Килиманджаро в Африке. Восхождение было подарком моей семьи на мое шестидесятилетие. Подниматься мы стали ночью, при свете налобных фонариков. Начали с высоты чуть больше четырех километров. А где-то к пяти с половиной километрам я начал уставать. Раньше было просто – устал, сел, посидел, отдохнул и пошел дальше. А тут стал сильно уставать, сел и вместо отдыха просто стал уставать медленнее. Пришлось не останавливаться, а упорно ползти вверх. И вот тут вдруг самопроизвольно организм переключился на астральное зрение. Сразу тьма расступилась, и пространство заиграло светом, красками и энергетическими каналами. Было видно, как выше и ниже меня ползут разноцветные цепочки восходящих. Кого-то уже несли вниз. Тем, кто не смог, давали кислород из баллонов и спускали вниз на руках инструкторов или на особых тачках с одним колесом в центре повозки. Таких было не много – процентов тридцать от всех лезущих вверх. В астрале я почувствовал себя значительно лучше. Силы прибавилось, и я споро побежал вверх, догоняя и перегоняя своих однокомандников. К сожалению, я довольно быстро вернулся к своему обычному состоянию и опять начал уставать. Но я уже забрался значительно выше и продолжал подъем. Такое переключение случилось со мной еще дважды, прежде чем я забрался почти на шестикилометровую высоту. К тому времени рассвело, и можно было наслаждаться видом на остатки ледника и облака внизу.

Но вернемся ко мне новорожденному. Предметы я видел только в черно-белом изображении и не в фокусе. Было совершенно непонятно, какого размера является рассматриваемый объект и как далеко он находится. Но самое главное, что твердые предметы начинали «плыть» и переворачиваться снизу вверх, в зависимости от положения глаз. Предметы на периферии глаза занимали свое нормальное положение, предметы в центре глаза были перевернуты вверх ногами. А когда глаз двигался, то тут и начиналось тошнотворное проворачивание и расплавление картинки. Как-то, уже во взрослом возрасте, мне попались репродукции картин Сальвадора Дали. Ха! Да это он своими жидкими циферблатами часов и другими текущими твердыми предметами полностью воспроизвел видение младенца! Так что хотите вспомнить, как вы видели, – смотрите репродукции Дали.

Вероятно, такие особенности в изображении реальности новорожденного получается потому, что картинка складывается у нас в мозгу в затылочной области. Начнем с того, что картинка на сетчатке глаза получается перевернутой, а сигналы от фоторецепторов глаз идут по оптическому нерву причем часть нервных волокон пересекается слева направо, а часть идут в затылок без пересечения. Пока нейроны мозга разберутся, кто что регистрирует и откуда что идет, картинка получается странной и нестабильной.

Переворачивание и размягчение твердых предметов прошло довольно быстро. Уже через насколько дней я мог фиксировать глаза на предметах и даже видеть их более-менее четко. Все было как-то тускло и не ярко. Где-то через неделю-другую я начал различать цвета и довольно уверенно фиксировать взгляд на интересующем меня предмете.

Меня часто пеленали и выставляли «гулять» в довольно высокой плетеной, как корзинка, коляске. На голову надевали чепчик, который слегка ограничивал мне поле зрения. Белый мир передо мною напоминал белый экран, на котором появлялось изображение. И вот я с удовольствием смотрел кино жизни. Чаще всего я видел маму. Но ее я видел и ощущал еще и астральным зрением. Для меня она была такой священной мягкой и уютной горой, от которой я получал все, что нужно, а особенно любовь и внимание. В общем, я был тем самым Магометом, который не только вышел из горы, но и пришел к горе и надолго там угнездился.

Взгляд я научился фиксировать, а вот распознавать размеры увиденного – пока нет.

