Самая большая радость для мужчин

Глава 1 Вариант Ч

Коробкин не чувствовал своих ног, не чувствовал, что руки его скользят в грязной жиже.

Сквозь полуприкрытые веки он увидел яркий свет автомобильных фар. Хлопнули дверцы.

- Смотри! Живой еще, сволочь!

- Что будем делать? Перо в бок, мясо в реку?

- Не знаю, надо хозяину доложить. Мы свое сделали. Понял?

- Может, оттащить падаль подальше?

- Брось! Подохнет щелкопер и так.

- А если нет? Шевелиться, падла! Может, прикончим, а?

- Оставь! До утра сам концы отдаст. Улики нам ни к чему, понял? А так - несчастный случай, пока все чисто. Понял?

- А если хозяин спросит?

- Мы свое дело сделали, понял?!

Опять шум машины. Похоже, они уехали.

Щелкопер же погрузился во мрак и холод. Неужели за ним сейчас придет Танат - с мечом в руках, в черном плаще, с громадными черными крыльями -, и заберет Коробкина в царство Аида?

****

-Минимальное давление не определяется. Максимальное падает.

- Мягкие жемы.

- Пульс пропал.

- Адреналин в сердце. Полиглюкин в сердце. Быстро!

- Давление нормальное. Можно продолжить.

- Зажимы… Шарики… Ранорасширитель…Зажимы!

***

Не было света. И не было тьмы. И был голос…

- Скажи, ты забираешь меня к себе?

- Ты во власти времени. Твое время грядет. Мойра Клото прядет твою жизненную нить.

- Значит у меня есть время. А почему не будет наказано зло?

-Наказание есть зло. В тебе говорит сейчас зло. Ты не можешь судить.

- Что-то философское. Но зло не победить добром.

- Не убивай добычи, когда ты в храме; а кто убьет умышленно, то воздаяние – скота столько же, сколько он убил.

- Все это слова, слова, слова! Болтовня!

Он ждал смерти. И жаждал познать истину, обрести правду и покой.

- Кто может установить правоту охотника и его дичи? Кто рассудит?

- Вы – люди. Самые справедливые из вас. Каждый судья вкушает вред и пользу своего решения.

- Вот, ты говоришь, вкушает пользу, значит, не свободен в выборе? Чтобы торжествовала справедливость, судья не должен иметь сердце? Голова его должна быть холодной, как лед?

- Не ведаешь, что говоришь. Справедливость заключена в человеческом сердце.

- Это опять слова. Это только слова.

Умирающий вдруг понял – он говорит в пустоту.

- Ты уходишь? Бежишь от меня. От подобия своего?

Ответом было падение. Он неотвратимо и легко скользил в пустоту. И странным было это падение: будто его распирает изнутри и он раздувается. И вот-вот лопнет.

« Вот и все, - подумал он.- Вот и конец… Как глупо все получилось. Глупо жил и глупо умер.»

****

- Подсудимый Нуриев, встаньте!

- Я стою, гражданин Председатель.

- Вы признаете вашу вину?

- Да. – Нуриев склонил голову. – Я признаю свою вину и прошу учесть мое чистосердечное признание, гражданин Председатель.

- Ответьте, обвиняемый Нуриев! Почему вы приказали убить журналиста Коробкина? Неужели вы надеялись остаться безнаказанным?

- Но я не хотел его убивать. Он сам угрожал моей жизни. А я это стерпеть не мог, клянусь мамой.

- Подсудимый Нуриев, у вас обнаружено денег, золота, драгоценных камней и прочих ценностей на сумму…

- Не надо называть сумму - взвизгнул Нуриев и тут же извинился: - Суду известно сколько у меня нашли, я тоже знаю, зачем же это знать остальным, гражданин Председатель?

- Прошу не перебивать!

- Простите, я не хотел.

- Разрешите я проучу наглеца? – из-за спины Председателя вышел грозный тип с единственным глазом во лбу.

- Я больше не буду! – взмолился Нуриев, молитвенно сложив на груди ладони.

- Зачем вам столько денег? – спросил Заседатель. – Ведь вы даже сотую часть не смогли бы потратить из накопленного за оставшуюся жизнь? Где ж вы столько добра награбили, мил человек?

- А разве люди собирают богатство, только для того, чтобы его тратить? – уверенно парировал Нуриев и улыбнулся. – Деньги – это власть над миром! Это полет духа! Это ощущение своего могущества! Это…

- Мы отвлекаемся, обвиняемый Нуриев, - постучал по столу Председатель. - Надеюсь, вы понимаете, что вас ждет суровое наказание?

