Красные. Белые

Глава 1

1915 год. Первая мировая война, противостояние красных и белых. В России идут массовые демонстрации — каждый переулок Петербурга обагрён кровью. Волна массовых забастовок против императора прокатилась по городу.

Численность русских солдат на фронте превосходит количество войск даже тех стран, которые полностью вовлечены в войну.

Недалеко от Петербурга, в Царском Селе, находится небольшое поместье. Дом скромный, небогатый, но уютный. В поместье трудятся менее семидесяти человек.

До поместья Бранковских доходят тревожные вести о так называемой «министерской чехарде», которая разворачивается за спиной императора. Начинается гражданская война: люди убивают друг друга, разделяясь на красных и белых.

В небольшой гостиной поперёк комнаты стоит диван, перед ним — печатный столик. Именно сюда помещик Бранковский складывает свои документы и в обед читает новости, которые приносит ему управляющий поместья.

— Какой ужас… — произнёс Бранковский.

— Что-то случилось, Михаил Афанасьевич? — спросил управляющий поместья у своего помещика — но не хозяина.

— Посмотрите, Демьян Иванович, к чему привело правление этого жалкого Николашки в России! Бунты, кровь, вся эта министерская чехарда… Пропади она пропадом! — порывисто сказал барин, злобно кидая газету на стол.

— Знаю, знаю, барин. Вчера ездил в канцелярию по вашим бумагам — так меня там чуть не убили. Красные закидали камнями мой экипаж, но, слава Богу, я цел. Только Лизетка пострадала — лошадь ваша.

— Да бог с ней… И ещё эта война… Я уже стар, Демьян Иванович. Скоро начнут повестки присылать — и меня не оставят в стороне. Хотя мне ещё нет пятидесяти. — проговорил барин, расхаживая по комнате.

— Да что эта война! Европа должна воевать — вот Англия, Франция, Америка. А нас втягивают. Хотя сами себя называют сильными… Ну ничего, и наш час настанет, да такой настанет — будут нам руки и ноги целовать!

— Дай Бог, дай Бог, Демьян Иванович… Дай Бог. Сегодня я отправлюсь в Петербург: нужно забрать Катерину Михайловну из университета, а затем заехать в канцелярию — а может, и наоборот… Кто меня знает…

— Барин, будьте аккуратнее. Особенно осторожней, когда в лес въезжаете: там столько красных, что готовы зарезать и животному отдать на съедение. Я сам не видал, но мне рассказывали — столько нарассказывали, что я сутками есть не мог. Заманили они одну бабу — ну, по-вашему, барышню лет тридцати. Она, вишь, гадалкою работала, по руке гадала. Попросили они её судьбу нагадать, а когда она им нагадала, денег запросила. Денег не дают, не отдают за работу — а сама-то она из наших, из белых была. Спросили у неё: «Хочешь судьбу свою узнать?» Она сразу что-то заподозрила неладное. Ну коли так — пусть говорят. Сказали, что умрёт она через минуту, и убили её… А потом над мёртвой надругались… Ох, сердце чувствует моё неладное… Ох… Ох…

— А ты меньше пей да меньше басни слушай. Пусть они писателями работают, если сочиняют такие небылицы, — сказал Михаил Афанасьевич.

Михаил Афанасьевич был старой закалки. Ему 48 лет, хотя на вид можно было дать и больше. За последнее время он сильно сдал — и, разумеется, не в лучшую сторону. В те времена ходило множество басен и небылиц о красных и белых, но Бранковский придерживался «белого» лагеря: он выступал за сохранение монархических устоев, хотя и желал свержения императора Николая II. Он не уважал его, но по характеру и убеждениям, духовным ценностям был с ним довольно схож.

Бранковский отправился в конюшню. Там его уже ждал экипаж. Убедившись, что с лошадью, пережившей вчерашние петербургские волнения, всё в порядке, он сел в карету и поехал через поле — так можно было быстрее добраться до города, в отличие от дороги через лес.

