Мистические истории из красной папки

Когда я смотрю фильмы Хичкока...

Всякий раз, когда я смотрю фильмы Альфреда Хичкока, классика жанра «триллер», мне кажется, что я соприкасаюсь с истоками творческого воображения. Полусвет, полутьма, в которой появляются и пропадают смутные образы, звучат таинственные голоса, слова, ушедшие в небытие, вновь обретают смысл, освобождаясь от ненужной шелухи, всплывают, находят четкое выражение мысли и уходят в глубину души. И я ,затаив дыхание, оглядываюсь по сторонам.

Постепенно волнение утихает. Я готов признаться, что за пределами нашего воображения, существует целый мир, сложный мир. Он полон неуловимых теней, изменчивых образов, загадок и тайн. Тайны эти напоминают тьму: пока глаза не привыкнут – не различаешь ничего. Род человеческий, склонный слишком много воображать о себе, называя свое существование – Жизнью. Напротив, имя ему – Неизвестность. Ее недоступные взгляду разведчики снуют повсюду, невзирая ни на какие преграды, измышленные человеческим разумом, они являются, когда хотят, заставляя нас затаить дыхание, и с придирчивостью ювелира изучают законы и правила нашего внутреннего мира, его формирования, наши успехи и недостатки. Полученные сведения направляют в свой мир. Если эти сведения доказывают узость исследованного мира, слабость жизненных возможностей, «разведчики» любым способом исчезают. Если же получается наоборот, очень скоро, одна за другой, приплывают формы жизни, приспособленные к условиям царства Неизвестности. Одолев встреченные на пути препятствия, слившись с коренными элементами, они исчезают. В результате нам является видение еще не существующей жизни.

Таким образом и Хичкок входил в пустоту моей жизни. Поначалу – сомнение, удивление , изумление. А затем повергало меня в панику! Думать, искать, сравнивать. Искать ответы на вечные вопросы – вот к чему она призывает меня!

- Что такое жизнь?

- Вы что-то сказали?

- Не слышу - сказал я кому-то , сидящему рядом со мной.

В такое положение я попадал не раз – во мне живет чувство Надзора. Это чувство просыпается на улице и дома, на службе или, как сейчас в кинолектории Дома Знаний – повсюду, как верная собака, оно со мной.

В школе, подростком, я почувствовал его как некую способность. Если учитель вдруг велит встать и повторить последние сказанные им слова – я-то справлюсь, пострадает сидящий рядом одноклассник, с которым мы перешептывались.

Вот и сейчасв темном углу я мысленно сочиняя эссе о Хичкокеи в то же время не упускаю ни одного кадрани одного мига событий, происходящих на экранеЯ видел невидимоеугадывал Вот она раздевается, обнаженная входит в ванную комнату Через отверстие в стене соседней комнаты за ей наблюдает хищный взгляд Вот она уже скупалась и вдруг словно лань, увидевшая волкаона в ужасе. Вот из-за занавески показывается человек-призрак. Сверкнул нож в поднятой руке убийцы! Пронзительный вопль-стон – как гвоздь входит в дерево, бьет по нервам.

Ладно, пусть события продолжаются. Во что это, почему? Глаз, подглядывающий в щельрука , поднявшая нож.

Исчезающее чувство Времени и Равновесия – что это? Пустота? Если неясность сменится определенностьюесли пустоту ничем нельзя наполнить, само воображение на обратиться в пустоту?

Когда выхожу, наконец, на улицу, чувство такое словно побывал в морге. Жадно дышу по осеннему свежим воздухом. Городские шумы, птичье чириканье ласкают слух. Кажется жизнь стала инойобрела новое очарование

Почти год я мечтал написать эссе о Хичкоке. И вот в течение двух часов я мысленно уже написал. Поверил в себя. Я рад безмерно. Хочется поделиться с кем-нибудь своей уверенностью. Эссе будет, оно получиться.

Мой друг, работающий в редакции газеты, живет не слишком далеко от меня. Иду к нему. По сути повторяю мысленно страницы моего будущего труда.

