Битый

Глава 1: Пыль и призраки

Секунда.

В той секунде не было ни звука, ни мысли. Только физика. Взрывная волна, швыряющая тело как тряпичную куклу. Осколки, впивающиеся в броню с сухим стуком, как камешки в жестяную банку. И пыль. Всегда пыль. Она забивалась в нос, в уши, в полуоткрытый рот, смешиваясь со вкусом крови и пороха.

Потом секунда кончилась, и вернулся звук. Глухой, приглушённый, будто из-под воды. Звон в ушах. Чей-то прерывистый, хриплый крик. Не крик даже — стон, вырывающийся из порванных лёгких. Свой собственный? Чужой? Леха не понимал. Он лежал на спине, уставившись в серое, затянутое дымом небо. Тело не слушалось, было тяжёлым, чужим. Он попробовал пошевелить пальцами правой руки — они отозвались тупой, отдалённой болью.

«Рота...» — мысль пришла обрывками, как плохой радиосигнал.

Он повернул голову, преодолевая сопротивление сковавших мышц. Картина складывалась из кусков, как пазл из кошмара.

Справа, метрах в трёх, лежал Витька. Лицом вниз. Его каска откатилась в сторону, обнажив коротко стриженный затылок. Ничего необычного, если бы не неестественный угол, под которым торчала из-под разорванного в клочья бронежилета стальная спица — осколок, превратившийся в смертоносную иглу. Он ещё дрожал, вибрируя от какого-то остаточного импульса.

Прямо перед собой Леха увидел Сашку.

Саня сидел, прислонившись к развороченному колесу БТРа, его ноги были вытянуты перед собой. На лице не было ни страха, ни боли — только пустое, сосредоточенное удивление, как у человека, который пытается решить сложную задачу. Его живот был разорван. Из темной, блестящей на свету массы сочилась кровь, медленно растекаясь по брюкам, сливаясь с грязью. Его глаза были открыты и смотрели прямо на Леху. Взгляд был живым, осознающим.

Леха попытался крикнуть. Из горла вырвался лишь хриплый выдох, больше похожий на стон.

Губы Сани дрогнули. Он, кажется, пытался что-то сказать. Или улыбнуться. Старая, дурацкая, мальчишеская ухмылка, которую он всегда пускал в ход, когда ситуация была хуже некуда. «Ну что, Лёх, проехали...»

Но звука не последовало. Только пузырьки алой пены на губах. Затем взгляд Сани остекленел, ушёл куда-то вглубь, сквозь Леху, сквозь небо, сквозь саму ткань этого ада. И застыл.

В ушах зазвучали новые звуки. Не крики, а голоса. Грубые, отрывистые, чужие. Шаги, тяжёлые, уверенные, приближающиеся по щебню. Тени наклонились над ним, заслонив свет. Чёрные силуэты на фоне дыма. Один из них что-то сказал на ломаном, гортанном языке. Другой ответил по-русски, с акцентом, но чётко и спокойно, будто обсуждал погоду:

— Этот ещё дышит. Кончай.

Леха увидел ствол автомата, наведённый ему между глаз. Запахло оружейной смазкой и потом. Он закрыл глаза, ожидая финального щелчка, короткой вспышки, а затем — ничего.

Но щелчка не последовало. Прогремел ещё один голос, авторитетный, властный.

— Стой. Посмотри на него. Молодой, крепкий. Товарищей нет. Идеальный.

— Он солдат. Офицер, гляди по камуфляжу.

— Солдат, у которого нет больше армии. Офицер без войска. Самый лучший вид солдата. — Пауза. Леха открыл глаза. Над ним стоял высокий мужчина в камуфляже без опознавательных знаков, с лицом, изборождённым шрамами и жизнью. Его глаза были холодными, оценивающими, как у ветеринара на рынке. — Ты хочешь жить?

Леха не ответил. Он снова посмотрел в сторону Сани. Тот сидел в той же позе, с тем же остекленевшим взглядом. Кровь уже не сочилась, а просто лежала тёмным, влажным пятном.

— Они все мертвы, — констатировал мужчина, следуя за его взглядом. — Твоя война кончилась. Сейчас начнётся другая. Простая. За ресурсы. За власть. За деньги. Там правила понятнее. Хочешь в неё?

Леха почувствовал, как по его щеке течёт что-то тёплое. Слёзы? Кровь? Неважно. Он кивнул. Едва заметно. Кивок отчаяния, капитуляции, смерти всего, во что он верил пять минут назад.

