Шива. Путь домой. книга 1.

Глава

Книга основана на реальных событиях. Все имена и фамилии изменены.

Истории, собранные на этих страницах, могут оказаться лишь иллюзией — или тонкой игрой ума, где грань между пережитым и придуманным стирается от одного неверного вдоха.

Предисловие

Однажды, в тот самый миг, когда тишина в доме стала громче любых криков, Бог Шива тихо сказал мне: «Пора уходить. Дальше от людей, выше в горы. Там, где ветер говорит с камнями, а не с судами, ты сможешь продолжить медитировать, лечить, следовать за своей мечтой. Там ты приблизишься к освобождению — к Мокше, к выходу из бесконечной череды перевоплощений на этой земле».

Так мы оказались в Лооустоуне — в узкой долине, зажатой между отвесными скалами, где воздух был настолько прозрачным, что казалось, будто дышишь не кислородом, а самой тишиной. Дома здесь лепились к склонам, как гнёзда горных птиц, а по ночам звёзды опускались так низко, что, казалось, можно было стряхнуть их в ладонь.

Некоторое время назад я провалилась в состояние Махакали. Это случилось на фоне бесконечных судов с бывшим мужем — бумажные битвы, где каждый лист был лезвием, а каждое слово — ударом. Я не смогла выйти из этой яростной формы. И теперь вхожу в неё всякий раз, когда вижу несправедливость.

Но это не обычная человеческая ярость — не всплеск эмоций, который сгорает за минуту. Это древняя, тяжёлая сила, выкованная годами аскезы и медитаций. Она не вспыхивает — она разливается, как лава, выжигая всё, что кажется неправым. Годы практики научили меня не просто чувствовать эту энергию, а осознавать себя в ней: я становилась не просто женщиной, охваченной гневом, а воплощением разрушающего начала, способного смести преграды, но и случайно задеть невинных.

Шива организовал этот переезд не ради уединения — он сделал это, чтобы защитить людей от меня. И чтобы дать мне шанс освободиться от этой формы Кали или, если освобождение пока невозможно, научиться её сдерживать. Чтобы ярость не становилась проклятием для тех, кто просто оказался рядом.

А теперь я расскажу всё с самого начала. С того дня, когда я впервые почувствовала, как внутри меня просыпается нечто большее, чем я сама. С того мига, когда поняла: сила — это не только дар, но и ответственность, которую никто не вручает с инструкцией.

Глава 1. Кришна

Шесть лет назад наш дом в Энгельсе казался островком уюта посреди шумного города — большой, двухэтажный, с просторными комнатами, где эхо детских голосов звучало как лучшая музыка. В нём жили мы: я, двое старших детей, которые уже ходили в школу, и младшая, только учившаяся делать первые неуверенные шаги. А ещё здесь жила моя мамка — она берегла наш быт, словно хрупкую драгоценность, и делала так, чтобы даже в самые тяжёлые дни в доме пахло свежей выпечкой и спокойствием.

Мой рабочий зал, где я лечила людей методами китайской медицины, вырос из старого гаража — мы перестроили его с любовью, вложив в каждый кирпич надежду на то, что здесь будет рождаться исцеление. Здесь пахло травами, нагретым деревом и тишиной, которая будто сама по себе была лекарством. Сюда приходили люди с болью, а уходили с лёгкой усталостью и надеждой. А я всё пыталась удержать ещё и свой собственный мир, который, казалось, рассыпался по швам.

2019 год подводил черту под моей третьей попыткой построить семейное счастье. К тому времени я уже знала эту горькую закономерность: стоило ребёнку исполниться полутора лет, как в воздухе начинала витать неизбежность разрыва. Каждый раз происходило что-то, что заставляло меня уходить. Третий брак повторил судьбу двух предыдущих, и к концу года я стала одинокой многодетной матерью. Но слово «одинокая» здесь звучало неправильно. Потому что у меня был Кришна. И с ним одиночество было невозможно.

