Череп и сердце

Череп и сердце

Я — скелет. Всё мое естество — это череп да кости, скрепленные не плотью, а чужой колдовской волей. Ни боли, ни голода, ни усталости во мне не осталось. Только зрение, острое и неизменное, что видит и в полуденный час, и в полночь. И я не рассыпаюсь в прах лишь потому, что магия, вызвавшая меня из могилы, крепко держит меня в этом подобии жизни. Точнее смерти...

Я восстал по прихоти одной злой ведьмы, молодой и яростной. Служил я ей недолго, да так и не понял, чего она ожидала и чего хотела — для меня то время было смутным и бестолковым пробуждением. Туманом.

А потом в одной из ее стычек на меня наложил свою руку другой хозяин — древний некромант. Он отринул мир живых еще до того, как я в последний раз закрыл свои живые глаза. Его воля, старая и могущественная, легко переплавила чары ведьмы, и я стал уже его орудием.

Долго мы с ним ходили по свету: пустоши, что выжжены солнцем и скорбью, леса, темные и густые, подземелья, полные древнего ужаса. И я расчищал ему дорогу — ломал, крушил и косил всех, кто вставал на пути, будь то люди или чудовища, плечом к плечу с прочей его ратью. Нечистью.

Но и его могуществу пришел конец. Победила его Добрая Ведьма, что явилась в лучах света и раскатах грома. И из всего его захваченного хозяйства — а поверьте, брать там было что! — все его сокровища, артефакты и шлемы павших воинов, она забрала с собой лишь одного меня. Простого скелета.

Добрую ведьму звали Ильма. Собираясь в дальнюю дорогу по своим ведьминым делам, она оставила меня стеречь по ночам её хижину, что затерялась в чаще древнего леса. Там, меж обломков скал, теснились могучие дубы и сосны-великаны. Перед уходом ведьма указала мне на горшочек с золотом, оставленный на столе — на всякий случай. А над погасшим очагом висел котёл, наполненный странным нектаром, что светился мягким фиолетовым сиянием.

Ильма объяснила, что если в стране долече ей потребуется передать мне весть, задание или какую-нибудь вещицу, то всё это появится прямо в этом котле, издав на всю хижину особый зовущий звук. Если от меня потребуется что-то сообщить ей или передать, то я должен положить это в тот нектар, что в котелке и дать немного огня под ним в очаге. Это я усвоил.

Днём ведьмина хижина сама себя умела охранять, а до ночи еще весь день впереди. Я стал планировать. Вспомнил, что пока мы только добирались сюда, я случайно услышал на рынке о том, что приехал имперский ростовщик и обосновался в одном из домов. Со слугами.

Я сходил в город и отдал всё золото ростовщику, который обещал достаточно большие проценты. К вечеру я вернулся в хижину… Начало темнеть.

Вот опустилась на древний лес ночь, и всё вокруг принялось оживать. Деревья, казалось, завели тихий разговор, касаясь друг друга гибкими ветвями, колючками и шелестящей листвой. Тускло, будто дыша, загорались и угасали в темноте светящиеся цветы, ягоды и причудливые грибы. Где-то в чащобе рычали, выли и тонко пищали невидимые звери. Местами воздух становился густым и заряженным, словно перед ударом молнии, — это пролетали твари потусторонние и ползла всякая нечисть. Теперь хижина осталась совсем беззащитна, и в сгущающемся мраке единственной преградой на пути к ней был только я. Скелет.

Настало утро — внезапно, словно по щелчку пальцев невидимого мага. С первым лучом солнца чары, защищавшие хижину, вновь обрели силу, и теперь она могла сама за себя постоять. Моя служба охраны приостановилась, и я перешел в режим свободного ожидания.

Я заперся внутри хижины и замер внутри, встав неподвижно у двери. Когда я так застываю в уединенных местах — будь то пещеры, подземелья или вот такие тихие обители, — для меня останавливается само время. Его просто не существует. Пока кто-то не приблизится на расстояние моего взора, не позовет меня мой маг или не обратится кто-то ко мне напрямую. Раздался стук в дверь.

Время дрогнуло и снова потекло. Я не двинулся. Снова стук, настойчивее. Затем голос, пробивающийся сквозь древесину двери:

— Разносчик дров и хвороста! Есть тут кто? Скажите, будете покупать?

Мне пришлось открыть. На пороге стоял тот самый разносчик, а чуть поодаль, у тропинки, замерла его телега, груженная поленьями и хворостом, запряженная усталой сивой кобылой. Вечерело...

