- -
- 100%
- +
– А разве ты не сделала то же самое? – начал возражать Ян, но она жестом остановила его, почти поднеся ладонь к груди, но не прикоснувшись к ней.
– Ты можешь погулять где-нибудь? – спросила Зденка.
– Ты смеёшься, что ли? – опешил Ян. – То есть ты предлагаешь мне после рабочей недели уйти из собственной квартиры, чтобы я не мешал тебе ублажать этих двух клоунов?
– Это что ещё за глагол? Выбирай слова! – зашипела Зденка. – Ты что, не можешь сделать одолжение своей жене?
– А моя жена не может сделать одолжение своему мужу? – завёлся Ян.
– Ты ведь печатаешь статьи дома – и я тебе никогда не мешаю!
– Не припомню, чтобы я выгонял тебя из дома, когда работаю.
– Я не выгоняю тебя…
– Выгоняешь! – сквозь зубы упрямо произнёс Ян.
– Знаешь что!.. – Зденка прожгла мужа взглядом, сжала кулачки, но, не договорив, развернулась и ушла обратно к гостям.
Ян постоял, посмотрел в окно, послушал, как услужливо щебечет за стеной жена. Ему захотелось войти к ним, обругать этих деятелей культуры последними словами и, хлопнув дверью так, чтобы в ней брызнули стёкла, уйти куда глаза глядят. Но в итоге он сделал только последнее.
На площадке для уличного хоккея, которая находилась через дорогу от дома, было пусто. Кому охота гонять мяч клюшкой в такую жару? Пусть даже к вечеру стало чуть-чуть прохладнее. Ян пошёл дальше, не имея в голове маршрута. Можно было бы вызвонить кого-нибудь из старых друзей, посидеть в пивной. Но ни пить, ни есть не хотелось, разговаривать о каких-то обыкновенных житейских делах – тоже. Хотелось стоять на балконе в обнимку, смотреть с десятого этажа на остывающий после зноя июньский Кладно. Позволить себе роскошь не думать ни о ком и ни о чём, кроме друг друга.
Музыка всегда немного спасала – как парален от зубной боли. К сожалению, таблеток от боли душевной пока не придумали ни в Чехии, ни где-либо ещё. Вот и приходилось тащить её с собой в сторону крочеглавских многоэтажек-близнецов и слушать Михала Давида.
Это близко.
Но как мне это сделать?
Это близко.
Кто может дать мне совет?
Это близко.
Я ищу что-то, что будет только моим12[12].
Идя в тени деревьев по улице Доктора Фоустки, Ян думал о счастливых людях. Много ли их встречал он в своей жизни? Ему в силу профессии с кем только не доводилось пересекаться за эти девять лет – от Карела Готта и Яромира Ягра до группы бабушек, которые устроили в Кладно кружок престарелых поклонниц кей-попа. Он разговаривал с подпольщиком, заставшим покушение на Гейдриха13[13], и наблюдал за судом над маньяком Виргулаком, убийцей пражских таксистов14[14]. Герои и подлецы, сияющие звёзды и незаметные люди – кто из них мог сказать, что счастлив по-настоящему? Некоторые говорили. Но ведь это как в мотивационных книжках: самопровозглашённые психологи под мягкими глянцевыми обложками учат не как стать счастливыми, а как убедить себя в том, что ты счастлив.
Свернув на Американскую и проходя между «Лидлом» и «Макдоналдсом», Ян решил вспомнить, в какой точке их со Зденкой совместной жизни всё стало идти не так. Вот знакомство в замке, первый телефонный разговор, первая встреча в редакции… Поначалу всё было хорошо. Свадьба, медовая неделя на Адриатике… А вот потом, когда праздник закончился, начались несовпадения. Он наслаждался обычной домашней жизнью – она сходила с ума в четырёх стенах. Он хотел проводить время со Зденкой – она тянулась к своим богемным личностям, среди которых, впрочем, не было ни одного Альфонса Мухи или Антонина Славичека15[15]. Он стремился к уютному постоянству – она с тем же постоянством что-то переставляла, передвигала, выбрасывала. Он хотел, чтобы его любили, – она позволяла ему любить её. В какой-то момент он смирился с этим положением вещей. Тогда всё и покатилось под откос.