Однажды во время медитации пространство передо мной начало меняться. Словно кто-то невидимый раскладывал передо мной карты — одну за другой, и каждая новая картинка поднималась всё выше, к самому небу, будто стремясь прорваться сквозь границы привычного мира. Когда эти образы достигли небесной синевы, из сине‑фиолетовых облаков навстречу мне выплыла фигура. Существо немыслимой красоты, не то женщина, не то мужчина, с огромными лотосными глазами, полными древней мудрости и бесконечной нежности. Он стоял в позе лотоса и протягивал мне что-то светящееся — будто дар, предназначенный только мне. Так впервые ко мне пришёл Кришна. Он сам нашёл дорогу ко мне, сам выбрал этот миг, потому что для этого была важная, ещё не раскрытая причина.

Со временем эти видения стали приходить всё чаще. Я видела Раму с луком и стрелами, Кришну, но тогда я ничего не знала о них — не знала их имён, не понимала, кого вижу и зачем. Будто кто-то открывал передо мной двери в другой мир, а я стояла на пороге, не решаясь переступить, но и не в силах отвести взгляд. Позже я узнала, что Кришна всё подрассчитал заранее, зная, что мне понадобится помощь. Ещё до того, как войти в мою жизнь, он уже коснулся судьбы моей одноклассницы.

Как-то, листая ленту в соцсетях, я наткнулась на фотографии Кишори. Она была в сари, с тем особенным светом в глазах, который бывает у людей, нашедших свой путь. На её странице говорилось о фестивале, посвящённом Кришне, — они только что вернулись оттуда. Что-то внутри меня дрогнуло, и я тут же написала ей. Так Кишори стала моим проводником в этом новом, пока непонятном мире.

Мы сидели с ней в моём зале, пили чай, и воздух между нами был наполнен вопросами, которые я не решалась задать раньше.

— Кишори, кто такой Кришна с луком и стрелами? — спросила я, пытаясь облечь в слова ту странную красоту, которую видела в медитациях. — Я видела такого же прекрасного мужчину с лотосными глазами, как у Кришны, но он был с луком. Может быть, Кришна пытается меня о чём-то предупредить?

— Это Рама, — спокойно ответила она. — Он, как и Кришна, — аватар Нараяны.

— А кто такой Нараяна? — я цеплялась за каждое слово, словно за ниточку, которая могла вывести меня из лабиринта непонимания.

— Нараяна — это Бог. На земле воплощаются его частички, его аватары. Кришна, Рама, Будда и другие — все они проявления Нараяны, то есть Вишну.

— А Вишну — это кто?

— Вишну — это и есть Нараяна. Второе его имя, или даже более высокая форма его проявления.

— Почему я вижу этих аватаров? Почему они приходят ко мне в медитациях? — вопросы сыпались один за другим, и в каждом из них звучало отчаяние человека, которому приоткрыли дверь в другой мир, но не дали карты.

— Этого не знаю. Это знает только сам Бог Кришна, — ответила Кишори с мягкой улыбкой. — Знаю лишь, что Рама был великим правителем и воплощением праведности.

— А Кришна? Кто он такой?

— Кришна — это любовь, — прошептала она, и её лицо озарилось такой нежностью, будто само имя согревало её изнутри.

Так, по крупицам, через разговоры, медитации и случайные встречи, ко мне приходила эта странная, но такая необходимая правда.

А однажды, перед самым Новым годом, ко мне приехала сестра Калика. Был поздний вечер, за окнами стояла зимняя тьма, дороги покрылись льдом, а до её дома было сто пятьдесят километров — ехать в такую погоду было небезопасно, особенно ночью. Но она торопилась не домой, а ко мне, чтобы успеть подарить то, что лежало у неё на сердце.

Мы пили чай на кухне, и глаза Калики горели каким-то особенным огнём — будто она несла в себе маленькую тайну и наконец могла её раскрыть. Она протянула мне свёрток, аккуратно упакованный в красивую бумагу, похожий на картину или рамку для фото.

— Открывай! — воскликнула она, и на её лице читалось столько ожидания, что я невольно улыбнулась.

Я сняла упаковку и увидела картину: на ней юноша и девушка сидели на качелях, их лица светились тихой, чистой радостью, а улыбки были такими искренними, будто они знали какой-то важный секрет, доступный только им двоим.

— Кто это? — спросила я, чувствуя, как внутри что-то отзывается на этот образ.

— Это Кришна и Радха, — ответила Калика, глядя на меня с пониманием, которого я тогда не могла осознать.