— Хорошо, — мужчина удовлетворённо хмыкнул. — Меня зовут Кит. Будешь Битым. Понял?

Леха снова кивнул. Битый. Отличное имя. Оно подходило. Осколок битого стекла, битой армии, битой жизни.

Кит махнул рукой. Двое подчинённых грубо подняли Леху на ноги. Он пошатнулся, мир поплыл. Последнее, что он увидел, прежде чем его поволокли прочь, — это неподвижную фигуру Сани у колеса БТРа. Одинокая, брошенная, уходящая в пыль и забвение.

«Прости, брат», — прошептал он мысленно, но даже мысль казалась предательством.

Теперь пыль была другой. Не мелкой, едкой, взметаемой взрывами, а густой, тяжёлой, оседавшей на всё слоем вечного траура. Пыль заброшенного цеха на окраине города, который когда-то назывался «Прогресс». Сейчас это был «Склад». Или «Берлога». Для Лехи — просто место, где можно не думать.

Он сидел на ящике из-под патронов, спиной к ржавой стене, где когда-то висела заводская доска почёта. Теперь от неё остался лишь прямоугольник чуть светлее обшарпанной краски. Перед ним на верстаке, покрытом застарелым слоем машинного масла и окаменевшей грязи, лежала разобранная «Сайга». Не та, армейская, а её гражданская, укороченная сестра. Любимица бандитов и частных охранников. Простая, надёжная, как молоток. Леха методично, почти медитативно протирал каждую деталь масляной тряпкой. Движения были точными, выверенными — мышечная память, заученная до автоматизма.

Его пальцы, крупные, с обрубленными ногтями и старыми шрамами на костяшках, не дрожали. Дрожь, которая начиналась где-то глубоко внутри, в самой середине грудной клетки, гасилась железным усилием воли. Он научился этому. Научился зажимать панические атаки в тиски самоконтроя, превращая их в лёгкое, почти незаметное напряжение в челюсти. Научился прятать ночные кошмары за маской дневного безразличия.

Он поднял ствол, посмотрел на свет. В канале царапины, следы интенсивной стрельбы. Как шрамы. Он приложил ствол к шраму на собственной скуле — длинному, неровному, тянущемуся от виска почти до уголка рта. Памятка от того самого осколка в ущелье. «Битый». Прямо в точку.

Справа от верстака стояла почти пустая бутылка дешёвого бренди . Не для веселья. Для тишины. Алкоголь притуплял остроту воспоминаний, превращал чёткие, режущие картинки из прошлого в размытые, беззвучные кадры. Он отвинтил крышку, сделал неглубокий глоток. Жидкость обжигала горло, но тепло, разливавшееся по желудку, было знакомым, почти успокаивающим.

На стене рядом, прилепленный куском пластилина, торчал древний кнопочный телефон. Одноразовый, сменяемый каждые две недели. Он завибрировал, заскрипев по металлической поверхности.

Леха отложил тряпку, взял трубку. На экране — неизвестный номер и смс: «ул. Складская, 17-Б, лавка «Феникс». 21:00. Постучать три-два. Хозяин должен понять серьёзность намерений.»

«Кит», — мысленно констатировал Леха. Ни приветствия, ни имён, ни лишних слов. Чистая инструкция. Он стёр сообщение, положил телефон. Леха понял всё. Кит построил империю на мелких и средних займах под грабительские проценты, а потом подключал таких как Леха для «взыскания».

Леха взглянул на часы — дешёвые китайские кварцевые, но точные. Было шесть вечера. Три часа. Он снова взялся за «Сайгу», начал собирать её. Щёлкающее, металлическое звуки сборки оружия — ещё одна форма медитации. Каждый щелчок затвора, каждый заскок пружины — это порядок. Контроль. В этом мире, рассыпавшемся на осколки, только оружие в руках сохраняло видимость предсказуемости. Нажмёшь на спуск — будет выстрел. Прицелишься правильно — попадёшь. Простая причинно-следственная связь.

Собрал, проверил ход затвора, поставил на предохранитель. Откинулся на спинку ящика, закрыл глаза. И тут же, из-под век, полезли образы. Не цельные картины, а обрывки. Запах гари. Звон в ушах. И глаза. Глаза Сани. Сначала живые, полные того самого чёртового азарта, а потом — остекленевшие, уходящие.

Он резко открыл глаза, схватился за бутылку, сделал ещё глоток. Глубже. Сильнее обожгло. Хорошо.