Время шло, и спустя полчаса он уже въехал в город, а ещё через 20 минут был у Петербургского государственного университета. Его дочь Екатерина — студентка четвёртого курса, ей 21 год, она учится на юридическом факультете. Посмотрев по сторонам, девушка быстро залезла в экипаж, поправляя маленькую шляпку и учебный сарафан.

— Отчего так рано? Обычно к моему приезду ты ещё учишься. Да и я смог приехать пораньше. Город был пуст — удивительно, что моя карета даже не встретилась с трупами людей.

— Занятие по правоведению, отец, отменили — из-за волнений. Половина студентов придерживается красных взглядов, отец. Профессора сегодня не было, и деканат нас отпустил.

— Ах, какое бесчинство! Тебе стоит подобрать место в другом университете — или лучше… Да, лучше в другом городе. — проговорил отец, давая команду кучеру ехать.

Они ехали в закрытой карете — боялись возможных столкновений во время стачек.

— Отучусь, отец, осталось три месяца — не так уж и много. А потом перееду в Москву: буду работать в коллегии юристов, заработаю на квартиру, тебе помогать стану. Возможно, тогда прекратятся наши страдания в стране… Возможно, власть достанется брату Николая Александровича.

— Надеюсь, но эта министерская чехарда меня запугивает. Так… Ладно. Ты голодна?

— Нет, отец. В случае чего я потерплю.

— Значит, голодна?

— Немного, но в первую очередь хочу разобраться с твоими делами, а потом уже обо всём остальном, — сказала Катерина.

Карета недолго ехала по петербургским улицам — по камням, мешавшим плавному ходу. Спустя некоторое время они уже были у военной канцелярии. Бранковский оставил дочь в карете, а сам вошёл в помещение. Улицы Петербурга казались безопасными, и барин не чувствовал угрозы — тем более что оставил дочь с кучером.

Михаил Афанасьевич направился в кабинет. Ему пришлось немного подождать, пока полковник закончит аудиенцию. Барин вошёл в добром здравии, они вежливо обменялись рукопожатиями, после чего чиновник налил дорого спиртного нашему читателю — барину.

— Пейте, Михаил Афанасьевич, пейте… — проговорил почти безмолвно чиновник, протягивая ему стакан, но себе он не наливал.

— А что ж вы себе не наливаете, Константин Григорьевич? Как же я могу пить у вас на глазах, словно зажравшийся нахал?

Чиновник долго молчал. Он убрал дорогой коньяк и достал из тумбочки письмо, адресованное Михаилу Афанасьевичу.

— Вам, пан Бранковский. Почитайте… — сказал достопочтенный человек, после чего встал и начал вглядываться в окно. Пейзаж был ужасен: много сломанных сучьев, на земле виднелись следы крови.

Михаил Афанасьевич быстро прочёл письмо и был шокирован. Это было извещение — призыв военного министра на войну, на западный фронт. Через неделю его должны были забрать…

— А как же поместье? Как моя дочь? Что ж мне делать, Константин Григорьевич? Сколько моих соседей полегло на этой войне — и я полягу… Чувствует моё сердце… Ноги-то нездоровые уже, сам знаешь, гангрена меня крутит…

— Знаю, знаю, друг мой. Но что я могу сделать?

Константин Григорьевич был старше господина Бранковского на 10 лет. Он был очень худ, носил мундир самого малого размера. Во лбу у него залегли глубочайшие морщины, но он оставался хорош собой. У него была молодая жена 26 лет — та самая женщина, которая родила ему наследника. Для всех он был примером, хотя общество его и осуждало. Ему было всё равно: все считали его чудаком, но внутри он отличался от остального общества — его пороком была человечность.

— Я могу, конечно, в знак нашей дружбы вам помочь… Связи с министерством у меня нет. Если мучают тебя боли, приятель мой, я поспособствую этому… Как-никак ты был рядом со мной, денег мне давал, когда все спиной ко мне повернулись, а ты… Мишка! Хороший ты мужик.

В его голосе слышался какой-то… не то деревенский, а скорее крестьянский лексикон. Да, читатель, он происходил из крепостных, но его дед выкупил всю семью ещё за пять лет до отмены крепостного права. Сам он воспитывался в крестьянской школе, там обучался, а после поступил на службу, где проявил себя храбрым воином.