- Гражданин Председатель, по закону я имею право на адвоката, так?

Председатель переглянулся с Заседателем и сказал:

- Да, имеете. Мы можем назначить вам адвоката.

- Адвоката я хотел бы выбрать сам.

- Хорошо. Судебное заседание по обвинению Нуриеву откладывает ввиду отсутствия адвоката и переносится на…

- Неопределенное время, - хитровато подсказал Нуриев и добавил. - Ведь адвокат должен ознакомиться с делом, а для этого нужно время.

- Разреши, Председатель, я откушу его поганый язык? – снова выступил из-за спины одноглазый.

- Ты это успеешь сделать, - сказал Председатель палачу. –Требования обвиняемого законны…

****

Садыков, оглядевшись направился к черной «Волге», на заднем сиденье коей возлежал Нуриев.

- Ну что? – нетерпеливо спросил Нуриев, когда Садыков сел в машину рядом с водителем и захлопнул дверцу. – Видел его?

- Нет, - ответил Садыков, - Врач не разрешил. Говорит, он в тяжелом состоянии.

- Жить будет?

- Гарантии нет, но…

Садыков съежился под тяжелым взглядом.

- Если он останется жить, - страшным полушепотом сказал Нуриев, - не завидую я вам.

- Но второй умер. Уверены, что и Коробкин до утра откинет копыта.

Нуоиев не ответил. Он сидел, откинув назад голову и прикрыл веки. « Идиоты! С таким простым делом не справились. Убрать настырного журналиста. Болваны! Теперь надо идти на ненужные контакты. Лень этих баранов может дорого обойтись. Нет, хочешь не хочешь, а придется говорить с Яхъяевым. Мужик он понятливый вряд ли ему захочется портить со мной отношения. Надо будет ему пообещать содействие. У них там есть, кажется ,вакансия… Это мысль. Надо поговорить с Яхъяевым…»

- Куда едем, хозяин? – спросил водитель.

- Давай к Яхъяеву, - не открывая глаз, риказал Нуриев. – Яму копали мыши, а отвечать приходиться быкам.

****

Яхъяев лично проводил Нуриева до машины, открыл перед ним дверцу, помог сесть:

- О деле не беспокойтесь, Карим-ака, - говорил он скороговоркой.- Поручу Карабаеву, а он парень толковый и понятливый. Найдет виновных… эээ… нужных… что бы это ему не стоило.

- Это обязательно, - кивнул Нуриев,- Чтобы в Ташкенте не подумали о нас плохо, какой, мол , у них бардак в районе!- Что вы! Что вы, хозяин, - засмеялся Яхъяев. – Только на ваш авторитет надеемся! Недаром в Ташкенте, как только узнают из какого мы района лица меняются, голоса сладким становятся. Старики правильно говорят: у хорошего хозяина и простому работнику хорошо живется.

- Не скромничай. Ты все еще в прежнем чине?

- Так получается, хозяин!

- Почему молчал? Я поговорю с кем надо. Готовь стол, скоро обмоем твою новую должность.

- Спасибо вам, Карим-ака! – Яхъяев подобострастно согнулся и замер в почтительном поклоне.

Яхъяев хорошо помнил судьбу своего старшего брата. Не дай Бог испытать гнев Нуриева.

Когда старшего брата назначили районным прокурором, то он получил анонимный пакет с разоблачающими материалами на Нуриева. Тут же открыл дело. Стал копать.

А дальше… Через три дня прокурора отстранили от дела, а через неделю сняли с работы: за грубость, за близорукость, за неуважение к ответственному работнику, компрометацию руководящих кадров, за… ну и т д и т п.

Каких только ярлыков не приклеили к опальному прокурору. И никто не смог ему помочь. Собственно никто и не пытался.

Брат теперь работал в другой области, в адвокатской конторе. Он как-то быстро опустился. Его , точно гранат, выжали и отбросили в сторону. Он сразу облысел, стал попивать, за собой не следит, жена ушла от него, оставив ему сына, который относился к отцу как к неудачнику, почти не бывал дома, бросил школу после восьмого класса и работал в шашлычной.

Судьба старшего брата поразила младшего.

Старший окончил школу с золотой медалью, и в университете ему прочили яркую научную карьеру, но он отказался от аспирантуры и избрал практическую должность. После распределения он попал в республиканскую прокуратуру, а потом, через два года получил назначение прокурором района. Все понимали, что район – это для него трамплин для дальнейшего разгона. И вдруг… крах.