— Нет денег.

Настала ночь, а затем утро. Настало утро. Защитные чары хижины вновь обрели силу. Не чувствуя в воздухе никакой опасности, я занял позицию снаружи, у самой двери, чтобы иметь возможность издалека заметить нечто необычное. Мелкие зверьки и птицы, сновавшие туда-сюда, не мешали мне погружаться в привычное забытье, в то состояние, где время теряет всякий смысл.

Сколько я так простоял — не ведаю. Моё оцепенение прервалось резко и внезапно. На расстоянии летящей стрелы возникла фигура. Женщина — по всем признакам, магичка или ведьма. Кожа её была странного красного оттенка. На ней болтался синий, в дырах и лохмотьях, перепоясанный балахон, на голове — остроконечная шляпа с широкими полями, а в руке она сжимала потрёпанную метлу. Выражение её лица выдавало глубокую тревогу. Она уверенно, но без лишней поспешности направилась ко мне и, видя, что я не проявляю признаков агрессии, сделала движение, будто желая постучать в дверь. Но её путь преграждал я.

— Пропусти, мне нужна Ильма.

— Её нет. Ей что-то передать? — откликнулся я.

— Что значит, нет? Она должна была уже вернуться, чёрт возьми! Она очень нужна здесь, сейчас!

— Её нет. Ей что-то передать? — зациклено повторил я, как запрограммированный механизм.

— Когда она вернётся?

— Я не знаю.

— Что же делать?.. — в её голосе прозвучало отчаяние. — У нас беда на южной границе! Некроманты новой волны терроризируют погосты, строят армию и уже начинают захватывать деревни и замки! Мы не справляемся без её Великой Силы!

— Я могу послать ей весточку, — спокойно предложил я.

— Да?! — ведьма оживилась, в её глазах блеснула надежда.

— Пойдём внутрь. Ты напишешь ей записку, а я отправлю через волшебный котелок.

— Ничего писать не нужно! Мы отошлём ей вот это, и она всё поймёт без слов.

Я кивнул черепом.

Ведьма поспешно вынула из-за пазухи некий предмет, напоминавший коготь с причудливым перстнем.

— На, держи. Отправишь сам. А мне пора — лететь обратно, на линию схватки. Путь неблизкий…

Не теряя ни секунды, она ловко запрыгнула на метлу и взмыла в воздух, растворившись в зелёном мраке лесной листвы.

Я пошел и насобирал в окрестностях много хвороста и валежника. Поломав древесину как мог, я принёс часть в хижину, а часть сложил рядом с ней. Потом вернулся внутрь.

Я положил коготь в котелок и зажег огонь в очаге. Сперва предмет всплыл в густой воздух над котлом, затем замер, зависнув в неподвижности. Под ним фиолетовый нектар в котелке начал светиться всё ярче и ярче, закипая странным внутренним жаром, исторгая клубы легкого, мерцающего пара. Затем — предмет бесследно растаял в воздухе.

«Ага, передалось», — промелькнуло у меня в мыслях. Я быстро погасил огонь под котлом, чтобы не переводить понапрасну драгоценное зелье и топливо. И замер в ожидании. Вдруг Ильма ответит? А может, и нет. Так я и остановил время, погрузившись в привычное забытье, пока за окном не наступила ночь.

Ночь прошла спокойно и настало утро. Я занял свой пост снаружи и погрузился в привычную гибернацию — состояние, у которого нет измерения длительности. Это когда вы тут, за этим экраном, я могу пояснять свои состояния и мысли. На самом же деле, если для меня нет задач к действию, нет рядом наблюдателей, врагов или собеседников, то и меня, по сути, тоже нет. Я осознаюсь лишь в деятельности или в общении. Я не воспринимаю и не вижу сам свои же собственные внутренние состояния. Я как мыслящая машина ученого — все мысли мои текут в полной темноте, я их не вижу. Вот так.

День подошел к концу. Ночь вновь опустилась на древний лес, и мир вокруг задышал иной, ночной жизнью. Под призрачным светом луны загуляли ночные ветра, принявшиеся ломать сухие сучья и швырять под ноги листву. С каждым порывом веток падало всё больше, и их глухой стук отдавался в звенящей тишине. И вот, хижина, лишившаяся дневной защиты, осталась один на один с надвигающимся мраком, если б не я. Скелет.