Да и пан Бранковский был воином. Он уже побывал на войне, как и его отец, и прадеды — но при этом он был потомком дворян.

— Не надо. Что ж это я? Как баба буду прятаться под юбкой — в нашем случае твоей. Не быть такому, коли хочешь! — стукнул барин кулаком.

— Но помилуйте, Михаил Афанасьевич… Голубчик, куда вам?

— Я пойду на войну — это мой долг. Пусть я болен неизлечимыми болезнями, но пойду! Пойду родину защищать… Пусть хоть там пригожусь. — Сначала он говорил вспыльчиво, но потом успокоился.

— О родине думаешь, а о дочери своей думаешь? Её замуж выдать надо, а ты? Выдал бы — счастье тебе было бы. А что она дома будет делать

— …да и тем более одна в усадьбе? Её ж там как найдут красные — возьмут, и сделают не дай бог чего… — продолжил Константин Григорьевич.

— Пусть доучится, в усадьбе она будет не одна. Стёпка, кучер мой, Демьян… Они её защитят. А сама она… Что она? За поместьем будет управлять, работу найдёт… Всё у неё будет. Я тебя спас тогда — так вот и ты её защищай. Твоя жена к ней всегда была мила. Примешь ты её? — твёрдо произнёс Бранковский.

Константин Григорьевич тяжело вздохнул, провёл рукой по морщинистому лбу и медленно опустился в кресло.

— Ох, Михайло, Михайло… Да приму, конечно, как скажешь — так и сделаю. Но подумай… Подумай, надо ли оно тебе? Не думай ты о родине, подумай о своей кровинке — одна она у тебя осталась…

— Я только и думаю о ней, хватит этих бабских слёз. Пойду, значит, пойду. Как сказал, так и будет, — голос Бранковского звучал непреклонно.

— Как скажете, господин Бранковский… Как скажете. Воля-то ваша, а нам её и в свет-то нести, — тихо ответил полковник, глядя в окно на угасающий день.

Михаил Афанасьевич поднялся, слегка покачнулся — внезапная слабость накатила волной — и оперся на край стола. Константин Григорьевич встревоженно вскинул голову:

— Да вы сядьте, друг мой! Вижу же — нездоровится вам. Давайте ещё по стаканчику, да обсудим всё спокойно…

— Не надо, — Бранковский выпрямился.

Глава 2

Михаил Афанасьевич вышел из кабинета и с силой захлопнул дверь — от громкого стука секретарь господина канцлера вздрогнул и испуганно поднял глаза. Оказавшись на улице, Бранковский окинул взглядом мрачные переулки Петербурга и быстрым шагом направился к карете.

Усевшись внутри, он отдал приказ ехать и надолго замолчал. Вместо того чтобы поговорить с дочерью, он неотрывно разглядывал мелькающие за окном виды Петербурга — обшарпанные фасады домов, редкие прохожие, вывески магазинов, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждый уголок родного города перед разлукой.

Катерина долго не решалась нарушить молчание: она видела, что отец погружён в тяжёлые мысли. Но спустя долгие минуты тишины девушка всё же решилась:

— Что-то случилось, отец? Вы вернулись подавленным, словно весь мир вас обидел, — прошептала она.

Он не отвечал — совсем не отвечал. Катерина отвернулась к окну, так и не дождавшись ответа. Грусть и тревога сжимали её сердце.

— Не хотел бы я с тобой об этом говорить… — наконец проговорил Бранковский сквозь зубы.

— Но вы скажите, батюшка! Я же ваша дочь, я вас во всём поддержу и пойму. Мы с вами одной крови, — мягко произнесла Катерина, взяв отца за руку.

— Уж не знаю, в чём ты, дочь моя, меня поддержишь… Повестку прислали. Через неделю мне придётся покинуть Петербург.

— На войну?..

— На войну…

Катерина побледнела — её лицо стало белее снега. В горле встал ком, она не могла вымолвить ни слова. Мир словно замер: хотелось бросить всё, пропасть, будто сгореть…

— Вы говорили с господином Червиным (Константином Григорьевичем)? Я уверена, он помог бы вам — вы у него на хорошем счету, — сказала Катерина, сжимая руку отца. Его кожа была холодной, морщинистой, немолодой.

