Былинки. Документальная фантастика

Так вот, меня гонит Чувствознание, что мне нужно ЭТО сделать как можно быстрее, пока не «ЗАБЫЛ». Что я пока не забыл, я не знаю, но делать надо. Это мне Чувствознание даже не подсказывает, а прямо диктует, давит и гонит.

Итак, вернемся непосредственно к реальности. Это сейчас малых детей одевают в памперсы. А то время детишек либо туго, как полено, заворачивали в подгузники и пеленки либо давали полную свободу. Я уже научился проситься на горшок, а не гадить где попало. Поэтому в тот момент я был только в распашонке из байки с каким-то мелким желтым рисунком. Больше на мне ничего нет, но мне не холодно. Кроватка представляет собой деревянную клетку, собранную из палочек, без крышки. Снизу лежит очень плотный хрустящий матрасик из сухих водорослей сине-зеленного цвета. Сейчас сказали бы, что, по ощущениям, его набили и утрамбовали бумагой из-под шредера. Я стоял на этом матрасике, держась ручками за края клетки кроватки. Мои ножки периодически самопроизвольно подгибались, но я крепко держался ручками за верхнюю горизонтальную палочку и не давал себе упасть или сесть на попу. С одной стороны кроватки распахивалась пропасть, на дне которой виднелись красно-коричневые доски пола. Выпасть с этой стороны из кроватки мне не давали зачатки здравого смысла и инстинкт самосохранения. С другой стороны находилась большая родительская кровать. Она вздымалась рядом с моей кроваткой этаким полукруглым курганом. То есть, она, наверно, была где-то наверху плоской, но я видел только ее полукруглый бок, обтянутый светлым покрывалом. Нужно было как-то выбраться из кроватки и переползти на кровать. Сразу выбраться не получилось. Во-первых, сторона клетки кроватки доходила мне до плеч. Силы рук подтянуться мне точно не хватало. Чтобы вылезти, нужно было подняться повыше. Я сбил подушку и одеяльце в кучу, встал на нее и понял, что этого недостаточно. Единственным шансом для меня осталось использовать матрасик. Это было очень, очень непросто, выковырять торец матрасика со дна кроватки. Затем его конец нужно было как-то поднять и согнуть, учитывая, что я сам стоял на другом конце этого матрасика. Не знаю как, не с первой попытки, но я сумел приподнять край очень жесткого, хрустящего матрасика и, сложив матрасик вдвое, наступил на него, чтобы он не развернулся обратно. Быстро-быстро, пока моя пирамида не разрушилась, я задрал одну ножку через боковину кровати и начал переползать на кровать. Стоило мне поднять вторую ножку, как матрас тут же развернулся и упал на дно кроватки. Я, судорожно дергаясь, начал балансировать на краю кроватки. Между кроваткой и родительской кроватью стала распахиваться пропасть пола. Каким-то судорожным движением я полупрыгнул, полузаполз на бок кровати. Кроватка стала отъезжать от большой кровати все больше, и мое тельце вот-вот должно было рухнуть в образовавшуюся пропасть. Из последних сил я схватился за покрывало и попытался заползти на кровать. Ага, сейчас! Вместо того, чтобы залезть вверх, я начал сползать вниз вместе с покрывалом! Распашонка задралась кверху, собравшись вокруг горла, и почти задушила. Хорошо, что покрывало было натянуто на совесть и не упало резко вместе со мной на пол, оно мягко съехало вниз. Кое-как я выпутался из складок распашонки и покрывала и огляделся. Ура! Я на полу цел и невредим. Только ручки и ножки дрожат от перенапряжения. Ничего, посидим, отдохнем и сформулируем следующий этап нашего великого свершения.

За стеной в гостиной захрипело, и раздался чистый и сильный звук – бам-м. Это обозначили свое существование старинные часы. Я их почти не боюсь, но очень уважаю. Они являются очень важной частью всего мероприятия. Часы висят на стене и следят за всем, что происходит в доме. Они живут своей жизнью. Для меня они живее многих гостей, которым нет до меня никакого дела и которые, обдав меня шлейфом духов или табака, навсегда исчезали из моей жизни. Как только я вхожу в гостиную, часы, жутко шевеля стрелками, начинают меня рассматривать и оценивать. Они висят на стене. Снаружи они имели черный корпус, по бокам которого располагались художественно вырезанные из дерева колонки. Сверху на корпусе были три красивых пирамидки, покрытые различными завитушками и шишечками, а внутри, за открывающейся дверцей, находился сам механизм. В центре располагалось лицо часов – большой белый диск с начертанными римскими цифрами, обозначающими время. В центре циферблата крепились ажурные стрелки – часовая и минутная. Чуть ниже центра справа и слева два отверстия для ключей, которыми эти часы нужно было заводить. Я видел, как дедушка, встав на стул, это делал большим почти «золотым», но черным ключиком. Когда стрелки были внизу, казалось, что часы с усами, а когда наверху, то они чему-то удивлялись. Под циферблатом на широком плоском длинном штоке располагался маятник. Он гипнотически двигался из стороны в сторону.