В тот момент слёзы хлынули из моих глаз, словно прорвалась плотина давно забытой памяти. Мне было неловко плакать перед мамой и сестрой, я пыталась скрыть эти слёзы, спрятать их за неловкой улыбкой, но боль и узнавание были слишком сильными. Казалось, я действительно знала этих двоих — знала их задолго до того, как увидела на картине. Эта память вспыхнула и тут же снова ушла в глубину, оставив после себя лишь эхо.

— Я хотела, чтобы их образ был у тебя, — тихо сказала Калика. — Не знаю почему, но, выбирая подарок, я сразу подумала о них.

— Знаешь, я вижу Кришну в медитациях, — призналась я. — В последнее время он почти не покидает моих мыслей.

— Ну вот видишь, как я угадала! — её радость была такой светлой, что даже мои слёзы показались ей не горем, а хорошим знаком.

Прошёл год, и мне уже не нужно было объяснять, кто такой Кришна. Мои отношения с ним стали такими же простыми и естественными, как с любым близким человеком. Для меня он был озорным мальчишкой лет девяти‑десяти — всегда рядом, всегда с той самой улыбкой, которая разгоняла любую тьму. И что самое удивительное, его видели не только я. Дети встречали его в коридорах дома, мамка разговаривала с ним, будто это был ещё один член нашей семьи. Он превратил нашу жизнь в праздник, наполнил её волшебством и светом, и я верила, что это навсегда. Думала, что наша связь с Кришной скреплена чем-то большим, чем просто видениями, — какой-то важной причиной, которую я когда‑нибудь пойму.

Но однажды Кришна пришёл прощаться.

«Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе.

Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе».

Глава 2. Шива

Я любила Кришну — этой любовью дышало всё во мне: каждый вдох, каждый шаг по дому, даже тишина в комнате становилась светлее, стоило лишь подумать о нём. Но к Шиве моё отношение было совсем иным — холодным, колючим, почти враждебным. Я не скрывала своего непринятия. Более того, я откровенно пренебрегала им, и в этом пренебрежении была своя логика, выстраданная годами размышлений.

Меня возмущал сам принцип его даров. В моём понимании это было почти несправедливо: любой демон мог совершить аскезу перед Шивой, годами истязать тело, стоять на одной ноге под палящим солнцем или в ледяных водах, и Шива, тронутый этой преданностью, одаривал просителя немыслимыми благами. А потом эти самые блага оборачивались бедой для моего любимого Кришны, когда он воплощался на земле. Получалось, что Шива невольно создавал препятствия для той самой любви и праведности, которые я так берегла. И потому я сторонилась его, не хотела видеть в нём ничего, кроме этой пугающей щедрости, лишённой разбора.

Однажды, выйдя из медитации, я задержалась в своём рабочем зале — в том самом, где пахло сухими травами, нагретым деревом и тишиной, которая здесь казалась почти осязаемой. Пространство ещё хранило отголоски внутреннего путешествия, и я, не желая отпускать эту тонкую связь, обратилась к Кришне, будто он стоял прямо передо мной:

— Кришна, много лет назад, когда мне было лет шесть, я вдруг ощутила такую пронзительную любовь к кому-то, кто не был рождён на этой земле вместе со мной. Это чувство было настолько ясным, что казалось реальнее любого прикосновения. Позже, в юности, я часто ощущала кого-то в небесах — родного, близкого, того, кто наблюдал за мной и заботился, хотя он и не появился в этом мире одновременно со мной. Шли годы, я вышла замуж в первый раз, но даже простое обручальное кольцо на пальце становилось невыносимым. Было такое чувство, будто на этом же пальце уже есть другое кольцо — с тем, кто не рождён здесь.

Я провела ладонью по пустому пальцу, словно пытаясь стереть это давнее ощущение, и продолжила,

— Я развелась, вышла замуж снова, но это чувство никуда не делось. Кольцо мужа по-прежнему не могло занять своё место, потому что там уже было другое. Так случилось и в третий раз. Всю мою жизнь меня сопровождает это знание: где-то есть тот, кто и есть мой муж, моя любовь, мой Бог — тот, кто не родился на земле вместе со мной. Кто он, Кришна? Скажи мне, пожалуйста, объясни…

Но Кришна молча стоял передо мной — не телесно, а в той особой ясности, которая приходит в минуты глубокой тишины. Он не отвечал, и от этого молчания становилось ещё тревожнее, будто сама вселенная затаила дыхание.