Прошла ночь. Следующее утро началось как самый средний вариант из всех, что мне доводилось здесь наблюдать. Я, как обычно, застыл в своей точке после ночной стражи, погрузившись в глухое забытье. Пока не донесся настойчивый, ревущий зов волшебного котла.

Я ринулся к нему. В фиолетовом нектаре что-то билось, пытаясь вырваться наружу, но его сдерживала упругая, переливающаяся плёнка на поверхности. Я сообразил. Быстро затопил очаг, и как только языки пламени принялись лизать почерневшее дно, из котла на пол выплюнуло комок ткани.

Я развернул его. Короткая записка гласила: «Костяша, береги золото».

День прошёл, настала ночь. Пора охранять хижину госпожи. Но я вдруг что-то почувствовал, такого еще со мной не было. Я ощущал нечто, и я осознавал что это ощущаю. Был в этом ощущении разумным наблюдателем. Вскоре из леса стал доноситься шелест и тихие стоны. А потом все стихло. Ощущение усилилось. Я слышал это, и я понимал, что сам это чувствую. У меня возник странный порыв идти и посмотреть, что там такое. Но, с другой стороны, это место далеко от хижины и далеко от моего безопасного патрульного круга. И я не знал что это было.

Я двинулся в ту сторону, откуда, как мне показалось, донесся звук. Светила луна. Ничего, кроме стволов деревьев, хвороста, пожухлой травы и опавших листьев, я не видел. И тут мой взгляд упал на сломанную прямую палку. Я подошел ближе. Это была сильно поврежденная и обгоревшая метла… А рядом — та, кого я не узнал сначала.

Это была Добрая Ведьма Ильма. Ее мантия превратилась в закопченные, окровавленные лохмотья. Шляпы не было. Волосы спутались и местами слиплись от крови. Лицо — мертвенно-бледное. Глаза закрыты.

Я опустил костяные пальцы на ее грудь — она дышала! Я практически не имею ограничений в переноске тяжестей, поэтому с легкостью, словно пушинку, поднял ее на руки и понес к хижине. Она с трудом приоткрыла один глаз; луна высветила на нем красные лопнувшие сосуды и расширенный от боли зрачок.

— Костяша… Это ты… — прохрипела она.

Я занёс ее в хижину и стал аккуратно укладывать на кровать. Подложил под голову большую толстую подушку, чтобы госпожа оказалась в чуть приподнятом положении, и голова не запрокидывалась, потом бережно подтянул ее непривычно босые, израненные ноги на простыню. Она из последних сил немного поворочалась, стараясь устроиться поудобнее.

— Котёл… — хрипло выдохнула она.

Я порывисто бросился к очагу, снял котелок и метнулся обратно. Сообразив, поднес его к ее губам, и она стала жадно пить фиолетовый светящийся нектар. Потом догадавшись, что сейчас в хижине должно быть не очень-то тепло по ночам, я развел в очаге большой, жаркий огонь.

Когда я обернулся, ведьма уже спала; часть ее царапин чудесным образом затянулась, лицо чуть порозовело. Я отнес в угол котелок с остатками нектара и застыл до утра, не двинувшись с места и не сводя пустых глазниц с ведьмы всю ночь. Настало утро.

Госпожа открыла глаза полностью лишь с приходом дня. Она уже сидела на кровати, опустив босые ноги на пол. Вскоре ей удалось, хоть и пошатываясь, держась за мебель, начать передвигаться по хижине. Взгляд её был мутным, отсутствующим. Она наткнулась на меня, не особо фокусируясь, и вздрогнула, когда её рука коснулась моих ребер.

— Ой… Это ты, Костяша… — выдохнула она, и в голосе прозвучало слабое, усталое узнавание.

— Да, госпожа, — так же спокойно, как всегда, ответил я.

— Ты меня спас… — она помолчала, и взгляд её стал чуть острее. — И ты спас не только меня… У нас много золота? — голос её окреп, в нём появилась прежняя, знакомая мне мягкая твёрдость.

— Очень много, золото у ростовщика уже с большими процентами, — ответил я.

— Костяша, молодец! Иди, забери у него всё, да с прибытком, мой хороший, а я пока попробую привести себя в хоть сколько-нибудь нормальный вид. — И она закрыла за мной дверь.

Я пришёл в город и направился в дом, где обосновался имперский ростовщик со слугами. Однако дверь его дома была распахнута настежь. Внутри не осталось ни мебели, ни огромных восточных подушек, ни балдахинов, ни ковров. Повсюду валялись опрокинутые светильники и исчирканные листы папируса. Он сбежал!