— А какой смысл мне говорить с ним? Говорил… Предлагал он мне своё покровительство. Но я выбрал честь.

— А что же он вам предлагал вместо чести? — спросила дочь.

Бранковский надолго замолчал. Ему предлагали не просто спасение — ему предлагали сохранить жизнь ради дочери, ради её будущего. Но он выбрал не её. «Да что тут уже скрывать?» — подумал он.

— Ты уже взрослая, и ты была готова к этому разговору. Знаю, сейчас я буду эгоистом в твоих глазах… Но пойми меня, дочь. Судьба дала мне выбор между тобой и честью — я выбрал честь.

Глаза девушки наполнились слезами, но она сдерживалась изо всех сил.

По характеру Катерина Михайловна была упрямой — в ней была почти мужская твёрдость. Она отличалась трудолюбием и храбростью, хотя и не считала себя смелой. Врождённая скромность сочеталась в ней с волевым нравом — это выделяло её среди девушек её времени. Она была воспитана, мудра не по годам, эмоциональна, добра и ранима. А ещё природа одарила её красотой: длинными русыми волосами и обворожительными карими глазами.

— Ты взрослая… Ты должна меня понять, дочка моя. Прошу тебя. Если бы ты была маленькой, я бы не уехал, не оставил бы тебя одну.

— Ну конечно… Я бы поехала с вами, но вы всё равно выбрали бы честь, — тихо ответила Катерина.

— Ты обиделась… Обижайся, но я говорю тебе полную правду. Мне не даёт совесть себя приукрасить.

— Вы эгоистичны, — произнесла девушка твёрдо.

Отец ещё долго объяснял свою позицию, говорил и говорил, а она молчала, поставив точку одним коротким «да».

Вскоре они приехали домой. Катерина сразу ушла в свою комнату, а Михаил Афанасьевич — к себе. Девушка долго ходила взад-вперёд, не переодеваясь, размышляя о том, что теперь будет. Она знала: отец не оставит её совсем одну. Но больше всего её тревожили собственные слова и решение отца. Возможно, на его месте она поступила бы так же — но не смогла бы в этом признаться.

«Он уедет через неделю, — думала Катерина. — И если он туда отправится, я больше его не увижу…»

Оставалось только одно: поехать к Червину и попытаться договориться с ним. Но сделать это нужно втайне — придётся даже пропустить учебный день в университете.

Ночь казалась бесконечной. Звёзды мерцали в небе, наступило полнолуние. Михаил Афанасьевич, наконец, уснул — усталость и тревоги сморили его.

Катерина так и не переоделась в домашнюю одежду. Она ходила по комнате, надеясь, что какая-то высшая сила, словно ангел, придёт на помощь и избавит их от несчастья. Каждые полчаса девушка падала на колени перед иконой, читала молитвы, а под утро, читая очередную, упала и проспала почти всю ночь на полу.

Михаил Афанасьевич уже собрался и велел позвать дочь — сегодня у неё учебный день. Но Катерина, сославшись на недомогание, отказалась идти завтракать и ехать в университет.

Гувернантка Авдотья Петровна, пожилая женщина лет семидесяти, маленькая и очень милая, хотела навестить свою воспитанницу. Она всю жизнь провела рядом с Катериной, занималась её воспитанием. Но девушка не открыла ей дверь.

Катерина причесалась, сделала причёску, переоделась в более элегантное платье, надела шляпу и вышла из комнаты. Пока слуги убирали со стола, она незаметно прошла мимо Авдотьи Петровны — та не заметила её из-за слабого зрения.

На улице Катерина встретила Демьяна. Он остановил её и начал расспрашивать:

— И куда же вы собрались, да ещё и больная? Михаил Афанасьевич запретил мне куда-либо вас отпускать.

— Демьян Иванович, я уже достигла совершеннолетия и вправе принимать самостоятельные решения, — ответила девушка, пытаясь пройти мимо.

Демьян преградил ей путь:

— И что же это значит? Стало быть, вы меня не пустите?