Младший брат Закир Яхъяев сделал вывод и стал верный слугой Карим-ака.

****

- Разрешите! Вызывали?

- Входи, Карабаев, - кивнул Яхъяев. С минуту он смотрел на следователя , словно никак не мог вспомнить, зачем он его вызывал. – Все правильно, таков закон жизни.

- О чем вы, уважаемый Закирджан – ака? – не понял Карабаев.

- Осторожны мы должны быть в своей работе, - сказал Яхъяев, подвигая к следователю тонкую папку. – Наша работа – то же самое, что и работа минеров. Либо ты подорвешься, либо тебя подорвут. – Видя, однако, что Карабаев не понимает, кивнул на папку. – Займись этим делом.

Карабаев открыл папку, быстро пробежал глазами рапорт дежурного инспектора ГАИ, протокол допроса некоего Штоффа Ефима Иоахимовича, который привез потерпевшего Коробкина в больницу.

Наконец, он поднял вопросительный взгляд на своего многоуважаемого начальника:

- Будут какие-нибудь указания?

- Какие могут быть указания! – развел тот руками и улыбнулся.

Ему нравился Карабаев. Молодой, исполнительный, без всяких столичных выкрутасов, хотя, он слышал, у молодого следователя есть, как говорится, рука в Главном Управлении и он мог бы остаться в Ташкенте, но почему-то выбрал периферию.

- Разберись как можно быстрее, виновных накажи, если таковых нет, обоснуй все и – в архив. Дел у нас много, сам знаешь.

- Понятно. Разрешите идти?

- Иди! Постой…вот еще что… проверь этого потерпевшего … на алкоголь. Говорят он ехал с какого-то банкета…за рулем.

- Проверю. Можно вопрос?

-Да.

- Простите, а откуда такая информация?

Яхъяев посмотрел на подчиненного удивленно.

- Просто в деле не увидел ни строчки про алкоголь – пояснил Карабаев.

Яхъяев задумался:

- Он же вроде возвращался из объединения Нуриева и там был какой-то банкет. Вроде бы…

-Я все понял…

- Вот-вот. Поговори с врачами. Они должны быть провести экспертизу на алкоголь. – Яхъяев помолчал и добавил. – А если они этого не сделали, это уже вина врачей. Сам понимаешь, какая улика…

****

- Товарищ начальник, эээ, товарищ начальник, я уже начинаю жалеть, что поступил как порядочный, что остановился и что подобрал этого Коробкина на дороге! Права была моя жена, сто раз права, - продолжал бормотать Штофф – проезжай мимо, говорила она, затаскают потом по милициям , мучений не оберешься.

- Она так говорила?

- Не совсем так, конечно, - спохватился Штофф, - Честно говоря, она вообще не могла так сказать, потому что мы тоже люди и подобное может случиться со всяким. И с вами тоже, не дай бог…Но…любой человек знает и старается обойти стороной подобный инцидент, чтобы, так сказать, не попасть в свидетели…

- Перейдем к делу, Ефим Иоахимович, - вновь склонился над протоколом Карабаев. - Я правильно назвал ваше имя?

- На удивление правильно! И поверьте, даже там, где я работаю уже несколько лет, а у вас записано, где я работаю – заместителем директора научно-исследовательского института с очень длинным названием «Узгипронииздрав», работа очень хлопотливая – тому квартира, тому телефон, тому еще что-то, а где и как доставать – никого не волнует. Вынь и положь.

- Заместитель директора? – во взгляде Карабаева вспыхнул огонек.

- Все правильно, заместитель директора по хозяйственной части. Так вот, даже там мало кто правильно произносит мое имя, а вы сразу и без ошибки.

- Работа такая.

- И память тоже.

- Когда вы подобрали потерпевших…

- Одного потерпевшего, - поправил следователя Штофф. – Второй был уже…как бы это выразиться… Он уже не дышал.

- Вы это точно установили?

- У меня жена с почти двадцатилетним стажем медицинской сестры.

- Понятно. Вы когда остановились…вспомните хорошо, не заметили вы какую-нибудь машину? Может, шум слышали?

- Какой там шум, ночь глубокая была. И дождь такой, что хороший хозяин собаку не выгонит, но то что люди…

****

Баларгимов сказал Коробкину:

- Как бы к ночи дождя не было…Ты чего хмуришься, Слава?