Часы постоянно тикали и время от времени начинали отбивать время. Сначала раздавался шелестящий звук, затем хрипение, как будто кого-то душат, а когда задушили, раздавался очень чистый и сильный звук боя часов. Бам-м! Били они один раз каждые полчаса и полное количество раз согласно набежавшим часам. Для них не было различия между днем и ночью. Громкие двенадцать ударов раздавались по всему дому как днем, так и ночью. Эти часы были окружены тайной долгой жизни в других местах и станах и похожи на стойкого пожилого человека, полного тайн и секретов, которые умрут вместе с ним. Мой дедушка привез их из Германии после войны.

Вообще мой дедушка был весьма неординарным человеком. Не очень большего роста, он обладал фантастической физической силой и мощной харизмой. В юности он носил на плечах своего коня, происходил из большой и крепкой семьи крестьян, живущих под Рязанью, в которой росло восемь мальчиков. Он был последним и самым маленьким. Я видел фотографию одного из его братьев, сделанную еще до революции. Это был офицер 1-го лейб-гренадерского Екатеринославского Его Величества полка. С пожалованным дворянством. Этакий высокий красавец с лихо закрученными усами и саблей на боку. Все братья погибли в горниле войн и революций. Дед тоже воевал и был ранен в ногу под Царицыном. Вернувшись в Москву, он стал директором пекарни в Москве, затем заведующим трестом пекарен. В тридцатых годах умные люди перевели его в Красногорск – городок в Подмосковье. Этим спасли его жизнь и жизнь всего нашего клана. В тридцать седьмом году его поискали-поискали, да и оставили в покое. А перед войной вернули в Москву, и он практически всю войну руководил трестом пекарен и кондитерских производств. После войны его послали налаживать производство хлеба в Германии. Оттуда он и привез часы как подарок от немецких коммунистов. В шестидесятые, когда Хрущев пришел к власти, деда быстро-быстро убрали со всех должностей, потому что он не брал и, соответственно, не давал взяток. Как он сам говорил, глядя на «официальные» лица из кинохроники, которых он хорошо знал: «Сам не брал и этим уродам конверты не давал».

Итак, я сижу на полу спальни на куче из съехавшего покрывала. Мне нужно перебраться в гостиную, куда-то поближе к часам. Спальня представляется мне этаким очень длинным и широким коридором. Справа располагаются диван, какие-то этажерки и полки с книгами. В торце большое окно, за котором виднеются зелень сада и голубое небо. У окна письменный стол. На нем стоят «министерская» бронзовая настольная лампа с плоским зеленым абажуром, тяжелый черный телефон со сплошным, без цифр, диском – «прямой» провод к очень высокому начальству – и чернильный набор из малахита. Это все дедушкины предметы силы и власти. Стол завален научными книгами, журналами, статьями и другими бумагами. Это уже следы родителей. Мои родители – настоящие ученные-исследователи. Папа работает в Институте Гамалея, а мама в Институте Вирусологии.

Слева от меня, сидящего у родительской кровати, виднеется большой побеленный бок печки, еще какие-то полки с книгами, а за ними цель – большой вход в гостиную. Посередине спальни лежит ковровая дорожка. Я не знаю, кто и почему застелил полы по всему дому ковровыми дорожками, но для меня это просто избавление от синяков на коленках. Ползать по ним можно куда как легче и безопаснее, чем просто по твердому полу. Правда, значительно позже такие дорожки сыграли роковую роль с моим дедушкой. На восемьдесят седьмом году жизни он жил один, полностью себя обслуживая, в однокомнатной хрущевке. Несмотря на возраст он любил много читать: книги, периодику и научно-популярные журналы. Газеты он не читал, хотя и выписывал. С глазами у него было не очень. Читал дедушка с помощью лупы. И вот однажды он шел от двери к креслу для чтения. На полу лежали такие привычные ковровые дорожки. В одной руке дедушка держал лупу, а в другой – журнал «Наука и жизнь». Ноги запутались в дорожке. Дедушка упал, ударившись виском об угол журнального столика. Травма оказалась несовместимой с жизнью. Так ушла легенда и столп, держащий на своей личности весь Советский Союз.