Я стал бродить по пустым сводчатым комнатам. Горстку золотых монет я нашёл в пепле, на полу одной из кладовок. Золото положил в горшочек и пошёл обратно через шумный рынок, пропитанный густой смесью всех запахов подряд. Проходя мимо лавок, я уловил обрывки разговоров о том, что ростовщик был вовсе не имперским, а просто плут — или, как говорят простолюдины, обычным мошенником. Я вернулся в хижину.

— Вот, взгляни, Ильма. — Я протянул ей горшочек, и монеты тускло блеснули в свете очага.

Она бросила взгляд, и тень отчаяния легла на ее лицо. — Да… Жаль. Этого недостаточно, — голос ее дрогнул, — Это мне не поможет… Я потеряю всё…

— Что случилось, госпожа? — спросил я, и мой голос прозвучал ровно, как всегда.

Её глаза приняли странное выражение.

— Костяша, когда я была в том рейде… нас сильно потрепали северные Короли Теней. Мы одолели их, но ценой слишком дорогой. Когда пал последний из их монстров, случился магический взрыв… — она замолчала, словно силы оставили ее. — Больше половины наших — ведьм, культистов, друидов — лишились жизненной силы. Они умирали один за другим по дороге домой. Многие навсегда потеряли магический дар.

Понимаешь, Черепушечка, я тоже почти всё потеряла в тот миг. Ты видел — я умирала. Магию из котелка я истратила, чтобы просто остаться в живых. Но мне нужны особые зелья, дорогие… чтобы вернуть то, что ушло. Если опоздать хотя бы на день — ничего уже нельзя будет вернуть… — на ее глазах выступили слезы, но она не смахнула их.

Я смотрел на волшебницу.

— Ильма, я могу пойти в рейд один. Я обыщу лес, может найду хищников или нечисть — выбью из них золото.

— Нет, миленький, здешние твари редко оставляют после себя больше монеты-другой… А до земель, где водятся богатые добычей монстры, идти неблизко, — слезы текли по ее лицу уже свободно, но она не прятала их.

— Что мне делать, госпожа? — спросил я, и в голосе моем не было ничего, кроме готовности слушать.

— Пойди купи на эти деньги хоть немного простых зелий… Я скоро стану никем… просто бездарной женщиной из толпы. Живой — да, целой — да… но это уже не я… — слова ее тонули в рыданиях, но она не отворачивалась, не пыталась скрыть слабость.

Я молча взял горшочек и вышел из хижины. В городе меня ждали торговцы.

Когда я вернулся с покупками, ведьма лежала на кровати в прежнем виде. Она с трудом приподнялась на локтях и я дал ей дешевые зелья здоровья одно за другим. Я подавал, она выпивала — и без малейшей паузы требовала следующее. Их было немного.

Раны и ожоги на её теле затягивались медленно и вскоре вовсе заживление остановилось, не завершившись. Я догадался и поднёс ей котелок с остатками фиолетовой магии на дне. Ведьма выпила её до капли, и только тогда повреждения окончательно зажили, оставив после себя мелкие царапины и грубые шрамы.

— Если бы было ещё немного зелья, сравнялись бы и эти шрамы, да и одежда стала бы как новая, и метла починилась бы… ведь это тоже часть моей сущности. Была… — тихо проговорила она.

— Госпожа, уже темнеет. В лесу появится больше зверей и монстров. Позвольте мне поохотиться на них ради золота? За ночь, возможно, мы заработаем хотя бы на маленькую бутылочку здоровья.

— Костяша, оно уже ничего не даст. Через пару часов я окончательно потеряю возможность пользоваться магическими вещами, в том числе и этими зельями. Теперь меня могут лечить только обычные человеческие снадобья — травы, порошки, микстуры, какими бы примитивными они ни были. Я теперь… смертная простолюдинка, способная лишь замедлять упадок сил, но не возвращать их с самого дна. Движение теперь — только в одну сторону.

— Ты умрёшь, госпожа?

— Рано или поздно… — с горькой усмешкой ответила Ильма.

— Я уже умер, — не осознавая глупости своих слов, выпалил я.

— Какой ты смешной! — её лицо смягчилось, тронутое улыбкой. Пусть и не широкой — но заметной. — Не ходи сейчас в лес. Останься со мной. Мне будет легче и спокойнее, если кто-то просто побудет рядом. А завтра… придумаем, что делать.