«Кончай дурью маяться, — прошипел он себе самому. — Ты — Битый. У тебя есть работа. Всё остальное — пыль».

Он встал, потянулся, кости хрустнули. Подошёл к ржавой раковине в углу, умылся ледяной водой из подведённого шланга. Вода была коричневатой, пахла железом. Вытер лицо грязным рукавом. В мутном осколке зеркала, висевшем над раковиной, на него смотрел незнакомец. Короткие, жёсткие, с проседью волосы. Впалые, обведённые тёмными кругами глаза. Тот самый шрам. Лицо, с которого давно смылись все эмоции, кроме усталости и настороженности.

Он кивнул своему отражению. Понял. Принял.

21:05. Улица Складская была тихим, мёртвым местом. Когда-то здесь кипела работа, грохотали грузовики, гудели гудки. Теперь — полуразрушенные корпуса, выбитые стёкла, граффити на стенах. Улицу освещали три уцелевших фонаря, да и те мигали, как в конвульсиях.

Лавка «Феникс» ютилась в пристройке к бывшей проходной. Вывеска, стилизованная под старину, кричала о «раритетах, антиквариате и коллекционных предметах». Окно было завешано тёмной тканью, в дверь врезан мощный глазок.

С Лехой были двое: Гриша по кличке «Молот» — дородный, сильный, но туповатый парень, идеальный для демонстрации грубой силы, и Тоха — тощий, юркий, с быстрыми глазами и вечно нервно подёргивающимся плечом. Он был водилой и «электронщиком» — мог вскрыть сейф или заблокировать камеры, если что.

— План обычный, — без интонации сказал Леха. — Стучим. Входим. Я говорю. Молот стоит сзади, смотрит грозно. Тоха — у двери. Никакого самодела, пока не скажу. Понятно?

— Понятно, шеф, — бодро отозвался Тоха. Молот просто кивнул, сжимая и разжимая кулаки.

Леха постучал: три раза, пауза, два раза. Старый код Кита для «своих».

Изнутри послышались нерешительные шаги. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался узкий ломтик лица — старое, морщинистое, с умными, испуганными глазами за толстыми линзами очков.

— Феникс? — спросил Леха.

— Да... Я. Мы закрыты. Уже поздно...

— У нас назначена встреча. По делу. Открой.

— Какое дело? Я ни с кем...

— Открой, дед, — Молот приставил ладонь к двери, надавил. Древесина слегка прогнулась, цепочка натянулась. — А то выломаем.

Старик ахнул, засуетился. Послышался звук снимаемой цепочки. Дверь открылась.

Лавка была маленькой, забитой до потолка. Запах стоял специфический: пыль, старое дерево, воск для полировки и сладковатый, приторный аромат тления. Повсюду — этажерки, полки, витрины. Фарфоровые статуэтки, потёртые самовары, старые книги в потрёпанных переплётах, канделябры, медальоны, чугунные утюги. Мир законсервированного времени.

Хозяин, сухопарый старик в вылинявшем кардигане, отступил вглубь, к прилавку, за которым виднелась дверь в жилое помещение.

— Господа, что вам угодно? Я честный торговец...

— Не торговец, а должник, — ровно сказал Леха, шагнув внутрь. Тоха остался у двери, Молот встал в проходе, загораживая выход. — Ты брал у Василия Петровича. Просрочил два платежа. Проценты капают. Сумма уже не триста, а пятьсот. Где деньги?

Старик, Феликс, побледнел, но не запаниковал. Его глаза за очками быстро бегали от Лехи к Молоту и обратно.

— Василий Петрович... я звонил, объяснял. У меня сложный период. Продажи нет. Я могу отдать первоначальный долг, а проценты...

— Не договаривались, — отрезал Леха. Он подошёл ближе, упёрся руками в прилавок. — Полный расчёт. Сейчас. Или мы начинаем оценивать твой товар. В ущербной форме.

Он кивнул Молоту. Тот подошёл к ближайшей полке, взял в лапищу хрупкую фарфоровую пастушку. В его руках фигурка выглядела игрушечной.

— Это, например, — сказал Леха. — Севрский фарфор, если не ошибаюсь. Дорогое. Очень хрупкое.

Феликс вздрогнул. — Пожалуйста, не надо! Это... это не Севр, это поздняя копия, но всё равно... Я понимаю! Деньги. У меня есть часть. Золотые монеты. Царские. Они стоят больше, чем долг!

— Показывай, — сказал Леха.