…Танковна16[16] «Байкал» на Голландской улице ещё работала, из её нутра доносились песни, исполняемые пятничными нестройными голосами, но заходить желания не было. Вместо этого он свернул на утопающую в зелени Унгоштьскую, с неё – на Армянскую. Череду современных многоэтажек вскоре сменила прохладная лесополоса, а за ней снова возник микрорайон – самый новый в Кладно.
Через десять минут Ян стоял у бордюра дворовой парковки, а перед ним простирался долгий зелёный пустырь, истыканный гигантскими циркулями высоковольтных опор. Здесь пока заканчивался город. Ян видел план застройки на одном из совещаний: скоро на этом пустыре появятся новые дома; придёт день – и Кладно сомкнётся с Нетржебами, которые виднелись вдалеке за рощицей. Он уже знает, каким будет город, видит его очертания. Но он ничего не знает о том, что будет с ним самим.
Слово «развод» всё чаще возникало в мыслях Яна, но он не мог предположить, как это воспримет Зденка. Да, она расставляла флажки и диктовала условия, но иногда казалась совсем беспомощной в быту, и в эти моменты сердце Яна схватывало такой пронзительной жалостью, что хотелось взять её на руки, как капризного, но родного ребёнка. Потом этот ребёнок вновь принимался давить, добиваться своего слезами и криками, и Яну опять начинало казаться: заведи он разговор о разводе – и Зденка с радостью убежит от него чуть ли не вприпрыжку.
Обойдя почти весь город, без четверти девять Ян вошёл в лифт, который второй раз за вечер привёз его к дверям квартиры. Он открыл дверь. Дома было темно и пусто. На кухонном столе стояла немытая посуда с остатками еды.
Ян опустился на диван. Вместе с усталостью на него навалилось отупение, а мысли, ещё недавно стройные, слиплись в комок. Он просто сидел, не включая свет, и смотрел в противоположную стену, на которой висела какая-то абстрактная картина с геометрическими фигурами. Из этого состояния Яна вывело сообщение в мессенджере. Он потянулся к телефону.
«Мы с Карлом и Романом уехали в Прагу. Жду тебя завтра в Дейвицах в девять. Ты ведь помнишь, что мы едем за люстрой?»
«Я не приеду», – напишет он Зденке после полуночи. Она ничего не ответит, и через пятнадцать минут он удалит сообщение.
Девятичасовой поезд из Кладно идёт до станции Прага-Дейвицы 34 минуты. Ян не очень любил ездить в столицу по железной дороге – автобусная остановка в Ситне располагалась рядом с домом, а до вокзала ещё нужно было добираться. Но автобусы завершали маршрут на краю столицы, в Зличине, а поезда ставили точку на краю живописных Градчан, которые так нравились Зденке. Поэтому с ней они всегда ездили в Прагу на поезде.
Яну досталось неудобное место: все полчаса пути ему в лицо светило постепенно раскаляющееся солнце. Тёмные очки он забыл дома, поэтому приходилось закрывать глаза, но тогда сквозь багровый мрак снова наплывали мысли – и Ян, чтобы хоть чем-то отвлечься, опять смотрел на пейзажи пражских окрестностей с выкрученной на максимум яркостью. Вчерашняя обида переполняла душу. К тому, что Зденка предпочитает ему кого попало из своих художников и коллекционеров, он уже привык. К тому, что любое чужое мнение оказывается ценнее, чем его, – тоже: даже если в итоге выясняется, что именно Ян был прав. Но вчера, кажется, был перейдён Рубикон. Ни ревности, ни желания упрекать или тем более мстить не было. Было желание больше никогда не видеть Зденку. Пусть себе живёт по своему блуждающему графику, пусть восхищается пафосными бездарностями из Хемница и Зальцбурга, пусть организует выставки, которые посещают только ленивые мухи, пусть на общественных началах исполняет роль импресарио никому не известных холстомарателей. Только без него. Хотя что изменится? Она и так без него – и прекрасно себя чувствует. Зачем же тогда он едет в Прагу…
– Ну что, успокоился? – сказала Зденка вместо приветствия, когда он приблизился к ней на платформе.
– Пойдём, – ответил он и последовал за плывущим сквозь вокзальную толпу коралловым платьем.
– Нам на Прачскую улицу, – проговорила Зденка на ходу. – Там продают прекрасную голландскую фурнитуру и дизайнерские лампы! Сейчас доедем на метро до «Скалки», а там возьмём такси.
– А поближе ничего не было? – недовольно пробормотал Ян.