Папа

Я лежу в колясочке. Вокруг высокие темные стенки, посередине полоса голубого неба. Очень похоже, что ты находишься на дне глубокого широкого каньона в горах. Мое поле зрения еще больше ограничено чепчиком на голове. Он немного съехал и наполовину закрывает картинку из правого глаза. И вот на фоне голубого неба появляется лицо, вернее, голова с лицом. С высоты своего теперешнего опыта я могу сказать, что это типичная голова пацана пятидесятых. Очень короткая стрижка с небольшим чубчиком. Тонкая шея. Большие оттопыренные уши. Широко раскрытые, изумленные глаза. Блуждающая улыбка. Это мой отец. Он очень стесняется, очень рад и растерян. Здравствуй, папа!

Потом, когда я вырос, папа стал папой, в смысле, солидным ученым человеком, а с моей молодой точки зрения – даже пожилым. Помню, как-то зимой я зашел в гараж за своими беговыми лыжами и увидел старые деревянные папины лыжи и совершенно естественно подумал, что «да, вот папа старый, и лыжи ему, похоже, уже не понадобятся». Это было за три года до его смерти, и было ему… 47 лет! Сейчас мне 72. Недавно я вернулся с катания на горных лыжах. Я тоже старею, например, на двойных черных склонах мне не так уж и легко прыгать по буграм – и вес мешает, и обнаруживается некоторая слабость в коленках. Интересно, а каким старцем меня воспринимают мои дети?

Вот так у меня и осталось в памяти два образа отца – образ пожилого больного человека и образ лопоухого смущенного и абсолютно счастливого мальчишки, у которого вся жизнь впереди. Да, прошло много времени моей жизни. В душе, где-то очень глубоко, я воспринимаю себя молодым человеком, так, слегка менее сильным, но с мощным духом и зияющими перспективами в счастливом будущем. Когда я заглядываю в зеркало во время бритья, я вижу, как на мое молодое когда-то личико, наползает безобразная личина человека уже не совсем молодого. Старость-это похмелье, которое всегда с тобой. Пора омолаживаться. Знать бы еще, как это сделать. Вместо реинкарнации.

Страшный зверь ОС

Итак, я все еще в той же колясочке. Папа исчез из моего поля зрения, оставив чувство радостного единения с родителем. Мое пребывание на свежем воздухе продолжается.

И вдруг сильное гудение, ветер у правой щеки. Гудение резко прекратилось, и на меня начало надвигаться страшное существо. Тень от него заполнила почти половину видимого пространства. От страха я сразу же переключился на астральное зрение. Вижу, как в мое поле зрения вползает жуткая голова с зазубренными жвалами и громадными, выпуклыми, красно-коричневыми фасетчатыми глазами. Глаза были слегка вытянутыми, с округлыми краями, снаружи и слегка вогнутыми в центре, где между жвалами и глазами располагается ярко-желтый бронещиток. Выше на лбу у монстра росли то ли рога, то ли развесистые антенны, которые угрожающе двигались. Вокруг всей головы на свету золотились коричневые щетинки. Впечатление, что они образуют этакую гриву. Голова своими обтекаемыми обводами была похожа на очень дорогой спортивный автомобиль и одновременно на мощное оголовье стенобитной машины, способной пробить любую каменную стену. Дальше виднелась темно-коричневая грудь, к верхней части которой прикрепляются светло-коричневые, с жесткими прожилками, крылья. Монстр держался на краю моего чепчика с помощью длинных, членистых ног, заканчивающихся страшными острыми крючьями, которыми он постоянно перебирал ткань чепчика. Монстр имел окрас от темно-коричневого, почти черного, до желто-оранжевого. Его брюхо было окрашено полосками коричневого и желтого цветов. Оно постоянно и нервно дергалось, изгибалось, а из конца брюшка показывалось черное острое жало, готовое убить каждого. Чувствовалось, что все части монстра покрыты блестящей непробиваемой хитиновой броней с ворсинками, очень похожими на густую шерсть. Все его части находились в постоянном движении и нервическом подергивании. Его окружала жуткая аура в багровых тонах. Только антеннулы высвечивали ярко-голубыми прожекторами, а из брюшка при дыхании вырывались красно-желтые жгуты энергии. Монстр внимательно заглянул мне в самую душу. Я почувствовал жесткое, нечеловеческое внимание и агрессию, мне стало страшно. Все, кого я видел после рождения, были душевно открыты, благожелательны и по-человечески мягки. Этот монстр был живым, но при этом жесткой, логичной и очень эффективной машиной для убийства. Я затаил дыхание и весь сжался. Ну все, я в его власти, и меня сейчас сожрут. Между жвалами монстра появилась коричневая капелька яда или пищеварительного сока. Но вместо того, чтобы начать грызть меня, монстр издал низкий жужжащий звук и очень легко взлетел. Он взвился и на неимоверной скорости напал на пролетавшую невдалеке муху. Доля секунды, и от мухи вниз полетели, кружась, откушенные крылышки, а монстр вернулся на мой чепчик. Теперь он схватился за ткань задними лапами, а передними поддерживал муху. Жвалы монстра раскрылись и легко вонзились, смяв тушку мухи. Еще несколько движений челюстями и лапками, и перед монстром была этакая мушиная котлетка, сочащаяся гемолимфой. Монстр с сожалением глянул на меня, мол, ты следующий, и с жутким жужжанием и дуновением воздуха исчез из моего поля зрения. Надолго, но не навсегда.