Пока Феликс, бормоча что-то под нос, суетился у небольшого сейфа за прилавком, Леха позволил глазам поблуждать по лавке. Его взгляд, привыкший выхватывать детали — опасность, укрытие, оружие, — скользил по грудам старья без интереса. И вдруг... остановился.

На средней полке, между потёртым биноклем и набором ржавых хирургических инструментов в футляре, стояла в простой деревянной рамке фотография. Чёрно-белая, с волнистыми краями, пожелтевшая от времени.

Леха замер.

На фотографии были два мальчишки. Лет по десять-одиннадцать. Стояли плечом к плечу на фоне высокого трёхэтажного здания из красного кирпича с белыми колоннами у входа. Один мальчик, повыше, с озорным, хулиганским лицом и вихром тёмных волос, падающих на лоб, положил руку на плечо другому. Тот, поменьше, со светлыми, почти белыми волосами, стриженными «под ноль», смотрел в объектив серьёзно, даже сурово, но в уголках его губ таилась тень улыбки. На них были одинаковые, грубые, казённого вида куртки и брюки, чуть великоватые.

Леха почувствовал, как у него перехватило дыхание. В ушах отозвался не звон взрыва, а другой звук — протяжный, тоскливый гудок паровоза где-то вдалеке. И запах. Не пороха, а дешёвого мыла, казённой каши и мокрой штукатурки.

«Красная кирпичка», — пронеслось в голове.

Детдом №6. Их крепость и их тюрьма.

Мальчик с вихром — это Саня. Саня Коровин. Его брат по несчастью. Его единственный друг в аду под названием «государственная забота». Мальчик со светлыми волосами — это он сам. Леха. Лёха Синицын. Тот, кто ещё верил, что из этой «кирпички» есть выход.

Он не осознавал, что сделал шаг в сторону полки, протянул руку. Мир вокруг — и Феликс, копошащийся у сейфа, и Молот с фарфоровой пастушкой в руке, и Тоха у двери — поплыл, потерял чёткость, превратился в фон.

Он взял фотографию в руки. Бумага была шершавой, холодной. Он провёл большим пальцем по изображению лица Сани. Оно казалось таким живым, таким настоящим... И таким бесконечно далёким.

— Эй, шеф? — неуверенно позвал Тоха. — Всё в порядке?

Леха не ответил. Он смотрел на фото, и сквозь годы до него донёсся смех. Звонкий, бесшабашный, полный дерзости санин смех. Тот, что раздавался, когда они сбегали через дыру в заборе на стройку. Тот, что гремел, когда они, мокрые до нитки, убегали от сторожа после купания в запретном карьере. Тот, что смолкал только тогда, когда они, забившись под одно одеяло, делились самыми сокровенными, детскими, наивными мечтами. «Улетим отсюда, Лёх. Обязательно улетим.»

«В ущелье мы не улетели, Сань, — подумал Леха с внезапной, острой болью. — Мы упали. И разбились.»

— Молодой человек? — тихий, нервный голос Феликса вернул его в реальность. Старик держал в руках бархатный мешочек, звякающий при движении. Он смотрел на Леху не со страхом, а с каким-то странным, изучающим интересом. Его взгляд скользнул с лица Лехи на фотографию и обратно. — Вы... узнали кого-то?

Леха резко, почти грубо опустил руку с фото, но не выпустил его из пальцев. Он обернулся к Феликсу. Его собственный голос прозвучал хрипло, чужим:

— Откуда это?

Феликс замялся. — Это... из личной коллекции. Покупка на блошином рынке. Мне понравился сюжет... Дети, архитектура...

— Врёшь, — коротко бросил Леха. В его глазах что-то вспыхнуло. То самое, что обычно заставляло людей пятиться. Не злоба. Холодная, животная опасность. — Кто принёс? Кто тебе это продал? Кто спрашивал?

Молот и Тоха переглянулись. Они никогда не видели, чтобы «Битый» так выходил из себя из-за какого-то хлама.

Феликс отступил на шаг, прижал мешочек с монетами к груди. Но его взгляд не опустился. Он стал оценивающим, почти профессиональным.

— Я... могу вспомнить. Возможно. Клиентов много. Но память... она требует усилий. И спокойной обстановки. А сейчас... — он кивнул на Молота, — сейчас атмосфера не располагает к воспоминаниям.

Леха понял. Шантаж. Тихий, интеллигентный, но шантаж. Старая лиса почуяла слабину.

Он сделал шаг вперёд, навис над прилавком. — Назови имя. Сейчас.