Вхожу, а мой корифан сидит в позе роденовского «Мыслителя». На столе перед ним беспорядочно рассыпаны листки рукописи. Увидев меня, он просиял. Вскочил с места, кинулся обнимать, приветствовать.

- Заходи, заходи! Легок на помине, о тебе я как раз и думал, друг!

Поспрашивали, как дела Я устроился на стуле рядом.

- Ну, все в порядке? Вижу, муза вдохновения к тебе явилась, а?

- Не спрашивай, сам все скажу! – он е мог сдержать радость. – Что там муза, тут дело почудесней.

- Ну и ну? – я был заинтересован. Но в душе царапало желание побыстрее рассказать, как у меня сложилось эссе.

- Что тут сказать? Усталость сморила, два часа назад я сидел, подремывал. Сон не сон, явь не явьтемнота. И вдруг передо мной – огромный киноэкран.

Я засмеялся.

- Вот оно как! Интересно.

- На экран идет фильм. Одна шикарная чмара хапнула у себя на работе изрядную сумма и порвала когти из городаСначала

И он начал рассказывать0 со всеми подробностями, только что увиденный мною фильм «Психо» - страстно, увлеченно. Я был ошарашен – еще бы! Он говорил все то, что я собирался ему рассказать! Сердце отчего-то встревожилось.

- Это все ладно, но представляете, братан, в течение двухчасового « зрелища» в моем мозгу родились мысли, которые прежде никогда не появлялисьчужие мысли! Они копились, множились. Они украли мой покой! Сначала разбросанные, как табун диких коней в степи, постепенно собирались воедино. Выражения, фразы так и сыпались! От них исходило дыхание другой жизни. Я же, со своей репортерской страстью, вон на тех листках все записал. Потом вдруг мой мозг освободился, опустел. Я стал перечитывать свои записи и глазам не поверил – получилось прекрасно, а как это получилось, не могу понять. Веришь нет – вспомнил о тебе. Подумал. « Мой приятель – любитель таких вот явлений». Собирался отправился к тебе, а тут ты сам явился!

- Ну-ка, ну-ка, - сказал я нетерпеливо, - читайте, что там у вас получиться? Читайте

Он собрал разбросанные листки, сложил по порядку.

Глубоко вздохнул и начал читать:

- Эссе о Хичкоке. Каждый раз, когда я смотрю фильмы Хичкока.

Рай поэтов

Над вымыслом слезами обольюсь.

А. С. Пушкин

Но я люблю – за что, не знаю сам

М. Ю. Лермонтов

Школьная подруга моей жены, библиотекарь Яна Игоревна,привезла из Петербурга помятую густо исписанную тетрадку,которую подняла во дворе возле мусорных баков. «Кто-то выбросил, –объяснила она. – Мне показалось – избавились напрасно. Я не всё поняла,здесь о стихах, о поэтах, в каком-то странном лабиринте. Но тот,кто написал, человек интересный, из прошлого века – значит, история,а историю нужно беречь. Посмотри, может быть, ошиблась» Не откладывая в долгий ящик, находку Яны Игоревны я прочитал и решил вынести на беспристрастный суд читателей.

Мне по жизни страшно везло. Даже предположить невозможно: простого шоферюгу, который даже десятилетку не закончил, приняли в Союз писателей! На съезде творческой молодёжи я всего-навсего прочитал стихи, посвящённые друзьям по армейской службе, да спел под гитару несколько песен собственного сочинения. Меня, впрочем, охотно печатала молодёжная газета, это, наверное, добавило шансов. Вот и результат – представляете, я не кто-нибудь, а профессиональный писатель! Мне на радостях в качестве премии вручили путёвку в санаторий – отдыхай и вдохновляй своим творчеством тружеников города и села. И опять удача – близко знакомлюсь с красавицей из Ленинграда,с помпой переезжаю в знаменитый исторический центр. Хожу по улицам, площадям, стараюсь вживую представить ушедшую быль. В один из редких солнечных дней добрался до Литейного; после экскурсии на Мойку, 12, к Пушкину, захотелось посетить Дом Николая Алексеевича Некрасова, которого, скажу откровенно, почитал особенно. В голове навязчиво закрутилось: «Отец, слышь, рубит, а я отвожу» Ладно, рубим дальше.