Он взглянул на задумавшегося Коробкина, на секунду отвлекся от дороги и тут же машину сильно тряхнуло на проселочной дороге.

Коробкина бросало в сторону, как куль с картошкой в кузове грузовика.

- Каждый год ремонтируют дороги, тратят сотни тысяч а толку никакого , - ворчал Баларгимов, пытаясь лсторожно вести машину по ухабам. – Сначала дождь, потом снег, мороз, а весной снова ремонтируй дорогу, трать народные средства. Неужели нельзя придумать какой-нибудь раствор, покрытие специальное, ведь сколько средств можно было сэкономить!

- Придумали уже. В ФРГ. Только очень дорого обходиться. Специальный состав из битума, стекла и еще каких-то добавок.

- В ФРГ… А чем мы хуже?

Коробкин молчал, думая о своем.

Баларгимов гаркнул:

- Опять думаешь? Ты уже выиграл бой, а Нуриева очень трудно прижать! Что там трудно, невозможно! Он любого купит и продаст!

- Брось! – поморщился Коробкин.

- Что брось? Тебе самому не сладко в жизни было. Сорок лет уже тебе, писателем стал, книги пишешь, а все как неопытный ребенок рассуждаешь.

- По твоему человек –сволочь и его может купить и продать любой?

- Да. Потому что это Нуриев. Его не только в районе, но и в республике бояться.

- А я не боюсь.

- Романтик. А я реалист и не верю, что у тебя выйдет что-нибудь с Нуриевым.

- Поживем-увидим.

- Вспомни его лицо, когда ты сказал ему о своем отъезде, он же смеялся над тобой.

- Каждой дело имеет конец, а твой Нуриев…

Яркий, точно вспышка магния, ослепляющий свет ударил по глазам.

- Черт! – закричал Баларгимов, инстинктивно выворачивая руль вправо.

- Что это? – и в этот момент страшный удар выбросил Коробкина из машины.

В угасающем сознание Коробкин различал очертание машины, в десятке метров от себя. И тут же, будто небо раскололось и обрушилось на него.

« Конец !» - успел подумать, и темнота окутала его.

****

… Его ждала другая судьба!

Прошло много времени с того момента, когда Будда Шакьямуни, он же Сиддхартха Гаутама – великий отшельник и мудрец – погрузившись в нирвану, предсказал народам земли тяжелые страдания и лишения, которые претерпит человек в своем поиске истины и всеобщего блага.

Прошла еще не одна сотня лет, расцветали и приходили в упадок империи, рождались и умирали государи, наводящие ужас на целые народы.

В один из солнечных дней, за три года до рождения Темучина, вышел к людям сакьяский Гунга Нинбо- лама, вышел к людям и сказал:

- Кажется, не знают еще народы, что по повелению Великого Неба родится человек и станет он Великим Каганом, и будет он властвовать над народами.

И еще хотел сказать он, что время это будет страшное для всех живых людей и живые будут завидовать мертвым.

Хотел сказать, но не сказал…

****

Призвал к себе сына Есугэй- багатур.

- Приснился мне сон, Темучин. Черный ворон сел на крышу нашей юрты. Плохая это примета. Поэтому решил я найти тебе жену, чтобы ты породнился с могучим родом.

Молча выслушал отца Темучин. Ответил сдержанно:

- Ты решил, значит, так и будет.

И поехали они к хонгхиратам – прекраснощекие девушки этого рода славились у монголов красотой и верностью.

Хорошо встретили хонгхираты Есугей – багатура. Каждый хотел породниться с именитым гостем, приглашал в свою юрту. Но тут выступил вперед предводитель Дай Сэцэн. Понравился ему Темучин, в глазах мальчика он увидел огонь неукротимый.

- Сват Есугэй, - сказал он и взял его коня под уздцы. – Снился мне сон этой ночью: прилетел ко мне бурый сокол, и держал он солнце и луну. И опустился он на мою руку. И вот теперь и увидел в твоем сыне того сокола, и в душе моей стало светло. Войди в мою юрту, посмотри на мою дочь.

И Темучин увидел дочь, и в ее глазах пылал огонь, и отражался он на белом лице ее.

- Как тебя зовут? – спросил ее сын Есугэя- багатура.

- Бортэ. Отец мой бесстрашный предводитель Дай Сэцэн.

- Ты мне понравилась. И скоро станешь моей женой.

Засмеялась Бортэ:

- Ты слишком мал. Мой отец никогда не отдаст меня за тебя.

Промолчал Темучин,нахмурился и крепко сжав ее руки, втащил в юрту.