— Хорошо, госпожа, — спокойно ответил я.

Ведьма задула свечу и укрылась покрывалом. Я затопил очаг для тепла и принёс в котелке воды из волшебного родника неподалёку. Ближе к утру подогрею её для госпожи, когда она проснётся. Затем встал у стены рядом с дверью — на случай нападения — и простоял безмолвно и недвижно до самого рассвета без единой мысли и без единогопереживания. Как и всегда.

Проснулась Ильма с первыми лучами солнца. Умылась подогретой водой, поблагодарила за заботу — хотя это просто моя функция — и разрешила сходить в лес, поискать что-нибудь полезное и съедобное, подробно объяснив прямо мне в череп, что здесь можно ей есть. Решила, что день посвятит тому, чтобы перебрать все вещи и запасы в доме: продать ненужное и купить то, чем теперь сможет пользоваться как обычный человек.

Я направился в лес, прихватив со стола нож Ледяного Клинка. Однако, мог применять его только просто как нож — без магических атак, ведь я был скелетом-солдатом, а не скелетом-магом. К слову, скелеты-маги — не настоящие маги. Кастуют лишь одно-единственное заклинание, да и то слабо, только то, каким их зарядил хозяин. Я шёл между деревьями, и вскоре хижина скрылась из виду.

Я содрал огромный пласт коры со старого дерева и смастерил из него нечто вроде подноса с загнутыми краями. Принялся искать ягоды и съедобные цветы — и довольно успешно. Я знал, что Ильма осталась совсем без еды: пока она была на рейде, я периодически выбрасывал всё, что портилось, пока не выгреб запасы дочиста. А магическая еда, хоть и не портилась, теперь была бесполезна для ведьмы… для бывшей ведьмы, конечно. Что это я говорю… Эту еду теперь только на продажу, да и то за бесценок.

Я вернулся ещё до ночи.

— Ой, Костяша! Ты уже набрал нам на ужин? — обрадовалась Ильма.

— Да, госпожа.

— Не называй меня теперь так… — её губы тронула чуть печальная улыбка. — Я вдруг поняла… у меня больше нет магии, чтобы удерживать тебя и повелевать тобой.

— Но ты отправила меня в лес, — заметил я, и это удивление само меня удивило. Я не должен удивляться. Я мёртв.

— Нет, я лишь разрешила. Это ты сам отправился — ради меня.

— Тогда я не понял, — снова сказал я спокойно.

— Ты теперь можешь поступать, как хочешь, и идти куда хочешь. Хоть прямо сейчас.

— Я не знаю, как объяснить… Мне показалось, что нужно просто пойти в лес, чтобы освободить тебе день для разбора вещей.

— Хороший мой, но ты свободен в любом случае. Я не могу тебя удерживать.

— А что мне делать — уйти или остаться? Я не понимаю, что нужно…

— Ты можешь уйти. А можешь остаться… но лучше останься, — вдруг очень мягко сказала она.

— Хорошо, госпожа. Я останусь с тобой, пока ты меня не отошлёшь.

— Договорились, — женщина снова смогла улыбнуться. — Давай, что ты нам принёс? Сыпь вот сюда, в кипяток. Сейчас немного обварим, минуту, чтоб чисто было.

Стали готовиться к трапезе.

Она села за стол, а я костяной рукой доставал из кипящей воды горсти горячих ягод и цветков. Вода стекала с них сквозь мои фаланги, а я аккуратно клал Ильме на тарелку эти скромные порции. Она дула на них и ела. Теперь ей очень нужны были силы — ведь будущее её стало пугающе неизвестным. А мое вполне понятным. Вечер и ночь прошли спокойно для нас обоих. Еще оставалось приличное количество ягод для плотного завтрака и для ужина. Начался и кончился день. А затем и ночь.

Я снова отправился за едой для Ильмы. В лесу я прислушался к звукам и стал искать зверя со съедобным мясом, которого при этом было бы легко добыть — быстро бегать не моя способность. Нож мне был нужен и для того, чтобы добывание было быстрым и безболезненным для животного, и для освежевания; я хотел забрать шкуру, чтобы высушить и продать.