На Литейном, до музейной квартиры немного осталось, вдруг вижу перед собой высоченное сооружение в виде бутылки. На этикетке засверкали буквы – «Литературный лабиринт». Чуть пониже вывеска:

Не обидься. Ты пока не Пушкин.

Не Толстой. Не Шолохов пока.

Размышляю: а чего, собственно, обижаться? Всё абсолютно правильно.Но почему – пока? Второго ни Пушкина, ни Толстого, ни Шолохова не будет Следующая вывеска заставила задуматься:

Кто хоть раз назвал себя поэтом,

Тот всю жизнь в долгу перед людьми.

Странно. Сам себя я никогда не называл поэтом, называли другиеО каком долге идёт речь? По-моему, долг один-единственный – хорошо пиши

– Интересуетесь? – прозвучал за моей спиной красивый баритон.– Великолепный аттракцион – «Пойдёшь – не вернёшься». Если начал сочинять – всё, ты погиб. Но для тех, кто возвращается, – вселенский приз: полное собрание сочинений! На все века.

– У меня всего две тетрадки, – смущённо говорю я и во все глаза смотрю на человека, наряженного под Александра Сергеевича: чёрный цилиндр, волнистая накидка, прогулочная трость Даже знаменитые бакенбарды! Но это, увы, не Пушкин.

– Ну так что? – спрашивает наряженный. – Полезешь в бутылку?Рискнёшь?

Я, да не рискну?! Где наша не пропадала! И собрание сочинений будет!..

– До скорой встречи! – бросаю тому, кто в цилиндре, и берусь за холодные металлические перекладины – предо мной лестница в несколько этажей. Усердно работаю ногами, карабкаюсь, а ступеньки налезают,не хотят заканчиваться Зверски устал, на секунду замер – и опять,уже с трудом, поднимаю онемевшие конечности. Наконец, ухватился за край горлышка, нырнул с головой. Чувствую – лечу, переворачиваюсь,вот-вот смертельно шлёпнусь. Даже не поверил, когда туфли упёрлись в дощатый пол и в полутьме я разглядел просторное кресло, а в нём миловидную женщину со спицами в руках и пушистым вязанием.

«Дежурная», – догадался я.

Она спрашивает:

– Стихи? Проза? Драматургия?

– Стихи, – робко отвечаю я.

– Тогда направо.

С левой стороны хлынул то ли плач, то ли стон – громкие голоса восторга и рыдания.

– Не обращайте внимания, – поспешила объяснить дежурная. –Законная радость. Капитана третьего ранга приняли в Союз. – Спицы призывно сверкают, просятся в стихи. – Идите же! Советую начать с «Детской комнаты». Дверь открыта. Слышите, как работают мастера?

Бегом направляюсь к распахнутой двери, из которой дискантом вылетает вопрос: «Что же получается?» Следом сразу же, мощным хором,– ответ: «Лягушка лягается!» Хочу рассмотреть лица – не могу, вся толчея обращена ко мне затылками – в кепочках и без – так сказать, причёски с обратной стороны. Кто-то говорит (я не вижу): «А сейчас послушаем стихи в авторском исполнении. Прошу!» Негромкий хрипловатый голос заговорил:

Трясёт Антон антоновку,

Серёжка-друг вздыхает:

– Ну почему серёжевки

На свете не бывает!

Грянули аплодисменты. Опять взвивается невидимый дискант:«Это не всё! Творческое волшебство только начинается. Что мы знаем о домашних помощниках? Мягкие, лёгкие, удобные, незаменимые!.. А если их наденет директор школы? Для ребёнка – это что-то невероятное.Разве директор школы ходит в домашних тапках? Давайте стихи!» В тишине вкрадчиво зашаркали слова: "Я видел директора в тапочках!/Он тряс во дворе половик."