— Нет, — твёрдо сказал управляющий.

— Вы обязаны меня пустить, иначе я привлеку вас к уголовной ответственности, — решительно заявила Катерина.

Демьян колебался, но в конце концов уступил:

— Хорошо, ступайте. Только Стёпка поедет с вами.

— Не переживайте, батюшке это будет в радость. Он лично мне говорил, что я самостоятельна и готова к суровой жизни, — сказала девушка и, помахав Демьяну, села в карету.

Экипаж быстро доставил её в Петербург. Катерина вошла в канцелярию и стала ждать господина Червина. Из кабинета вышла пожилая женщина в слезах, а затем вошла девушка.

Червин не сразу обратил на неё внимание. Лишь когда Катерина села напротив, он поднял глаза и узнал госпожу Бранковскую.

— О! Какая прелесть! — воскликнул он, вставая и подходя к девушке. Он взял её руку, поцеловал и усадил в кресло. — Ах, как вы хорошеете с каждым днём! Почему вы нас не посещаете? Мы с супругой уже соскучились по вашей игре на пианино. Оно, представьте, запылилось!

— Времени нет для посиделок, Константин Григорьевич. Сами знаете, я учусь в университете, а учёба там сложная, особенно для женщин моего возраста, — сдержанно ответила Катерина.

— Да что вы, в самом деле… Не при царе живём, Катерина Михайловна. Точнее, при нём… Только вот скоро его не будет, а власть перейдёт к большевикам.

— Убийственно это говорить, служа царю, — произнесла девушка.

— Я надеюсь на белых, но победят красные — это очевидно. Женщинам всё больше открываются дороги в образовании… Почему именно юридическое? Почему не медицина, к примеру? — допытывался Червин.

Катерина закатила глаза — ей не хотелось делиться откровениями с канцлером.

— Давайте перейдём к делу. Время покажет, для чего я предназначена.

— Или для кого… — шутливо добавил мужчина.

— Вчера у вас был мой отец, и я знаю, что вы ему предлагали. Посодействуйте своему другу, — твёрдо сказала девушка.

— Я не понимаю… Вы хотите, чтобы я обманом отозвал его от службы? — неуверенно спросил Червин.

— Да. Если, конечно, это возможно. Он болен, Михаил Афанасьевич не вернётся оттуда живым с его болью в ноге. Я могу вам заплатить, но надеюсь, у вас есть честь, чтобы не принять деньги, а вспомнить старую дружескую помощь моего отца, — уверенно проговорила Катерина.

Червин был поражён. Он молчал, удивляясь смелости молодой девушки.

— Как же вы быстро растёте… Смелеете. Наверное, не юридическим наукам вас в университете учат…

— Учат тому, что надо. Так что? Вы посодействуете моему отцу?

— Конечно, я хотел бы помочь, но уже ничего нельзя изменить. Да и что я сделаю? Если ваш отец узнает, он меня уничтожит и прервёт с вами общение. Он на особом положении — как опытный военный, рекомендован самим правительством императору. Он попадёт по повестке на фронт, а там… Там будет видно. Но не переживайте: я приму вас в своём поместье, моя жена будет рада вашей компании. Батюшка ваш поручил мне найти вам

— достойного супруга, — закончил Червин.

— Примете меня как бездомного, осиротевшего котёнка? — с ненавистью спросила Катерина. — А потом замуж выдадите за такого старика, как вы?

— Да что вы себе позволяете?! Кто вы такая, чтобы меня здесь оскорблять? Ваш отец заботится о вас, а вы… Капризы должны были давно прекратиться с возрастом, но, видно, они не хотят вас покидать, а вы не хотите их отпускать, — вспылил Червин.

— Не повышайте на меня голос! — порывисто проговорила девушка.

— Уходите, Катерина, и не позорьте свою воспитанность и своего отца! — резко произнёс Червин, указывая на дверь.

Катерина кивнула, словно соглашаясь с чем-то своим, внутренним. Развернувшись, она с силой хлопнула дверью — так, что бумаги на столе канцлера разлетелись по кабинету.