В тот самый миг, пока я говорила, обращаясь к нему, у меня вдруг разболелся зуб — резкая, пульсирующая боль пронзила челюсть, отдаваясь в висок. Я машинально коснулась щеки двумя пальцами, привычно подавая холод, как это делают в китайской медицине, чтобы немного унять боль. И в этот момент, когда мои пальцы едва касались кожи, пространство в зале словно дрогнуло, как поверхность воды от брошенного камня.

Передо мной стоял Шива.

Он улыбался — широко, искренне, обнажая красивые, ослепительно белые зубы. В его глазах была не суровость, которую я привыкла ему приписывать, а тёплая, глубокая любовь, от которой становилось не по себе. Он смотрел на меня так, будто знал обо мне всё — даже то, что я сама старалась забыть.

— Скоро ты будешь в мире, в котором нет боли, — тихо произнёс он.

Я с недоверием скользнула по нему взглядом, будто пытаясь найти подвох в этой улыбке. Мне хотелось сделать вид, что я не услышала, что это просто игра уставшего сознания, обман света. Я отвернулась, снова обращаясь к Кришне:

— Кришна, сегодня я случайно увидела в интернете, что у Махакалы какой-то праздник. Там было его фото, и знаешь… я почувствовала какую-то линию между мной и ним. Она была странной — будто сплетённой из боли и любви. Я не могу объяснить, почему, увидев Махакалу, я вдруг почувствовала такую острую тоску, такую боль, но вместе с ней — и невероятную любовь. Осознав это, я прошу тебя: передай ему мои благословения и моё тепло. Я так многое не могу объяснить в своей жизни… Ты всегда давал мне ответы, но сегодня ты молчишь. Почему? Скажи хоть слово…

И тогда Кришна заговорил. Его голос звучал негромко, но в нём была такая твёрдость, что каждое слово падало, как камень в спокойную воду:

— Туласи, пришло время нам прощаться. Ты доверяешь мне? Веришь? Тогда послушай и сделай так, как я прошу. Дальше ты пойдёшь с Шивой — до конца. Так нужно для твоего духовного роста. До конца жизни, поняла, Туласи? Ты пойдёшь с Шивой!

— Нет! Нет, Кришна! — крик сорвался с моих губ, резкий и отчаянный, будто я пыталась криком удержать его рядом. — Как же так? Нет, прошу тебя, не уходи! Я не знаю этого Шиву, не хочу его знать! Кришна… Кришна…

Слезы хлынули из глаз, горячие и горькие, размывая очертания комнаты, превращая всё вокруг в дрожащие пятна света и тени. Я кричала, плакала, цеплялась за воздух, словно он мог удержать то, что ускользало.

— Запомни! С Шивой иди до конца жизни! — повторил он, и его фигура начала растворяться в воздухе, становясь всё прозрачнее, пока не исчезла совсем.

А моё сердце разорвалось на тысячи маленьких осколков, и каждый из них звенел от боли и непонимания. В комнате повисла тишина — тяжёлая, густая, наполненная эхом его последних слов. Я стояла, прижимая ладони к лицу, и пыталась осознать, что только что закончилась целая эпоха моей жизни. Эпоха, где главным светом был Кришна. А впереди ждала неизвестность, которую теперь предстояло пройти рука об руку с тем, кого я так долго не хотела замечать.

Глава 3. Ворон Какуль

— Кар-кар-кар! — резко, будто рубя воздух, выкрикнул Какуль, и этот звук, привычный до боли, вдруг прозвучал как-то иначе — не как жалоба, а как вызов.

Я смотрела на него из окна своего рабочего зала. За стеклом стыл прохладный осенний день, небо было серым, плотным, словно прижатым к земле, а во дворе, в нашем самодельном вольере, ворон расхаживал с видом хозяина, хотя и оставался пленником собственных крыльев.

История Какуля начиналась с беды. Некоторое время назад он каким-то немыслимым образом угодил в мазут — то ли на заброшенной стройке, то ли у старой заправки, никто толком не знал. Добрые люди заметили его, беспомощного и липкого, вытащили, отнесли к ветеринару. Тот, осмотрев птицу, ощипал слипшиеся перья и вынес приговор: летать Какуль больше не сможет. Его крылья, покрытые смолистой коркой, потеряли лёгкость, а мышцы, казалось, забыли само ощущение полёта. Волонтёры искали ему дом — не для свободы, а для спокойной жизни, где не нужно будет бороться с небом. И мы, не раздумывая, решили: пусть будет с нами. Соорудили вольер во дворе, приносили ему тёплую воду, вычёсывали остатки мазута, шептали глупые ободряющие слова, будто птицы понимают человеческую нежность.