Детям и детским писателям это познавательно, интересно, а я заскучал. Дружные рукоплескания оставил позади и двинулся дальше.Над головой, на немыслимой высоте, зияет отверстие, через которое проник в таинственный, запретный для рядовых обывателей мир.Отверстие отсвечивает желтизной, напоминает луну, но сосредоточиться на сравнении не позволяет вывеска над входом – «Литературная роща».То, что надо! Осторожно заглядываю. Помещение забито до отказа,не протиснуться. Впереди, вероятно на помосте, высокая красивая поэтесса напевно читает:

Весна развенчивает мысль о чистоте:

Собачьи метки на газоне вместо снега

Восторженные аплодисменты благодарят необычайно зоркого автора,а я наивно соображаю: сколько должно быть меток, если не видно снега?Даже повеяло неприятным дворовым запахом.

На постамент восходит поэт в тёмно-зелёной гимнастёрке, грустно произносит каждое слово; в память беспрепятственно вливаются весенние образы: "Март ручьи распустил, как тесёмки кальсон,/И в исподнем пошёл по дворам"

Гениально! Март без штанов, в одних кальсонах, шлёпает по весенним лужам Но где же стихи о человеке, о его жизненных делах и думах?Пойду поищу. В коридоре заметил вывеску – «Актуальные раздумья». В обширной комнате тоже не пропихнуться, но можно услышать, что-то разглядеть. А что разглядывать: поэты – обыкновенные люди: высокие и низкие, толстые и худые, лысые и кудрявые Мне без разницы.Воспринимаю только слова, только рифмы. И сразу же, на ловца и зверь бежит: И думалось – зачем плывём, куда? Новый, решительный голос сбоку добавил пищу для размышлений:

Зарифмую нашу боль,

Брошу на продажу,

Арлекин я, не король –

Разгуляюсь в раже.

Арлекина сменила задумчивая поэтесса:"О прошлом писать не хочу,/О завтрашнем дне – не умею"

Честно скажу – такая нахлынула тоска, ложись и помирай. А я человек– открытый всем ветрам, нет ли чего-нибудь веселее? Опять – в коридоре,под вывеской – «Не в бровь, а в глаз». Протискиваюсь, прислушиваюсь.

Посыпались находки:

Разматюжно и нелепо

Пляшут люди у пивточки

Следующий автор, судя по овациям, более находчивый: "Очень долго снимаешь ты платье!../Двадцать лет!.."

Потянуло запахом алкоголя, как же без него:" Виноградную аллею дегустирую в стихе"

А вот и наблюдение на пустом месте:

Мы встретились – и ничего

Мы разошлись – и ничего

Решительно направляюсь к дежурной. Спицы мелькают, а внимательные глаза устремлены на меня. «Спасибо, – говорю, – за радушный приём. Нельзя ли вернуться? Хотелось бы навестить квартиру Некрасова». – «Не торопитесь, к Некрасову всегда успеете. Вы же не заглянули к самым-самым! Не полюбовались «Поэтическим жемчугом»,не побывали на Олимпе! Нехорошо».

Я устыдился, пройти мимо настоящего жемчуга – в самом деле нехорошо, как бы потом не пожалеть. Заглядываю в переполненный зал (это уже не комната!) и замираю от бешеной находки: "Пень в небо раскорячил корни"

Не успел отдышаться, как следует осмыслить, слышу – градом летят в меня сердцебойные снаряды:

Чревочёсы, мракомесы, поедатели белил,

Горбуны, строфокамилы, струг с персидскою княжной

Будь я проклят, если с вами хоть когда-нибудь делил

Это лето, это небо, этот жребий раздвижной...

Ух, как шарахнуло! Не понял только про персидскую княжну и раздвижной жребий Едва очухался, ударили по мне снаряды меньшей убойной силы: "И каждая собака задней лапой/Нам честь отдаёт у каждого угла!"

Следом загадочно звучит мужской голос: "Саксофон, похожий на безгрудую сирену./Какая же сирена без груди?"

Боевой женский подголосок старается увести от «мужской» темы: "Струится, вихрится, блудится сама,/Кудрится она, егозится зима."

