- -
- 100%
- +
Глава 1 Настя
На звонок долго никто не откликался. Коробкин уж было подумал, что оказался прав, жена действительно куда-то уехала.
«... с сыном, - подумал он. – Что ж Сын принадлежит ей...»
Сын принадлежит...
Разве может человек принадлежать кому-то одному, принадлежать как вещь, как кукла, как машина, как дача?
Отчего на ум прищло именно: кукла, машина, дача? Почему мысль от сына перебросилась на эти символы мещанского благополучия? Он что – против машин, дач? Против чего он? Что его покоробило? Разве не он когда-то сам стремился и исподволь приучал жену к мысли о необходимости приобретения этих машин, дач, то есть машины и дачи? Да при чем здесь, наконец , сын – не сын? Ну, Вик действительно не его сын, не родной сын
Когда впервые увидел его крохотныем шестилетним мальчишкой, белобрысого, по-детски деловитого, когда он снял его с верхних ступенек вагона и, прижав на мгновение к себе, поставил на землю, испугавшись той доверчивой теплоты, которая дохнула на него от этого недоверчивого, но вдруг ставшего для него таким родным, человеком. Испугался ли он той ответственности, которая с этого мгновения ложилась на него?
Вряд ли. Нет, не испугался. Хоть и мелькнула мысль, вспомнился свой отчим, который вошел в его жизнь, когда он был примерно такого же возраста, как и Вик.
Своего отчима Коробкин называл папой. Он верил, что это его роной отец. Верил до тех пор, пока кто-то открыл ему, что человек этот не кго родной отец, что он ему чужой.
« Чужой! Чужой!» - прозвучало как взрыв бомбы.
Чужой!
Он тогда не понимал, что значит это слово – « чужой», не чувствовал различия между « родным» и « чужим», между папой и отчимом, потому что в отношениях между ним и « папой» все было так, как вдругих семьях. Разве только то, не поднимал на него руки, даже когда он этого заслужил. Только однажды, играя в войнушку с мальчишками, он кинул гранату – тяжелый ком высохшей глины – и убил курицу дяди Саши, всеми уважаемого плотника, у которого был единственный на всю улицу телевизор с водяной линзой, перед которым каждый вечер собирался весь двор смотреть все от начало до конца. В наказание отчим запер его в кладовке и, на всякий случай и, на всякий случай, чтобы не сбежал, снял с него шорты. Там он простоял до темноты. Не присел, не прилег, а простоял и проревел. Он звал родного отца, который никогда бы не поступил со своим сыном.
Отношение же Вика к нему было не по годам очень ровное, почтительно-сдержанное, уважительно-холодное.
Возможно потому, что и сам Коробкин постоянно контролировал свое поведение по отношению к Вику, контролировал тембр голоса, его оттенки, старался быть справедливым. Именно старался. Делал то, что никогда бы не делал родной отец.
Нельзя – это он понял только сейчас – быть искусственно справедливым, справедливым по расчету.
А ведь он был именно таким.
За дверью послышались шаги. Коробкин снова нажал на звонок.
- Кто там?
- Открывай.
Щелкнул замок, дверь приоткрылась на длину стальной цепочки.
- Слава!
Дверь захлопнулась и через несколько секунд снова открылась.
Настя стояла на пороге, закутанная в пуховой платок, растерянная, сонная.
- Ты как в анекдоте- муж вернулся из командировки. Ты самолетом?
- Поездом.
Они прошли в комнату.
- Что это за поезд? Дополнительный, что ли?
- Не знаю. Наверно
Коробкин прошел в ванную. Надо бы умыться после поездки в поезде..
- Есть хочешь? – Настя подошла к плите, зажгла конфорку. – Могу сварить сосиски. Яйца сварить или... яичницу?
Пока варились сосиски, Настя вынула из буфета бутылку водки «Московская», поставила две рюмки, тарелочку сыра.
Потом принесла газету и поставила на нее сковородку с яичницей , выложила сосиски в тарелку. Оглядела стол и развела руками.
- Все ! Есть еще бутылка фруктового сока!
Он прошел в комнату, открыл свой «кейс» и вскоре вернулся, неся в руках бутылку самаркандского коньяка и коробку шоколадных конфет.
- Ты как всегда в своем репертуаре!- хихикнула Настя. – Мне немного. – Она слегка прикоснулась к рюмке.
Коробкин разлил коньяк.
- Ну, за встречу!
Настя кивнула. Пригубила. Коробкин выпил залпом, поискал глазами, чем бы закусить. Настя зацепила вилкой сыр, протянула ему, но он отказался, налил себе чашку сока.
Закусил сосиской.
- А ты что не пьешь?
- Не могу пить сейчас, - ответила она.
- Для кого же тогда водка?
Вопрос смутил Настю, щеки ее порозовели.
- На всякий случай, - сказала она. – Не коньяк е мне покупать.
- Когда-то ты считала, что гостю ставят на стол лучшее, что имеется в доме.
Коробкин сжал пальцами лоб, чувствуя в висках болевые уколы.
- Твоя школа, - как –то мерзковато усмехнулась Настя.
- Моя? Ой ли!
Глава 2 " Помолчав одну минуту осторожный журналист..."
Удивительно устроен человек. Когда ему хорошо в одиночестве, он ударяется в воспоминания. И какими бы они ни были, те картины –веселые, печальные – он одинаково спокойно перелистывает страницы жизни- и ему хорошо.