К холодам оперение Какуля восстановилось — он снова выглядел как настоящий ворон: блестящий, строгий, с гордой посадкой головы. Но крылья по-прежнему оставались мёртвым грузом. Я пыталась помочь. Выносила его из вольера, привязывала к ножке тонкую верёвочку — не чтобы удержать, а чтобы уберечь: без неё он в панике убегал, метался по двору, царапал клювом доски, мог повредить себя ещё сильнее. Я подкидывала его вверх, надеясь, что инстинкт возьмёт своё, что воздух подхватит его, как когда-то в детстве. Но каждый раз он камнем падал вниз, и мне приходилось ловить его, прижимать к груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце — так, будто оно хотело вырваться не из груди, а из самой судьбы.

— Какуль, лети! Ну лети же, птица! Что не даёт тебе взмыть? Страх? Просто сделай это! — шептала я, но слова звучали жалко, как мольба, обращённая не к птице, а к самой себе.

В то утро всё шло как обычно. Я стояла у окна, машинально растирая точку между бровями — привычка, оставшаяся от долгих сеансов иглорефлексотерапии, когда тишина в теле важнее тишины в комнате. Из-за угла дома вышел Ник, мой сын, с лопатой в руках. Он шёл к вольеру, чтобы почистить его от старой, засохшей еды, от крошек, которые мы бросали Какулю, и от следов бесчисленных попыток жить, как раньше.

Ник открыл дверцу, пригнулся, чтобы налить свежей воды в поилку, и в этот миг, когда его плечи заслонили прутья решётки, Какуль скользнул мимо него — не бегом, не прыжком, а именно скольжением, будто его подхватил невидимый поток. Он взмахнул крыльями, неуверенно, отчаянно, и вдруг… полетел. Не высоко, не плавно, но по-настоящему — крылья били по воздуху, перья ловили свет, и он, преодолев не только гравитацию, но и собственный ужас, взмыл в серое небо и скрылся за краем крыши, а потом и за линией горизонта.

— Какуль! Бабуля! Бабуля, Какуль — он смог! Он улетел! Ма-а-ам! Ма-а-ам! — голос Ника звенел от восторга, он подпрыгивал на месте, размахивал лопатой, будто это был флаг победы, и не мог поверить в то, что только что увидел.

Я открыла окно. Холодный воздух ворвался внутрь, смешивая запахи осени, мокрого дерева и свободы.

— Я всё видела. Он молодец! — сказала я, стараясь говорить спокойно, но голос дрожал, выдавая ту странную смесь гордости и тихой грусти, которая приходит, когда кто-то, кого ты долго держал рядом, наконец уходит туда, где ему место.

— Ты видела?! Я только открыл дверь, наклонился, а он — раз! — и улетел! — повторял Ник, всё ещё не в силах уложить это чудо в простую цепочку событий.

Мы стояли, задрав головы, всматриваясь в небо, где уже не было ни следа от чёрной птицы. Только облака плыли, равнодушные и величественные, как будто ничего особенного не случилось. Но мы-то знали: случилось.

И всё это было неспроста. Какуль удерживал меня здесь, в этом городе, в этом доме, как якорь, который не давал сорваться с места, даже когда ветер перемен дул слишком сильно. Его неспособность летать стала моей причиной оставаться: я не могла уехать, зная, что переезд станет для него приговором. Хлопоты о нём, заботы, эти ежедневные попытки дать ему небо — всё это было моей тихой отговоркой, чтобы не слышать того, что звучало всё громче.

А голос Махакалы — яростной, грозной формы Шивы — в последнее время звучал в моей голове почти непрерывно, перекрывая даже шум дождя и скрип половиц:

— Уезжай отсюда! Срочно! Уезжай! — гремел он, и в этих словах не было ни гнева, ни наказания — только необходимость, жёсткая и неотвратимая, как закон природы.