Это я сейчас, когда стал взрослым, могу четко вспомнить и сформулировать, что где стояло, и описать, как это выглядело. На самом деле в то время, когда я, маленький, совершал подвиг, все это я видел, но не осознавал. Интересно работает наша память! Мы получаем куда больше информации, чем осознаем. Однако вся эта осознанная и неосознанная информация запасается где-то в наших информационных файлах и никуда не девается. Где эти файлы находятся и как хранятся, для меня является совершенной загадкой. Очень может быть, что они вообще уходят в информационное хранилище, расположенное где-то в многомерном пространстве. Где-то там, откуда приходят при зачатии для жизни и куда уходят после смерти наши души. Интересно, что при желании, используя сравнительно несложную технику, всю эту информацию можно получить и внимательно рассмотреть в любое время. Очень интересно посмотреть, что реально происходило с точки зрения моего осознания событий сейчас, а что я понимал и осознавал тогда и что оставалось за «кадром» моего тогдашнего осознания. Я вроде могу смотреть на себя со стороны, рассматривая все детали, а могу войти внутрь себя «тогда» и почувствовать, и увидеть все происходящее изнутри в реальном времени.

Итак, вернемся в себя маленького. Я сижу на куче сползшего вместе со мной покрывала, опираясь спиной о родительскую кровать. А предо мной расстилается длинный путь, обозначенный ковровой дорожкой. Я, конечно, не Элли из «Изумрудного города» и дорожка не желтая, а зеленая с красными полосами по краям, но двигаться по ней надо. Я встал на четвереньки и пополз. Очень хорошо вижу, что передо мной. Вот даже нашел белую пуговицу с остатками оборванных ниток. Ползу дальше. Мебель вокруг воспринимается как большие тени, без особых деталей. Они мне, эти детали, не нужны, а потому и не воспринимаются. Вообще у мозга еще маловато ресурса, поэтому всего лишнего в поле сознания как бы и нет. Ползу дальше и дальше, и вот, наконец, слева появилась другая ковровая дорожка. Я как поезд на стрелке свернул на нее и довольно скоро добрался до входа в гостиную. Тогда ее называли «залой». Вход в залу представлял собой широкий проем в стене без дверей. С двух сторон он был занавешен гардинами из плотной темной материи, обрамленной помпончиками. Сами гардины были снизу подхвачены лентами к боковинам проема. Получались распахнутые занавеси, как в театре. Вот через эти занавеси я и прополз к театру моего действия.

Зала была просто невероятно большая. От спальни до кухни, по диагонали, ее пересекала ковровая дорожка, по которой я и выполз из спальни. Слева от меня располагались комод с телевизором КВН наверху, печка с топкой. В торце залы высился здоровенный двухэтажный буфет. Стекла в дверцах были скошены по краям под углом в сорок пять градусов и превращали белый свет в радугу. Дальше был вход в кухню, а справа от входа располагалась «спина» другой печи, которая топилась дровами из кухни. Печь была покрыта побелкой, под которой находилась обмазка кирпичей из глины. Между печкой и рядом стоящим диваном было достаточно большое пространство, в которое я мог пролезть. И вот там, в невидимом для взрослых пространстве, я предавался нарушению правил. Я отколупывал и частично съедал, а частично просто бросал на пол чешуйки побелки. С одной стороны они были белые от побелки, а с другой красные от глины. Когда все облупленное мной пространство печки открылось сначала физически, а потом и взрослыми, то мои ученые родители решили, что мне не хватает кальция. Они принесли таблетки кальция и простой мел. Я их совершенно спокойно проигнорировал. Мел хрустел, но по вкусу был совершенно «пустым», там не было глины и микроэлементов и редкоземельных металлов, так нужных для полноценного роста и развития. Так что печку я продолжил «лупить» несмотря ни на что.