Впрочем, то же происходит, когда человеку плохо. Только теперь он оказывает в одиночестве даже в толпе, даже в компании близких. Он вновь блуждает в лабиринтах памяти и получает допинг, который помогает ему преодолеть тоску, обрести душевное равновесие.
Для Коробкина всесильные допингом была Настя. Ее смех, тихий, многозначительный, он любил, мог им любоваться бесконечно.
В ее глазах – умных, глубоких, как озера ее родных мест в Карелии, к которым она постоянно возвращалась в своих рассказах и стихах – он тонул. Глядя в них, он чувствовал себя то маленьких и беспомощных, то сильным, готовым не преодоление любых преград.
А голос ее Спокойный, уверенный. Он обладал необъяснимой силой и мог опустошить Коробкина. И тогда жизнь ему казалось тяжелым непосильным бременем. Но изменялся тембр, и Коробкин восставал из праха и обретал крылья
И потому верил ей безгранично, привязывался душой сильнее и сильнее, из месяца в месяц, из года в год. Забывая поговорку, которую сам же повторял в кругу друзей: « Если хочешь, чтобы тебя разлюбили, чтобы ты до смерти надоел любимому человеку, донимай его своими признаниями, следуй по пятам , не оставляй одного ни на минуту, и ты с лихвой добьешься желаемого». И затем Коробкин всем советовал почитать рассказ Альберто Моравио « Не пытайся понять» из сборника « Римские рассказы».
Он забыл свои слова. Когда же почувствовал, что между ним и Настей возникла пленка отчуждения – пока еще тонкая, едва ощутимая – испугался. И совершил следующую глупость – стал ревновать. Ревновал, боясь в том признаться даже себе. Ревновал молча, в отдалении, молил избавить его от мучений, приносимые любовью. Любовью ли?
Ударялся в разгулы-загулы
Но облегчение не было. Новые разочарования и опустошение
И тогда он бросал все и летел к ней. И не находил того, что искал. Не было в этих встречах той радости, которую оба испытывали раньше.
Глава 3 Я с тобой, тобой! Взгляни же...
- Ты стал приезжать, не предупреждая.
- Я очень торопился тебя увидеть, Настя!
- Ну,ну!
Она подставила щеку для поцелуя. Холодным равнодушием веяло от нее. И холодной , мертвой была щека, к которой он прикасался губами. Настя сейчас была похожа на панночку из «Вия».
И неуютно, и холодно было в квартире, которую он считал, в которой поселился , по ее собственному утверждению, его дух.
Теперь его не стало. Это он видел, чувствовал, знал.
-Как твои дела? Там
Он молчал.
- Говорят, процветаешь?
- А разве мое процветание не касается тебя?
-Я это не ощущаю.
В глазах ее мелькает злой огонек, но Настя умела владеть своими чувствами.
- Ты живешь отдельно, я не знаю, чем ты там занят и кем?
Она делает ударение на последнем слове.
Он смотрит на жену и не узнает. Она говорит ему что-то, но он не слышит, потому что голос у нее чужой.
- Ксантиппа тоже вначале была любящей женой и справедливым человеком.
- Ты не можешь обойтись без красивостей даже перед самим собой!
Она встала, хотела уйти. И он не выдержав закричал с болью и тоской:
- Настя, где ты? Где я тебя потерял?
- Где? Ты забыл уже всё! – глаза ее наполнились слезами. Она сжала зубы, чтобы не разрыдаться.
- Настя!
- Забыл тот проклятый август! Эту девицу с ее невинной улыбкой: « Вы Анастасия Мурзич?»
Она сделала несколько судорожных вздохов.
- Что я тогда должна была сделать, чтобы успокоить, забыть себя? Разбить голову о стенку? Кинуться под колеса самосвала или электричку? Наверное, я так бы и сделала, не вспомни о Вике!
- Настя, я объяснил тебе тогда! – взмолился он, глядя на жену и чувствуя, что слова не трогают.- Я виноват пред тобой! Виноват!
- Я возненавидела тебя!
Глава 4 Есть...
Он молчал. Молчал, хотя все в нем кричало от нестерпимого чувства вины, от страха потери любимого человека, с которым он шел бок о бок не один год, которому он верил, чьими мыслями и советами жил все это время.
« Так! Так! Так! – хотелось возопить ему – В се так и есть, но нельзя же жить с постоянным ощущением вины невозвращенного долга. Жить с этой ношей я больше не могу! Не могу! И потом, разве ничего не сделал для нее, для семьи»
- Давай расстанемся.
Это у него вылетело помимо собственной воли, как само собой. С казал и ужаснулся, сжался внутренне и ожидал ответа.
Как же он будет теперь жить?
Но слова были произнесены. Они обрели вещественность, одушевленность.
- Я тоже так считаю, - она сразу успокоилась, обмякла и неожиданно просветлела лицом. – Наверное, это самое лучшее решение, которое ты принимал за последние годы.
- Неужели ты так ненавидишь меня?
- Ах, Слава! – на ее лице промелькнула нечто похожее на улыбку. – Не я выбрала решение.
- Настя
- Все! – она словно ставила точку. – Можешь забрать из дома все, что тебе нужно.
- Мне ничего не надо.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.