Но я не двигалась с места. Не потому, что не верила, а потому, что не могла бросить того, кто зависел от меня.

Те проблемы, которые принёс в наш дом мой первый супруг, спустя двенадцать лет вновь дали о себе знать: он подал иски на моих родителей, и старые раны раскрылись, как трещины в пересохшей земле. Эта несправедливость пробудила во мне энергию Махакали — я входила в эту форму ярости, как в бурю: она захватывала меня целиком, и я не могла выйти из неё, не могла найти дверь обратно к спокойствию. Мой ум и сердце понимали: нельзя жить в этом огне постоянно, он сожжёт всё вокруг. Шива искал способ помочь мне, искал путь, который не разрушит, а исцелит. И одним из решений был переезд — не бегство, а трансформация, смена ландшафта, чтобы и земля, и небо помогали утешить бурю внутри.

Но теперь Какуль улетел. Он сам преодолел свой страх, сам нашёл в себе силу подняться над тем, что тянуло его вниз. И этим полётом он освободил не только себя, но и меня. Больше ничто не держало нас в этом городе. Ни долг, ни жалость, ни привычка.

Я стояла у открытого окна, смотрела в небо, где уже не было Какуля, и чувствовала, как внутри что-то тихо щёлкнуло — как замок, который наконец поддался после долгих попыток. Путь был открыт.

Глава 4. Новый дом

Городская жизнь осталась позади, словно сброшенная старая кожа — тяжёлая, пропитанная шумом, чужими ожиданиями и вечной спешкой. Мы переехали в горный Лооустоун и поселились на самой макушке горы, где воздух был таким чистым, что казалось, будто дышишь не кислородом, а самой тишиной. Вокруг расстилались пейзажи, от которых замирало сердце: крутые склоны, тёмные леса, уходящие вдаль, и небо, такое близкое, что, казалось, можно дотянуться до него рукой.

Просыпаясь рано утром, я стояла у окна и смотрела, как земля выдыхает в небо лёгкий пар — будто сама природа делала первый, осторожный вдох нового дня. Ближайшие соседи жили не ближе чем в ста метрах, и эта дистанция была для меня драгоценной. Одиночество и тишина — вот о чём я мечтала. Жить вдали от людей и суеты. Жить в тишине, где слышно, как растёт трава и как ветер шепчет с камнями.

Но новый дом встретил нас не гостеприимством, а суровой правдой: голые стены, огромные щели, сквозь которые тянуло ледяным дыханием гор, и дикий холод, который пробирался под одежду, в кости, в самые мысли. В первые дни мы торопились хоть как-то удержать тепло, цепляясь за любую возможность не дать холоду победить. Купили рулон подложки для ламината и набили её степлером по всем стенам — неровно, кое-как, но это помогло удерживать температуру чуть выше тринадцати градусов. Постепенно мы привыкли к холоду, перестали ощущать его как врага, научились жить с ним, как с неизбежным соседом.

В туалетной комнате вместо двери висело покрывало — оно колыхалось от сквозняков, будто живое. На пол мы расстелили паласы, одеяла, всё, что могло хоть немного удержать тепло. Дом был не уютным гнёздышком, а полем битвы за комфорт, и мы сражались на нём каждый день, не жалуясь, потому что знали: это временное.

Холод в доме был терпимым по сравнению с февральским ветром. Он не просто дул — он ревел, свистел, завывал, словно пытался сорвать крышу и унести нас прочь. Каждую ночь я лежала без сна, прислушиваясь к этому вою, и чувствовала, как внутри всё сжимается от страха: а вдруг сегодня ветер окажется сильнее нас? Вдруг он просто поднимет наш дом и унесёт его, как сухую травинку?

Двор был заросшим высокой, сухой травой — она стояла стеной, жёсткой и колючей, и каждый шаг по ней отзывался шорохом, похожим на шёпот упрёка. За двором паслись на вольном выгуле коровы и лошади, и я всё время мысленно ворчала на предыдущего хозяина: зачем он закрывал ворота? Животные могли бы съесть эту траву до нашего переезда, и нам не пришлось бы теперь бороться с этим сухим морем. Мы протоптали от дома к воротам узкую тропинку, и я знала: весь год мы будем месить здесь жидкую глину, и самой ходовой обувью станут резиновые сапоги — тяжёлые, надёжные, спасающие от грязи и холода.