— Имя? — Феликс слабо улыбнулся. — Какое имя на блошином рынке? Но... человек, который интересовался этой фотографией недавно... он оставил контакт. Для... вознаграждения. Если вдруг кто-то проявит подобный интерес. Вы проявляете интерес, молодой человек?

Леха сжал рамку так, что дерево затрещало. В голове бушевала буря. Все годы выученного контроля, вся броня цинизма и безразличия дали трещину. Из трещины лезло что-то чёрное, липкое, полное надежды и ужаса одновременно.

«Он жив? Саня... он мог выжить? А если да... что я скажу ему? Как посмотрю в глаза? «Привет, брат. Я стал бандитом. А ты?»»

— Шеф? — снова позвал Тоха, уже с тревогой. — Что делать? Деньги берём?

Леха оторвал взгляд от Феликса, окинул взглядом лавку. Долг. Кит. Работа. Его новая, грязная, но понятная реальность. А тут — призрак. Призрак прошлого, которое он похоронил в том ущелье вместе с Сашей.

Он сделал выбор. Быстрый, иррациональный, против всех правил.

— Деньги оставь, — хрипло сказал он Феликсу. — Долг... считай, мы к нему вернёмся. — Он поднял фотографию. — Это я забираю. И контакт того человека. Сейчас.

Тоха ахнул: — Шеф, да ты что? Кит...

— Заткнись! — рявкнул Леха так, что Тоха отпрянул к двери. Даже Молот опустил руку с фарфоровой статуэткой, смотря на начальника с неподдельным изумлением.

Феликс, не моргнув глазом, медленно положил мешочек с монетами на прилавок. Потом потянулся под стойку, вытащил узкую визитницу из потертой кожи. Выбрал одну карточку, положил её рядом с мешочком. На ней не было имени, только номер телефона, набранный аккуратным почерком.

— Он предупредил, что звонить только с чистого номера. И только после полуночи.

Леха схватил визитку, сунул её вместе с фотографией во внутренний карман куртки. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, дико, неистово.

— Если соврёшь... — начал он, глядя на Феликса.

— Какая мне выгода врать? — старик развёл руками. — Мне тишина и покой дороже. И мои фарфоры.

Леха кивнул. Резко повернулся к своим.

— Пошли.

— Шеф, а как же... — начал Молот, неуклюже жестикулируя статуэткой.

— Положи на место и пошли! — бросил Леха через плечо, уже выходя на улицу.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не принёс ясности. В голове был хаос. Он шёл быстрым, нервным шагом, не оглядываясь, чувствуя на спине вопросительные взгляды Тохи и Молота. Он сжёг мосты. Нарушил правило. Из-за куска бумаги с изображением призрака.

Но этот призрак... этот призрак был единственной живой частью его самого, оставшейся в том мире, что был до взрыва, до пыли, до имени «Битый».

Он засунул руку в карман, сжал в кулаке уголок фотографической рамки. «Саня... браток... Если это ты... Что же ты нашёл? И зачем тебе понадобился именно я?»

Вопросы висели в холодном ночном воздухе, не находя ответа. Но впервые за долгие годы в душе Лехи, кроме пыли и пепла, затеплилось что-то ещё. Тревожное, опасное, но живое. Надежда. И страх перед этой надеждой.

Глава 2: Брат по пеплу

Чистый номер оказался сим-картой, купленной за наличные в киоске у вокзала и активированной в полуразрушенной будке таксофона. Леха выбросил её, не дойдя двух кварталов. Контакт с фотографии жил теперь в его голове, набор из одиннадцати цифр, отстукивающийся в висках в такт шагам.

Он не позвонил той же ночью. Инстинкт, впитанный за годы жизни в подполье, кричал: «Ловушка!». Кит проверял его лояльность. Или конкуренты. Или менты, вышедшие на след через старика Феликса. Всё было возможно. Всё, кроме самого невероятного — что это действительно Саня.

Он вернулся в свой цех, но медитативная сборка-разборка оружия не работала. Пальцы дрожали, роняли мелкие детали. Бутылка «Зубра» тоже не брала — огонь в желудке не гасил огня в голове. Он включил на полную громкость старый транзисторный приёмник, поймав хриплые позывные ночной волны, пытаясь заглушить внутренний шум. Бесполезно.

Он вынул фотографию. При свете коптящей газовой горелки, служившей ему и для обогрева, и для готовки, лица мальчишек казались ещё призрачнее. Он искал в чертах маленького Сани хоть намёк на того человека, которым он мог стать. Лихая ухмылка, дерзкий взгляд… Куда они могли деться? В пыль? В кровь? В холодную расчётливость выжившего?