Много позже, когда мне было одиннадцать лет, мы с бабушкой пошли в лес за грибами. Набрали и вышли на лесную полянку. Хорошо! Солнышко светит, небо голубое с легкими кучевыми облачками. На полянке летают бабочки и стрекозы, над цветами жужжат пчелы и шмели. Бабушка наклонилась, чтобы получше рассмотреть собранные в корзинку грибы. И тут откуда-то из-за елочек вылетело нечто. По форме и цвету это напоминало оторванный от сигареты фильтр. Такой же по размеру и примерно такого же желто-коричневого окраса. Летело это тело абсолютно по прямой, с большой скоростью и издавало низкочастотное жужжание. Летающий фильтр оказался куда тяжелее настоящего. Он, не меняя скорости и направления полета, врезался моей бабушке в левую часть лба, ближе к виску. Бабушка, запричитав, так и села на попу, а летающая живая пуля, отразившись от бабушкиного лба, улетела в траву. Я осторожно приблизился к месту падения неопознанного летающего объекта. Объект, громко и злобно жужжа, поднимался, перебирая лапками, по травинке вверх. Внешне он походил на обычную осу, но был раза в четыре больше ее. Наконец этот супер-ос забрался на вершину травинки и бодро взлетел вверх. Он поднялся на уровень моего лица и слегка завис в воздухе. На меня пристально смотрел жуткий монстр из моего младенчества! Этим монстром был шершень.

Впечатленный встречей, я порасспросил о шершнях своих друзей и знакомых. Оказалось, что никто не знает, где у шершней гнездо, но где их можно встретить, было известно. Где-то километрах в трех от наших дачных участков располагалось странное место. Там нормальный лес заканчивался, а через грунтовую дорогу росли, скорее мучались, густые полуживые посадки сосен. По дороге иногда грузовиками возили ворованный песок из карьеров и навоз, украденный с близлежащей фермы. На невысоком бугорке, перед посадками, росли дубы. Дубам тоже было нехорошо. Они болели, и по их стволам сочился дубовый сок. Вот этот сок привлекал шершней. Там шершни постоянно крутились, гневно жужжали и отгоняли друг друга от сочащейся по стволам дубов влаги. Еще недалеко от этого места раз в году вырастал гриб-срамотник, он же веселка обыкновенная. Воняла тухлым мясом эта веселка метров на двести, а внешне – ну просто вылитый срамник. Он рос на толстой, белой, сужающейся ножке, покрытой склизлой конусообразной черно-зеленой шапочкой. А еще недалеко от слезоточивых дубов росли молоканки. Такие грибы не встречались больше нигде в нашем лесу. Это не были грузди или там валуи. Нет, это были именно молоканки – очень крепкие, абсолютно белые по цвету грибы, в которых даже черви не заводились. А их сок был похож на молоко только цветом, очень горький и жгучий, и оставлял на руках и одежде черные следы. Никакое вымачивание в водах и вываривание не могли убрать горечь из грибов. Поэтому их никто не собирал, и росли они нахально, на опушке, в большом числе и достигали приличных размеров.