Девушка села в карету и велела ехать домой. По дороге она смотрела на мелькающие улицы Петербурга и лихорадочно размышляла: как спасти отца? Мысль, пришедшая ей в голову, была безумной, но… что ей терять?

«Пойду вместо него на фронт!» — решила Катерина.

Это была глупая затея — но что ещё она могла сделать? Учёбу, если захочет, закончит потом: преподаватели ценили её ум и трудолюбие. На факультете было всего три девушки, включая Катерину, и она выделялась среди студентов своими способностями.

Она начала обдумывать план. Перевоплотиться в молодого солдата — возможно ли это? В призывной записке не было возраста, только имя, фамилия и общие данные. Физически она, конечно, не соответствовала званию лейтенанта, но здоровье у неё крепкое, а стратегический ум — острый.

Карета въехала в ворота поместья. Катерина прошла в холл и спросила лакея, где её отец. Тот ответил, что Михаил Афанасьевич ещё не вернулся, но прислал записку: сегодня вечером он задержится на работе. Бранковский управлял фабрикой — небольшим, но доходным предприятием, которое отчасти служило мануфактурой.

Девушка направилась на кухню. Там сидела Авдотья Петровна — больше никого не было.

— Ой, вы уже здесь! Как быстро… Я вас не видела утром, когда вы уходили, но слышала, — загадочно произнесла старушка.

— Слышали? — недоумённо переспросила Катерина.

— Ну конечно. Я, может, и слепа, но не глухонема, Катерина.

— Отчего же вы тогда меня не остановили? Демьян Иванович пытался, но мне пришлось напомнить ему о его правах.

— Думаю, вы поступили благоразумно. Если бы вы болели, то велели бы отправить нашего управляющего вместо себя.

— Это уже моё дело, достопочтенная Авдотья Петровна. Хотела лишь предупредить вас: ужин накрывайте позднее обычного — батюшка задержится.

Катерина уже собиралась уйти, но Авдотья Петровна остановила её:

— Я надеюсь, вы замышляете поправимое… — тихо произнесла старушка.

Катерина стояла спиной к ней и лишь кивнула в ответ:

— Я действую благоразумно… более чем. Не переживайте. — В её голосе звучала горечь.

Михаил Афанасьевич вернулся позднее обычного. За ужином он пригласил к столу не только Катерину, но и Авдотью Петровну, Демьяна и Стёпку. Многие помещики сочли бы такую доброту излишней, но Бранковский не обращал внимания на предрассудки: он поступал так, как велела совесть.

За столом завязался разговор. Михаил Афанасьевич пытался поговорить с дочерью, но она отвечала односложно: «да», «нет». Затем беседа перешла к обсуждению политики — Демьян и Бранковский горячо спорили о том, к чему приведёт текущая ситуация в стране.

Поужинав, Катерина не доела и сразу ушла в свою комнату. Пропустив учебный день, она решила заняться научной литературой — но не дома, а в саду. Ей казалось, что там, среди деревьев и свежего воздуха, информация усваивается лучше, а мысли становятся яснее.

Была полночь. На улице не так холодно, чтобы кутаться, — лишь лёгкий летний ветерок напоминал о себе. Катерина была в простом домашнем платье, волосы распущены. Она ходила вокруг дома, иногда останавливаясь, чтобы погладить гриву лошади у повозок. Чтение давалось легче на свежем воздухе, особенно когда речь шла о сложных юридических трактатах.

Закрыв книгу, девушка продолжила прогулку — теперь уже наедине со своими мыслями. Она перебирала в голове детали плана: как раздобыть форму, как изменить внешность, как обмануть комиссию…

Спустя двадцать минут к ней подошла Авдотья Петровна с шалью в руках. Незаметно приблизившись, она укутала плечи Катерины. Девушка вздрогнула, но, увидев гувернантку, успокоилась.

— Пора домой, Катюша. Батюшка ваш приказал пойти за вами — переживает, — сказала Авдотья.

— А отчего же сам не пошёл? — ответила Катерина, продолжая идти.

— Сами бы подошли к отцу, а не заставляли его, с не таким уж хорошим здоровьем, бегать за вами. Вы очень похожи…