Леха вспомнил один случай из детдома. Им было лет по тринадцать. Саня уже тогда был их неформальным лидером — не по силе (он был щуплым), а по уму и бесшабашной отваге. Кто-то из старших отобрал у Лехи посылку, которую ему (о, чудо!) прислала какая-то дальняя тётушка. Шоколад, пачка печенья, вязаные носки. Леха ревел от бессилия в углу спортзала. Саня молча выслушал, кивнул. Не стало звать на подмогу, не пошёл выяснять отношения с гопниками.

На следующий день у старшего, того, что отобрал посылку, случилась «аллергия». Страшная. Лицо распухло, всё покрылось красными пятнами. Его увезли в больницу. Вся его тумбочка, где хранились трофеи, включая лехину посылку, оказалась опечатана воспитателем. А через два дня, когда шум утих, Саня как ни в чём не бывало протянул Лехе в темноте спальни смятую, но целую плитку шоколада.

«Как?» — прошептал тогда потрясённый Леха.

«Мышьяк,— так же тихо ответил Саня. — Немного. Из химкабинета. В соль ему подсыпал, когда он в душе был. Не отравится. Но испугается знатно. И отстанет.»

Леха тогда впервые по-настоящему увидел Сашку. Не просто друга, а тактика. Холодного, расчётливого, способного на нетривиальные и жёсткие решения. Того, кто бьёт не кулаком, а умом. У того Сани, взрослого, могли быть свои, сложные планы. И если он вышел на Леху через старьёвщика — значит, это был ход. Но какой?

Ответа не было. Только номера в голове, стучащие, как метроном.

Он прождал три дня. Три дня нервных вылазок на «делишки» для Кита , во время которых он ловил на себе странные взгляды Тохи и Молота. Три ночи почти без сна. На четвёртый день терпение лопнуло. Он купил ещё одну сим-карту, сел в украденную (и потом брошенную в другом районе) «девятку» и выехал за город, на заброшенный аэродром.

Местность он выбрал не случайно. Открытое поле, редкие кусты, полуразрушенная диспетчерская вышка. Никто не подкрадётся незамеченно. Ветер гулял по бетонным плитам взлётной полосы, завывая в пустых ангарах. Идеальное место для паранойи. И для важного разговора.

Он вставил сим-карту в очередной «глухарь», набрал номер. Слушал длинные гудки. Сердце бешено колотилось. Часть его надеялась, что трубку не возьмут.

— Алло. — Голос. Низкий, ровный, без эмоций. Ничего общего с памятным звонким тембром. Но в интонации, в этом коротком отрезании слова, было что-то… знакомое.

Леха замер, не в силах вымолвить слово.

— Я слушаю, — голос не проявил нетерпения, только констатировал факт.

— Это… ты? — выдавил наконец Леха. Звук собственного голоса, хриплого от волнения, испугал его.

На той стороне пауза. Затяжная. Казалось, слышно, как человек на другом конце дышит. Ровно, глубоко.

— Место встречи, которое я предложу, будет проверяться тобой вдоль и поперёк. Я это знаю, — сказал голос, не ответив на вопрос. — Так что не трать время. Завтра. 23:30. Старое городское кладбище. Северо-восточный угол, у часовни Святого Николая . Придёшь один. Буду наблюдать. Увижу хвост — уйду. Навсегда.

— Как я узнаю тебя? — спросил Леха, чувствуя, как разговор ускользает из-под контроля, превращается в оперативный брифинг.

— Узнаешь, — голос прозвучал почти сухо. И добавил уже с лёгким, едва уловимым металлическим отзвуком: «И, Лёх… оставь пушку в машине. Не пригодится.»

Связь прервалась.

Леха сидел, сжав телефон в потной ладони, и смотрел в темноту за лобовым стеклом. Его назвали по имени. Детским, сокращённым именем, которое не слышал почти никто со времён «Красной кирпички». И этот последний тон… в нём сквозь холодную сталь проглянула тень той старой, саниной манеры — чуть свысока, чуть насмешливо, но без злобы.

Это был он.

Городское кладбище было старым, заброшенным, закрытым для новых захоронений лет двадцать назад. Часовня Святого Николая стояла на отшибе, её каменные стены поросли мхом, крыша местами провалилась. Место соответствовало духу встречи — мёртвое, забытое, полное теней.