Дэй Сэцэн и Есугэй – багатур внимательно смотрели на них.

- Вот моя жена, - сказал Темучин и посмотрел на отца, ожидая решение.

- Пусть будет мой сын тебе зятем, - сказал Есугэй- багатур Дай Сэцэну.

И положил перед отцом невесты подарки, которые приготовил на такой случай: золотые украшения работы китайских мастеров, венок из тончайших серебряных нитей, браслеты в виде змей, кусающих себя за хвост.

- Если отдать, когда много просили, то себя уважишь, - сказал Дай Сэцэн. – Если отдать, когда мало просили, то себя унизить. Девушка предназначена мужчине. Нет такого закона, чтобы состарилась она у родной двери. Отдам я свою дочь.

И он обнял Темучин за плечи одной рукой, другой рукой обнял свою дочь Бортэ, которая стыдливо опустила глаза.

- Оставь сына твоего у меня в зятьях и поезжай!

Так они порешили и стали сватами.

Уехал Есугэй-багатур по срочным делам, а на обратном пути, когда он возвращался справить свадьбу сына и Бортэ, враги отравили его, подмешав ему яд в кумыс.

****

Где-то рядом, на кухне наверное, капли воды ударялись о дно раковины через равные промежутки времени, точно кто-то вбивал деревянные гвозди в его дремавший мозг.

Нужно встать и прикрутить кран.

Мужские голоса.

- Спит?

- Глаза закрыты.

- Сестра говорила, он в газете работает.

- Тебе говорит что-нибудь фамилия Коробкин?

- Коробкин? Не помню, что-то знакомое…Начальник какой-то?

- Послушай, Бабаев! Ты какие книжки прочитал за свою жизнь, кроме школьной программы?

- Нет, я неграмотный!

- Вячеслав Коробкин, это писатель и журналист.

Писатель? Врешь! Никогда не видел живого писателя. А что он написал?

« Ну, вот, - подумал с тоской Коробкин.- Нашли наверное, в кармане членский билет , командировочное удостоверение…»

Он вспомнил, что в портфеле лежала его книжка «Нить Ариадны», которую он купил в районном магазине. Конечно, по этой книге они и узнали о его профессии.

Прежде чем сознание снова покинуло его, Коробкин успел подумать о Баларгимове. Надо спросить, как он себя чувствует и куда его положили.

Нужно встать. Неужели никто не слышит, что кран плохо прикручен?

Коробкин изо всех сил старался вспомнить, где он находится, что же произошло?

Голова начинала раскалываться от этих монотонных тупых ударов.

Нет, надо все же встать. Резко, как он это обычно делает, когда просыпается по утрам и долго не решается подняться с потели.

А ну-ка, парни!

В ту же секунду тысячи тончайших иголок впились ему в тело и пригвоздили к кровати. Коробкин застонал, попытался открыть глаза.

Свет.

****

Открылась дверь и в палату вошел Тихомиров. Он был опытный хирург, главный врач больницы, на операции к нему приезжали даже из столичных клиник. Его операции послужили практическим материалом не для одной кандидатской диссертацией. Всем было известно, что при желании Тихомиров давно бы мог стать профессором и даже академиком, его не один раз приглашали в столицу возглавить кафедру в институте, но он отказывался. А в круге близких Тихомиров признавался, что по настоящему хирургом его сделала война, когда не было времени для страха, для сомнения. На фронте он оперировал ежедневно столько, сколько сегодня иной хирург делает в месяц. Трудно представить, как человек может выдержать такое напряжение, а он выдержал. И проклятие в свой адрес, когда резал по живому, отнимал изуродованные конечности без всякого наркоза. И ругань, и смерть. И лица умерших будоражили память. Вот вваливается к нему в палату полевого госпиталя лейтенант, в первом же бою ему раздробило обе ноги, но он сам дополз до медсанбата и с надеждой смотрел в глаза доктору. А Тихомиров молчал и отводил глаза. Лейтенант умер. Как и тот солдат, который руками прижимал свои внутренности и что-то говорил, но смерть уже наложила на его лицо свою печать.

За годы войны Тихомиров научился видеть и чувствовать ее присутствие, распознать ее ледяную метку на обреченных больных, и опять, как много лет назад он язык отказывался повиноваться ему, не в силах он произносить казенные слова утешения.

Тихомиров без колебания вступил в изнурительную многочасовую борьбу со Смертью и вернул к жизнь своего пациента, молодого писателя и журналиста. Утром пациент открыл глаза.