– Я даже не хочу с тобой спорить, – вздохнула она. – Каждый раз одно и то же. Знаешь, если бы ты хоть раз прислушался ко мне и мы всё-таки купили машину…
– Хватит! – оборвал жену Ян. – Если бы мы купили машину, ты бы всё равно нашла чем во мне быть недовольной. Даже если бы я стал знаменитым художником и выставлял свою мазню в Национальной галерее, ты всё равно считала бы, что какой-нибудь там усач из Австрии рисует лучше меня.
– А ты сначала купи машину! И художником стань – а потом посмотрим, – усмехнулась Зденка. – Только ведь не купишь и не станешь. Всё это разговоры, Ян. Только разговоры.
– Как прошёл вчерашний вечер? – нервно спросил он.
– Изумительно. Доктор Кольбе на своём «Мерседесе» отвёз нас в прекрасный ресторан у Карлова моста. Ужинали, разговаривали об искусстве. Потом Карл с Романом уехали в гостиницу, а меня подвезли до Виноград. В кои-то веки встретились с Каткой, моей университетской подружкой. Она тоже искусствовед, критик. У неё и переночевала. Но представляю, что ты там надумал…
– Ты не могла позвонить мне? – упрекнул Ян.
– Ты же ушёл из дома, – легко парировала Зденка. – Мало ли какие у тебя появились дела.
– Я ушёл? – изумился Ян. – Разве это не ты меня попросила скрыться из моей же квартиры ради твоих художников?
– Но ты сам принял это решение. А мог махнуть рукой на мою просьбу и присоединиться к нам, – сказала она, спускаясь в подземку. – Поговорить, обсудить что-нибудь. Не шутить по-идиотски. Не быть таким обиженным.
– Ладно, хватит, – оборвал Ян и замолчал. Зденка пожала плечами и тоже затихла, заговорив снова только в магазине на Прачской. Она что-то выясняла у продавца, ассистент то и дело приносил коробки, извлекал причудливые люстры, запаковывал обратно, уносил, после появлялся с новой моделью…
Ян чувствовал себя будто в детстве, когда ходил с матерью в универмаг в родном Пршибраме. Там пахло картоном, кожаной обувью и пыльной скукой, и он слонялся вдоль прилавков с ботинками или эмалированными кастрюлями, пока пани Дагмара Планичкова не обнаруживала отсутствие сына и не притаскивала его обратно, продолжая бесконечные выборы и примерки.
– Ян! – вдруг услышал он голос Зденки и поспешил выбраться из уголка, где вычурные диваны соседствовали с аристократическими стульями.
– Что случилось?
– Как-то здесь всё тускло. Поедем в другое место, – произнесла она и, сделав пару шагов к выходу, решительно толкнула дверь.
На улице припекало не меньше вчерашнего, и Ян снова пожалел, что забыл про солнцезащитные очки.
– Куда теперь? – поинтересовался он.
– Теперь в Дольние Бржежаны, – ответила Зденка, копаясь в телефоне.
– Где это? – удивился Ян.
– Это недалеко, где-то южнее Праги. Сейчас я вызову такси…
– Ты полагаешь, что в деревне найдётся то, чего не нашлось в городе?
– Запросто! – улыбнулась Зденка, не отрывая глаз от экрана телефона.
Яну всегда нравилось, как она улыбается: белые зубы, солнечные морщинки у глаз. Но теперь он чувствовал, что эта улыбка не имеет к нему никакого отношения и просто существует в параллельной плоскости.
Салон интерьера и света располагался в современном трёхэтажном здании на центральной площади Дольних Бржежан. Площадь была выложена бежевой плиткой и окружена современными домами с большими балконами в бахроме цветочных горшков – такими строгими и правильными, что они скорее напоминали новый квартал Кладно, чем деревню под Прагой. От такси до салона пришлось идти по нагревшейся плитке под палящим солнцем. Воздух дрожал, и казалось, что он пахнет разогретым деревом и пылью. Дело неуклонно шло к полудню.
Что здешний ассортимент Зденке не понравится, Ян понял сразу – и по выражению её лица, и по тому, что светильники были слишком уж минималистичными. Несколько люстр ему пришлись по душе, но он не хотел ничего советовать – и не только потому, что его опять бы упрекнули, что он ничего не соображает. Ян ходил за Зденкой, смотрел на неё и понимал, что это уже чужой человек – и ничего с этим не поделать.