Вот мы с ребятами и придумали смертельный аттракцион. Мы приезжали на велосипедах по лесной дороге, разворачивали велосипеды в сторону дачного поселка и шли собирать молоканки. Набрав грибы, мы осторожно подбирались к дубам с шершнями и кидали грибы в шершней на дубах. Вскоре возмущенные шершни начинали злобно жужжать, сбивались в стаю и искали агрессоров. Вот тут было самое время, бросив остатки молоканок на землю, повернуться и бежать к велосипедам. Не прерывая бега, нужно было вскочить в седло и улепетывать как можно быстрее и как можно дальше от разъяренных насекомых. Медленно бегающие, неуклюжие и слабо координированные детишки получали очень болезненные укусы, зачастую с подъемом температуры и аллергическими реакциями. Очень скоро число желающих пощекотать нервы резко под сократилось. И мы придумали «смертельный» аттракцион. Начало тоже – велосипеды, молоканки, дубы и «мирные» шершни. А вот потом начинался сам аттракцион. Я и мой кореш Славик должны были медленно, не привлекая внимания, подойти к стволам дубов с шершнями и затаиться. Каждый у своего ствола. Остальные, как обычно, должны начать грибной обстрел и, возбудив шершней, смотаться. Шершни полетят за ними, а мы будем стоять неподвижно у деревьев и делать вид, что нас нет. А потом мы, все в белом от молоканок, медленно и свободно пойдем к своим велосипедам.

Поначалу все шло, как и было запланировано. Однако очень скоро шершни вернулись и вместо того, чтобы садиться на стволы дубов, стали кружить вокруг нас. Все ближе и ближе, прям у наших лиц. Я понял, что забава перешла от нас к насекомым, и нам сейчас будет очень плохо. Шершни оказались умнее нас. Славик тоже это понял, и когда стая шершней переместилась ко мне поближе, резко повернулся и побежал, покрикивая и поскуливая со страху, к велосипеду. Вот это он сделал зря, и мои, и его шершни погнались за ним. Они догнали его еще до велосипеда и начали кусать. Он замахал руками, потом схватил велосипед, разогнался, очень технично вспрыгнул на него и, быстро крутя педали, поехал по дороге. Но уехал недалеко. Переднее колесо велосипеда задело край глубокой обочины у дороги, резко повернулось и встало в распор. Славик полетел рыбкой не хуже шершней, чем привел насекомых в некоторое замешательство, и они прекратили преследование. Я в это время тихо-тихо ускользал от опушки с дубами в лес. Потом пробрался через кусты орешника и выглянул на дорогу. Шершней не было. Были мой велосипед и Славик, который сидел у дроги на месте падения. Он плакал и ощупывал шишку на голове. Я подошел и оценил масштаб урона. Шишка была большой и на глазах увеличивалась. Я помог другу сесть на велосипед, и мы поехали домой. Успели мы вовремя. Шишка все увеличивалась, поднялась температура. В общем, Славика увезли в больницу. Это был последний эпизод моих контактов с шершнями. У меня пропал страх монстра, а осталась просто память о детстве. Кстати, Славик вернулся вполне ничего на следующий день. Этот геройский поступок вскоре забылся. Его вытеснил парень, которого укусил рыжий муравей, когда он, парень Витя, пасся на грядке с клубникой. Время от времени всех нас очень больно кусали рыжие муравьи. Но ему «повезло». Его укусили в крайнюю плоть. Плоть отекла. Развился классический фимоз. Но все обошлось. И после посещения медпункта он гордо показывал всем желающим свое опухшее естество. Отек долго менял цвета – от красного к синему, зеленому и желтому. Болезненный светофор получился. А шершни отошли в область моей памяти. Я их никогда больше живьем не видел.