Не буду описывать всю обстановку залы. Отмечу только важное. Справа от дорожки, ближе к окну, стоял огромный круглый стол, покрытый дорогой темно-красной скатертью. По периметру она была обшита золотой бахромой с кистями. Скатерть свешивалась тяжелыми, красивыми волнами почти до пола, образуя подстольное пространство, которое меня интересовало и притягивало. И не только меня. Под столом, невидимая для взрослых, на деревянном перекрестье между ножками стола почти всегда сидела кошка Муська. Она была очень важной частью нашей жизни. Вообще она считала себя владелицей всего дома и как королева повелевала как мышами и крысами, так и людьми. У кошки была плотная, лоснящаяся и абсолютно черная шерсть. На ее умном личике, мордочкой его назвать никак нельзя, драгоценными камнями сверкали желто-зеленые глаза и белели шикарные усы – вибриссы. Муська была крупнее обычных кошек, прекрасно сложена, физически и ментально развита. Когда, значительно позже, мне читали «Маугли» Киплинга, в качестве пантеры Багиры я представлял именно Муську. Она подходила под этот образ абсолютно. Ко мне она относилась как к неизбежному фактору, но из подстольного пространства гоняла. Это был ее командный мостик. Кошка постоянно следила за мной и страховала от всяких опасностей. Мне она никаких фамильярностей не дозволяла. Если я слишком близко подползал к ней, то она одним точным ударом лапы без выпущенных когтей легко опрокидывала и сшибала с четверенек. И это совершенно не удивительно. Как-то мне бабушка показала трех здоровенных крыс, которых Муська принесла на крылечко при входе в дом – чисто похвастаться.

Я дополз до стола и, подняв скатерть, заглянул внутрь. Муська, как всегда, сидела на перекрестье перекладин. Она внимательно посмотрела на меня и величаво отвернулась. Ага, все в порядке, компонент будущего чуда на месте. Я выполз из-под стола и повернулся направо.

Там, около стены, стояло здоровенное зеркало. Я не знаю, откуда оно появилось в нашем доме и куда потом делось. Но знаю, что это не простое зеркало. Оно было очень большим, обрамленным черной деревянной рамой с художественной резьбой. Стояло зеркало на подобии узкого столика с четырьмя резными ножками, составляя с ним одно целое. Чем-то оно напоминало по дизайну резьбу футляра часов, которые висели на стене справа. Вместе они образовывали странную гармоничную пару «не отсюда». Из-за почтенного возраста отражение в этом зеркале было не совсем ровным, особенно по краям. Казалось, что отраженная им реальность живет своей жизнью и здорово отличается от реальности обычной. Мама использовала столик перед зеркалом для хранения своей немудренной косметики. Перед этим зеркалом она и наводила макияж. Там, на кружевной салфеточке, лежали цветные карандаши, губная помада и тушь для ресниц. Они и были моей вожделенной целью. Пододвинуть стул, залезть на него и добыть желаемое было слишком долгим и трудным. Что-то внутри меня постоянно подгоняло – «быстрее, быстрее, пока бабушка не вернулась». Так что я по-простому встал на ноги, поднял ручку и, схватив за виднеющийся уголок салфеточки, потянул ее на себя. Сначала я плюхнулся на пол сам, а потом на меня посыпалось все, что было на салфеточке. Салфеточка упала на меня последней. Ура! Я близок к свершению!

Вот так, сидя, я стянул с себя распашонку и начал творить. Я ничего не забыл! Сначала я нарисовал семь больших кружочков вдоль всего тельца, по центру, начиная снизу и кончая макушкой. Рисовал я в основном карандашами для теней, синего и зеленого цветов, и красной губной помадой. Я «знал», вернее видел мыслнобразом, что нужно рисовать разноцветные кружочки. Теперешнее «Я» назвало-бы это цветное разнообразие спектром – красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый. Но что было, тем и рисовал. Потом, когда все вскрылось, бабушку мало интересовали большие круги и линии. Ее заинтересовало, а зачем это я нарисовал аж три красных кружочка на том маленьком отростке, который много позже должен был вырасти в настоящее «мужское достоинство»? А надо! Это мое персональное отличие от простых мужчин. У них не у всех и один кружек имеется. А у меня – три! После кружочков я нарисовал черным карандашом линии по бокам от центра тельца сверху донизу. Еще я нарисовал зеленые кружочки на многострадальных коленках и, как смог, на локтях. Еще я расположил маленький красный кружочек слева от зеленого, расположенного посередине грудины. Все! Готово!

Я отполз от зеркала к столу. Опираясь на скатерть, встал и развернулся к зеркалу. Левой ручкой я крепко держался за скатерть, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Со скатертной поддержкой я смог внимательно рассмотреть отражение в зеркале. То, что надо! Я полностью там отражаюсь. Со всеми кружочками и линиями. Вдруг из-под скатерти появилась голова, а затем и вся тушка Муськи. Она посмотрела на меня, на зеркало и, обойдя сзади, села очень близко справа от меня, стоящего. Уложила хвост вокруг себя и пристально уставилась на наше отражение в зеркале.