В Дольних Бржежанах ничего подходящего снова не нашлось. В такси, которое вернуло Яна и Зденку в Прагу и отправилось в Стодулки, на другой край столицы, они молчали – каждый уткнулся в телефон. «Интересно, о чём она думает?» – задавал себе вопрос Ян и понимал: точно не о нём. Её не волновало то, что с ним происходит. Его сомнения, его переживания, его тоска, которой уже не находилось выхода.
В трёхэтажном магазине «Эгло» на Пльзеньской сквозь затемнённые стёкла, в которых отражались пылающие на солнце коттеджи с противоположной стороны улицы, светили десятки ламп, люстр, торшеров. Но, самое главное, внутри было прохладно, хотя ощущение, что и тут Зденку ничего не заинтересует, повергало в уныние. Субботний день понемногу таял, как эскимо, норовящее соскочить с деревянной палочки, плюхнуться на тротуар и оставить только разочарование. Однако остроносая продавщица с тонкими, как карандашный след, бровями, кажется, нащупала подход к Зденке, апеллируя к её чувству прекрасного, обсуждая сочетаемость цветов и фактур. В какой-то момент Ян даже заслушался их диалогом. Зденка филигранно пользовалась своим – надо отдать должное – незаурядным умом, но и менеджер ей не уступала.
Через полчаса они остановились на двух люстрах. Одна состояла из шести лиловых плафонов, подвешенных на тросиках разной длины, а вторая напоминала абстрактную картину, свёрнутую в форме цветка физалиса. Зденка не стала спрашивать мнения Яна и выбрала второй вариант, который обошёлся в солидные шесть тысяч крон.
Когда, обливаясь потом, Ян втащил коробку в подъезд их дома на Бенешовской, было почти три часа дня. Половина выходного безнадёжно сгорела в поисках, которые он по-прежнему считал бессмысленными, но старался не провоцировать очередной конфликт.
– Интересно, есть шанс найти электрика в субботу? – спросила Зденка, наконец повесив коралловое платье в шкаф.
Ян устало посмотрел на жену и вытер пот. Неужели всё это ещё не закончилось и никак нельзя подождать понедельника?
– Тебе хочется повесить люстру прямо сейчас? – спросил Ян, почти не надеясь на ответ, который ему бы хотелось услышать.
– Нет, давай поставим коробку в прихожей – и пусть стоит, – ядовито возразила Зденка.
Ян пожал плечами и набрал номер Воженилека – старого знакомого, знатока всего электрического. Воженилек не отвечал: видимо, в такую жару уехал в свою деревню на берегу Бероунки – там уж точно прохладнее, чем в раскалённом Кладно.
– Ну вот, теперь у тебя есть легальная причина этим не заниматься, – недовольно проговорила Зденка, узнав, что дозвониться не удалось.
Ян со злобой посмотрел на жену, распахнувшую дверь холодильника, и пошёл на лоджию за стремянкой.
– Ты что, рехнулся? Ты же ничего не понимаешь в электрике! – воскликнула она, на секунду возникнув в дверном проёме.
– Может быть, доктор Кольбе понимает? Или этот, с усиками? Набери его, пусть приедет. Бензин и услуги, так и быть, оплачу, – с неприязнью произнёс Ян, распаковывая коробку.
Из кухни раздались издевательские аплодисменты.
– Браво! – прокричала Зденка.
Ян развернул хрустящую бумагу и уложил новую люстру на диван, затем вышел на лестничную клетку и отключил электричество. После этого он вскарабкался на стремянку и стал снимать старую люстру. Её матовые рыже-кофейные плафоны жалобно звякнули напоследок.
– Зденка, мне бы очень потребовалась твоя помощь, – попросил Ян, вновь поднявшись на стремянку.
Зденка снова появилась в дверях. Она скептически оглядела Яна на лестнице и торчавшие из потолка пыльные провода.
– Какая?
– Подержи мне люстру, пожалуйста.
– И как ты это представляешь? – сварливо спросила она.
– Очень просто, – из последних сил терпеливо ответил Ян. – Поднимешься, станешь позади меня и придержишь. На несколько минут.
– Позови лучше кого-нибудь из соседей, – заявила Зденка. – И вообще я бы не рисковала на твоём месте. Разве ты электрик? Найди кого-нибудь, кто в этом разбирается.