Теперь дело за организмом, вступившим в генеральную битву за жизнь.

В палате, кроме Коробкина, была еще два пациента. Голоса этих людей слышал Коробкин в полузабытье.

Один носил гордую фамилию Бабаев, другой - Ложкин.

Бабаев держал дома несколько коров и жеребенка. И однажды, когда он нес ведро с водой, чтобы напоить коров, жеребенок неожиданно лягнул его и попал в пах. Было больно! Очень! Когда Бабаева в тяжелом состоянии привезли в больницу, в операционной выяснили, что у него еще и перитонит – гнойный аппендицит.

У Ложкина была повреждена грудь. Он попал в аварию… во время полета на дельтоплане. Неудачно приземлился.

Тихомиров подошел к Ложкину, проверил гипс на груди:

- Как дела, пилот? Не давит? Не болит?

- Нет. На мне как на кошке…

- Еще полетите?

- А как же?! Ребята уже восстановили мой дельтоплан. Хочу моторчик к дельтоплану приспособить. В «Мотор ревю» читал, что чехи уже приспособили для это цели мопедовский мотор.

- Второй раз не приму, - пошутил Тихомиров.

- А я второй раз не разобьюсь больше!

- А у вас как дела?- повернулся к Коробкину Тихомиров.

- Спасибо, доктор, - едва пробормотал писатель.

- Температура?

- Тридцать семь и четыре, - ответила медсестра.

Тихомиров осмотрел шов на груди.

- Болит?

Коробкин слегка качнул головой.

- Ничего, - успокоил его Тихомиров. – Мне принесли вашу книгу. Во время чтения у меня возникли несколько вопросов.

- Я вас слушаю, доктор.

- Прямо сейчас?

-Давайте, доктор! Чего тянуть?

-Ну что ж…

Доктор задумался, вспоминая прочитанное и собираясь с мыслями.

Заговори медленно:

- Книга ваша написано человеком откровенно неравнодушным, достаточно способным. Вы можете установить точный диагноз болезни, ваша экспрессия заражает. Говорите, разоблачаете опасную болезнь сегодняшнего дня – накопительство, очковтирательство, бюрократизм и взяточничество.

- Почти по Ленину , - раздался голос Ложкина.

- Что вы сказали? Обернулся к Ложкину Тихомиров.

- Все правильно, - сказал Коробкин. – Еще Владимир Ильич говорил, что три врага угрожают Советской Власти: это бюрократизм, комчванство и взяточничество.

- И вы верите в то, что это зло искоренимо?

- Верю .

- Более шестидесяти лет борется с этими негативными явлениями нашей жизни Советская Власть, органы прокуратуры, правопорядка. И, как мне известно, настроены не так , как вы!

- И все же я верю в лучшее, что заложено в человек, - сказал Коробкин. – Иначе быть не должно, и за это лучшее мы обязаны бороться. Если человек богат духовно, если он воспринимает и чувствует красоту, гармонию, оттенки красок, такой человек неподвластен коррозии. За такого человека и стоит ломать копья.

- Вы мне напоминаете славного Дон Кихота, - проговорил доктор. – И, наверное, это очень хорошо, что среди нас есть такие люди, которые обладают чуткой душой и сердцем. Очень хорошо.

Коробкин только улыбнулся в ответ.

- Выздоравливайте!- попрощался главный врач и покинул палату.

- А вы правда писатель?

Бабаев недоверчиво смотрел на Коробкина. Ложкин тоже повернулся вполоборота и поднял голову.

« Какой я писатель! Одна повесть, несколько рассказов и сразу писатель!»- Хотел ответить Коробкин, но почувствовал, что снова падает куда-то вниз. И вместе с падением в груди стала подниматься легкая тошнота, как в самолете, когда он проваливается в воздушные ямы…

****

Одна повесть и несколько рассказов – это конечно не все, что написал Коробкин. Слишком строго подходил он к своему творчеству, имея на своем счету несколько «толстых» книг. А может , это и правильно, ведь кто, как не автор, знает цену своим произведениям… Разве не больно тебе, не бежишь ты из книжного магазина, на полках которого пылятся твои ранее вышедшие и никого не заинтересовавшие книги с пожелтевшими от времени обложками? Еще чувствительнее, когда твое самолюбие раздирает об острые пики насмешливых взглядов, которые тебе чудятся в каждом встречном, когда ты становишься свидетелем продажи своей книги в виде нагрузки к произведению твоего удачливого коллеги !