После полудня я напал на след дикого кабана. Вскоре нашёл его — он пасся у старого дуба, что-то подбирая с земли. Незадолго до заката я уже шёл обратно с приличным куском мяса на кости и большой, старательно выскобленной шкурой. Остатки туши я разделал на небольшие куски — пусть мелкие зверьки тоже попробуют кабанятины, которую сами бы никогда не добыли. Не всё же им червяками да мухами питаться. Уверен, оставленное мясо было растаскано быстрее, чем какой-нибудь крупный хищник набрел бы на него. Хорошо…

Ильма очень обрадовалась моему возвращению и уже кипятила воду в котелке. Я отрезал часть мяса и бросил в кипяток, а остальное завернул в листья лапуха и убрал в угол.

Я положил ей в тарелку мелко нарезанные кусочки своей костяной рукой. Потом взял раскалённый котелок и тонкой струйкой осторожно налил наваристый бульон.

— Как вкусно, спасибо! — отведав, поблагодарила Ильма.

Женщина быстро всё съела.

— А можно ещё? — улыбнулась она.

Я ей сварил ещё мяса и потом отнёс котелок к ручью. День завершился и начало темнеть.

Когда я вернулся от ручья, женщина уже спала, обессиленная, даже не добравшись до подушки и не укрывшись. Я внимательно осмотрел хижину. Оказалось, за время моего дневного отсутствия она успела несколько раз сходить в город к торговцам и продать почти всё, что подготовила. В горшочке лежала небольшая кучка золота. Не богатство, но вполне хорошая сумма.

Я высыпал золото на стол и с пустым горшком снова отправился к роднику. Всю ночь я кипятил в котелке бульон — с мясом, костью и обрезками шкуры, которые не повлияли бы на её цену. Подливал воду из горшка, когда она выкипала наполовину, снова бегал к ручью — и так до самого рассвета. Благодаря этому мясо не лежало без дела и не портилось, а томилось в бульоне всю долгую ночь.

Ильма выглядела совсем хорошо — сытное питание явно пошло ей на пользу. Шрамы никуда не делись, но общий вид у женщины стал здоровее и свежее. Вот только одежда её пребывала в плачевном состоянии — на ней, собственно, кроме дырявого, выцветшего балахона, ничего и не было. Оборванная и босая. Почему она не купила одежды у портного?

— Госпожа, идём в город за одеждой?

— Да, я как раз хотела тебя попросить… Меня к портному не пустили, сказали: «таких оборванцев не обслуживаем». Деньги не помогли. Черепуша, сходи один, пожалуйста, купи мне там, на что хватит, — она взяла горшок с монетами и протянула его мне.

Женщина переминалась с ноги на ногу.

— Скелетов везде пускают, все же думают, что они слуги благородных магов, и отпускают им всё ради хозяев. Вот пусть и думают так дальше. Они ещё радуются, что големов и элементалей к ним не присылают, а всё ж таки хоть какое-то подобие человека, пусть и мёртвого.

— Да, мёртвого. Так и есть. Это положение нам с тобой удобно, — совершенно без выражения сказал я.

— Нет, Костяша! — она изменилась в лице. — Я глупость сказала! Ты не мёртвый, конечно же. Ну, теперь не совсем мёртвый, — ослабила она напряжение в голосе.

— Как скажешь, Ильма.

— Вот и славно. Давай тогда иди, я буду тебя ждать. Пойду приберусь вокруг хижины, может, ещё чего полезного найду.

— Не ходи далеко, — вдруг сказал я, сам себе удивившись.

— Как скажешь, — засмеялась женщина и выпроводила меня из хижины, толкая обеими руками за лопаточные кости.

Я ушел в город.

К вечеру я принёс в хижину простой, но прочный плащ, тунику, новую остроконечную шляпу и дешёвые сандалии. И — свежую, ещё тёплую поляницу, купленную у городского пекаря.

— Госпожа, вот новые одёжки. И там оставалось меди на сдачу немного — взял вам хоть что-то поесть, я же сегодня не охотился.

Ильма, не глядя на одежду, забрала у меня хлеб, а я с пустым горшком сходил на ручей, чтобы она не ела всухомятку. Уснула она быстро, даже не примерив мои покупки. Может, они ей не понравились? Вот как её понять?…

Женщина во сне особенно плотно куталась в покрывало, и я догадался, что становится холоднее. Всю ночь понемногу подкладывал хворост в очаг и под конец ночи подогрел для неё воду наутро. Ближе к рассвету она стала ворочаться перед пробуждением.

Настало утро. Ильма встала и занялась одежками, которые я ей принес. Она надела только плащ, сказав, что остальное будет носить лишь в дорогу или в люди, чтоб не занашивать и сберечь. Я отправился для неё за едой в лес.