– Послушай, Зденка… С твоей точки зрения, я хоть в чём-то вообще разбираюсь?
– Ой, ну начинается… – махнула рукой Зденка и снова ушла на кухню.
Ян застыл на стремянке с плоскогубцами в руках. Зачем он это делает? Кому это нужно? Что будет освещать эта люстра, какое такое семейное счастье, какой домашний уют? Ян спустился с лестницы, положил плоскогубцы на диван и прошёл на кухню. Зденка оторвалась от телефона и посмотрела на Яна.
– Послушай, – произнёс он, глядя жене в глаза. – Давай разойдёмся. Зачем мы мучаем друг друга?
7
Поезд из Братиславы дёрнулся, и синяя табличка с белой надписью «Колин» стала медленно уплывать назад. Шесть с половиной часов дороги позади, и теперь без остановок – через сорок минут Ивета сойдёт на платформу главного вокзала Праги.
Почти два месяца в Дунайской Стреде у родителей, несмотря на все переживания, подействовали на неё умиротворяюще. Правда, мама сразу заподозрила неладное: слишком уж грустной была Ивета, да и от вопросов про Мирослава уворачивалась чересчур тщательно. Словом, уже на третий день вынужденных словацких каникул она сдалась и выложила всё. Порывистый Дьёрдь Кошут сразу начал собираться в Кладно, чтобы потолковать с зятем. Марцела Кошутова помнила, как по молодости её муж, борясь за справедливость, попадал в милицию, и вместе с дочерью кое-как удержала его от этого шага.
Мирослав впервые позвонил через две недели после того, как Ивета ушла из дома. Она не взяла трубку. Через два дня он позвонил снова. Писал сообщения, которые она не читала – специально отключила уведомления. Ивета бродила по уютным улочкам маленького словацкого городка, смотрела, как за заборами в садах зреют яблоки и старательно не думала ни о чём.
В конце июля отец предложил ей остаться в Дунайской Стреде насовсем.
– А чего такого-то? – проговорил он, когда Ивета удивлённо округлила глаза. – Что у нас, школ нету, что ли? Или, хочешь, можешь специалистом в центр занятости. Там знаешь кто работает? Каталина, жена моего кореша, Чанада Боднара. Устроит за милую душу, когда узнает, чья ты дочь…
– О, Чанад! Тоже мне помощник! – воскликнула Марцела, тряхнув беспокойными соломенными кудрями. – Этот помогает только палинку17[17] уничтожать. Ивушка разве для того училась, чтобы работать кадровичкой? Квартира в Кладно, там Прага под боком – а она будет сидеть в нашем захолустье?
Ивета, наблюдая за знакомыми с детства беззлобными перебранками родителей, чувствовала себя школьницей на летних каникулах, на минуту забывая о том горе, от которого иногда перехватывало дыхание, сдавливало виски и хотелось плакать.
К счастью, Мирославу хватало ума не терроризировать её – он набирал ей, писал, но, видя, что ответа на звонки нет, а сообщения не прочитаны, снова брал паузу на пару дней. Кроме него, Ивете звонила только Вацликова. Она осторожно прощупывала состояние подруги и делилась новостями из Кладно. От Алжбеты Ивета узнала, что молодая учительница математики Власакова уволилась из школы, Мациухова готовится к новому учебному году на хорватском пляже, а каменщик Кубиш так и не выходил на связь.
«Это что же получается, Мирек действительно расстался с этой Эвой?» – Ивушка, положив трубку, осторожно пробовала пальцем опасный кипяток надежды.
«Ну почему же расстался? Если не выходит в Розделове, то, вполне возможно, прекрасно живёт со своей белобрысой кошечкой в твоей квартире», – возражала взрослая Ивета.
«Перестань! Так сделать он не посмеет. Похоже, у них правда всё закончилось и он не соврал…» – думала Ивушка.
Август перевалил через середину и покатился к осени. Скоро нужно было уезжать домой. Как-то чуть за полночь, когда Ивета уже засыпала в уютной дальней комнатке родительского дома, к ней тихо вошла мать.
– Ивушка, ты спишь? – шёпотом спросила она.
– Нет, мамочка, не сплю, – едва слышно отозвалась Ивета.
Марцела притворила дверь. В комнате стало совсем темно. Она присела на кровать в ногах у дочери.
– Я решила поговорить с тобой. Днём неудобно – то отец всегда рядом, то ты где-то гуляешь… До сентября осталось две недели. Что ты думаешь делать?