Пока не забыл

«Старинные часы еще идут.

Старинные часы – свидетели и судьи».

Утро. Не самое раннее, скорей начало нового, солнечного и счастливого дня. Дома тихо. Родители и дедушка ушли на работу – им далеко ехать, и до вечера я их не увижу. Обычно со мной оставалась бабушка, но и ее тоже нет. Вероятно, пока я крепко спал, она пошла навестить соседей или к водяной колонке на улице, за водой. А еще лучше, если она пошла в магазин. И вкусненького купит, и ее дольше не будет дома. А это важно, нужно успеть сделать все до ее прихода. Сделать сегодня. Я еще не знаю что, но что-то очень важное. Что-то внутри меня уверенно знает, что это нужно сделать, и чем быстрее, тем лучше.

Мне предстоит очень опасное и трудное путешествие из спальни, где я почивал в своей кроватке, в гостиную. Там начинается вторая часть подвига. Я толком не знаю, что я там буду делать, какие-то мысли есть, но смутные и не оформленные логикой. Я знаю, вернее, чувствую, что это очень важно. Вообще мои мысли очень короткие, но ясные, без лишней философии и целеполаганий.

Сплю я в деревянной кроватке на колесиках. Сама кроватка представляет собой клетку с деревянными палочками, образующими вертикальную решетку. А вот крыши у этой клетки нет, что и дает мне шанс. Пролезть между прутьями решетки невозможно. Ручки и ножки проходят, а вот голова нет-ушам больно. Все прутья изгрызены мною. Я помню, как это непросто, но очень приятно – укусить ненавистный деревянный стержень только что вылезшими молочными зубами. Нужно исхитриться так повернуть голову, чтобы стержень оказался между челюстей. Поверхность дерева скользкая от полировки и слюней. Главное – это попасть зубом на стержень. Потом можно сжать челюсти, и поверхность начинает проминаться под сладостный звук древесины. На дереве остаются следы зубов. Полностью перекусить палочки, конечно, нереально, но вид вмятинок на поверхности тюремной решетки мне нравится.

Вот сейчас нужно выбраться из кроватки и не убиться насмерть. А это можно сделать запросто. Сколько мне лет, я не знаю – считать еще не умею. Где-то между годиком и двумя. Зато я умею весьма шустро передвигаться на четвереньках. Стоять я тоже могу, а вот ходить – недалеко и не стабильно. Лучше всего я хожу от одного родителя к другому. Хорошо, чтобы идти нужно было к маме. Я ей доверяю и понимаю лучше. В других случаях чуть что, сажусь на попу, и дальше уже на четвереньках. Получается быстро, но коленкам больно. Говорить я тоже способен не очень, а вот чужую речь понимаю абсолютно, особенно когда мне что-то запрещают, подтверждая логику запрета мощным эмоциональным доводом – «потому что потому». Вообще я пока больше воспринимаю мир при помощи двух механизмов – через ЧУВСТВОЗНАНИЕ и через МЫСЛЕОБРАЗ. Чувствознание – это такое состояние, когда я, не влезая в детали и формальную логику, понимаю, о чем идет речь, это как бы информационный пакет, на который я смотрю снаружи. Вижу его размеры, грани и доверительные зоны, где его можно применить. Делаю выводы и сразу знаю, где правда или неправда. А вот в формальная логика заходит плохо. Мыслеобраз-это то, что уже происходит, или что я собираюсь сделать, облаченные в картинки или в цепочку предстоящих действий-картинок. Опять-таки, это очень удобно. Думать не надо, надо действовать, а Чувствознание сообщает, насколько это правильно и успешно, и вообще, нужно ли. «Верной дорогой идете, товарищи!» – это Чувствознание. А вот куда и зачем, разберемся позже, когда придем. А вот туда ли пришли, станет видно на месте, когда оглядимся вокруг,– это Мыслеобраз.