Завершает мощным ударом всё-таки мужчина:" Индюк соплями изошёл"

Всё, с меня хватит. Это, наверное, мастерство высочайшего уровня,но как применить к себе? Если начну «кудриться», меня не поймут

Пулей вылетаю к дежурной. Она, не переставая вязать, удивляется моему нетерпению. «Нельзя же так! Вы собираетесь на вершину, но даже подножия не одолели! Оглянитесь, что там написано? «Даёшь Олимп!»

Конечно же, возвращаюсь. Конечно же, согласен: нельзя игнорировать современную классику, меня засмеют.

Олимпийский зал тоже под завязку – яблоку негде упасть. Кто-то на сцене выступает – тихо, вкрадчиво:

Есть памятник в Таврическом саду

Есенин здесь таинственный и нежный

Радуюсь – это действительно классика. Даже памятник может глубоко растрогать:

И хочется Серёгу мне обнять,

С ним водки выпить чарочку-другую

Верно, чарочкой с великим и начинается великое, настоящее творчество Из зала поднимается на сцену другой счастливый поэт,звучит поистине сложное словотворчество: "Лысый пёс поведёт против нас/Королей, офицеров и пешек"

Стараюсь понять: лысый – о собаке? (Лысых собак не видел.) Поведёт – против кого? Как совместить лысую собаку и шахматы? Однако размышлять некогда. Следующий поэт рассуждает о жизни – как то загадочно, лёжа на диване: "И жизнь мне кажется, когда встаю с дивана,/Улиткой с рожками и вытекшей к тому ж"

Страшно представить – вытекшая жизнь. Что осталось – пустая раковина? Мучительно соображаю Не заметил, как по ступенькам поднялся новый автор и совсем уж загадочно, не по-русски заговорил:"Мой – дитя./Мой – не мать./Мой – не жизнь"

Теперь-то можно закругляться. Впечатлений – выше крыши. Думаю о спасительной луне на недостигаемом небосклоне, выскальзываю в коридор. Откуда-то из глубины донеслись стоны, неуверенные крики о помощи. Что случилось? Бегу! Чем могу – помогу! Но немедленной помощи не потребовалась: в пустом пространстве – милая, симпатичная,невысокая женщина средних лет, прижав к груди аккуратные ладошки,страдальчески произносит: "Ко мне убийца приходил/С букетиком ромашки"

Лицо открытое, почти детское, но взгляд острый, устремлён на меня,как будто именно я приходил с криминальным букетиком. Мне стало не по себе. Как в сказке, из небытия вынырнул спаситель, заслонил басом ни в чём не повинную поэтессу: "Я сам себя травлю нещадно ядом/Искусства, равнодушного к судьбе"

Сверху невидимый женский голос прошептал: "Кто станет плакать о тебе?/И о себе никто не плачет"

Как после таких откровений сохранить хорошее настроение? У меня, к сожалению, не получается. Бегу к дежурной – буду требовать эвакуации.

А черноглазая (наконец-то разглядел!) вязальщица через сверкающие спицы опять укоряет:

– Как я с вами устала. В журнал заходили? В наш самый толстый? Так и знала – нет! Искать не надо, там, где автографы. Успехов!

Разволновался, постучал в дверь, сплошь расписанную автографами побывавших здесь авторов. Как и положено, за столом – хмурый,остролицый, много чего повидавший редактор. Сурово спрашивает:

– Что у вас?

– Не успел записать, - нашёлся, что ответить, и попросил: – Можно,прочитаю?

– Положено на бумаге. Ладно, если не очень длинное, послушаю.

Набираю полную грудь воздуха, читаю стихотворение о вечеринке парней и девушек, которые, вместо труда на молодёжных стройках,прожигают жизнь с вином и танцульками. Печальным аккордом завершаю:

А розы – розы тихо умирали

В кровавой липкой лужице вина

Редактор мрачно покачал головой и вынес вердикт:

– Собралась молодёжь – пусть веселится. Что в этом плохого? Отдыхают по-разному. Похвально, кое-что вы подметили: вино не только кровавое,но и липкое. Прочитайте что-нибудь ещё.