Ивета ответила не сразу.
– Наверное, нужно возвращаться в Кладно, – сказала она через несколько секунд.
– Мирослав не выходил на связь?
– Выходил.
– Что он говорит?
– Не знаю. Я ни разу не брала трубку. И не читала, что он пишет.
Теперь замолчала Марцела.
– Ты думаешь развестись? – всё же спросила она.
– Я не знаю, мамочка. Совсем не знаю. Мне звонила Алжбета. Она говорит, что тот коллега ни разу не сообщал ей, чтобы Мирек выходил в районе, где живёт эта его Эва… Хотя они договаривались, что сразу позвонит, как только это произойдёт.
Марцела снова замолчала.
– Послушай, Ивушка… Не бывает людей, которые не ошибаются. С мужчинами это происходит особенно часто – почти у каждого есть какая-нибудь история на стороне, уж я-то знаю…
– Подожди, ты что хочешь сказать… И наш папа тоже?
– Нет-нет. Я, конечно, по молодости выдумывала поводы для ревности, такое случалось. Но не подтверждалось никогда. Так вот, я к чему… Ивушка, может быть, ты дашь Мирославу шанс исправиться?
Марцела повторила то, о чём Ивета думала последние дни, но боялась принять решение.
– Я не знаю, мамочка, – ответила она. – Я подумаю ещё немного.
– Подумай, – сказала Марцела и, как в детстве, поправила ей одеяло. – Только отцу ничего не говори. Сладких снов.
Она поднялась с кровати и ушла так же тихо, как пришла, оставив дверь приоткрытой. А Ивета ещё долго ворочалась, переворачивала подушку холодной стороной, вспоминала, улыбалась, хмурилась…
Наутро она наконец прочитала сообщения Мирослава в мессенджере. Он просил простить. Писал, что любит только её, что она самая красивая и заботливая. Каялся, что не уделял ей времени, что причинил ей боль.
Вечером Ивета, устав читать книжку, пошла в магазин. На полпути в её сумочке зазвонил телефон. Она знала, что это Мирослав, и не ошиблась. Ивета остановилась у бетонной тумбы, обклеенной афишами и объявлениями, и, помедлив пару секунд, приняла звонок.
– Иветка! – раздалось в трубке. У неё перехватило дыхание. – Где ты, Иветка?
– Я на улице, иду в магазин, – стараясь, чтобы голос звучал спокойно, ответила она.
– Ты в Кладно?
– Нет. Я не в Кладно.
– А где?
– Да какая разница, где я. Я далеко.
– А я на стройке… Мы сейчас работаем в Либушине.
– Хорошо, – ответила Ивета.
– Я видел, что ты прочитала мои сообщения…
– Прочитала.
– Прости меня, Иветка. Прости меня. Я допустил огромную ошибку. Мы разорвали все отношения с ней в тот же день. Поверь, пожалуйста.
– Знаешь, Мирек… – Ивета машинально приглаживала отклеившуюся афишу. – Я ведь не лампочка. Нажал кнопку – она включилась, ещё раз нажал – выключилась. Я живой человек. И мне по-прежнему больно.
– Я понимаю. Я много думал. Вспоминал, как нам было хорошо…
– Я тоже вспоминала. Нам и правда было хорошо. А потом тебе стало хорошо с другими. Сначала с приятелями в пивной, потом с твоей этой кошечкой…
– Иветка, ну зачем…
– Да, Мирек, действительно – зачем? – прокричала она, напугав шаркавшую мимо бабушку. – Вспомни наши последние месяцы. Вспомни – часто ли ты разговаривал со мной? Часто ли говорил мне то, что говоришь сейчас?
– Я и об этом думал. Я правда был невнимателен к тебе. Но я изменился, Иветка. Честно. Прости меня. Прости, пожалуйста.
Ивета молчала.
– Иветка, а в каком ты городе? У родителей в Стреде?
– Послезавтра я уезжаю в Кладно.
– Воскресенье… Хочешь, я встречу тебя в Праге?
– Ну… Если есть желание, можешь встретить, – Ивета постаралась ответить как можно безразличнее.
– Иветка!.. Я наберу тебе в воскресенье утром! До встречи!
– Пока, Мирек.
Держа в руке телефон, Ивета прислонилась спиной к холодной тумбе, закрыла глаза и улыбнулась.