Клан Смерти

— О, бабушка... — он откинулся назад, закинув ногу на ногу. — Эту ведьму ничто не возьмет. Она скорее утопит мир в крови, чем позволит себе исчезнуть. Она держится за силу мертвой хваткой.

— А что думает об этом твоя мать? — вдруг спросила Слоун. Голос её оставался мягким, но в нем прорезалось опасное любопытство.

Воздух в комнате мгновенно сгустился. Вопрос потянул за старую нить, по которой потекли воспоминания, колючие, как засохшая кровь. Несмотря на то что мать Славия больше не носила титул жены главы Дома, она оставалась его тенью. Его первым выбором. Слоун не раз видела, как отец прислушивался к ней в вопросах власти и судеб Кровавого Сердца.

Славий поморщился, словно она задела открытую рану.

— При чем здесь моя мать? — отозвался он с глухим раздражением. — Она уже несколько лет живет на юге.

Слоун удивленно приподняла брови.

— Среди людей?

Славий посмотрел на неё в упор. В его взгляде промелькнуло нечто темное — след того, от чего невозможно отмыться.

— Она ведь и сама когда-то была человеком, — тихо произнес он. И эти слова прозвучали как приговор всему их роду.

Эту историю не рассказывали вслух — только шептали у огня, когда дети засыпали. Мрачная сказка, замешанная на крови и предательстве.

Давным-давно, еще до рождения Славия, его отец — повелитель Дома с тысячелетней родословной — влюбился в смертную. Не в ведьму или знатную леди, а в простую женщину. Красивую, сильную, с теплой кровью, пульсирующей под тонкой кожей.

Он обратил её. Сделал своей.

Перерождение было мучительным. Она неделями металась в лихорадке, выла раненым зверем, не желая принимать новую сущность. Но она выжила. И вопреки всему у них родился Славий.

Они были семьей. Почти счастливы.

Все изменилось через шестьдесят пять лет. Когда война с Тенями стала неизбежной, отец сделал выбор. Чтобы закрепить союз, он должен был взять в жены другую — мать Слоун. Холодную, благородную, с «чистой» кровью.

Мать Славия уступила. Ее заставили. Семья раскололась, как хрусталь о камни долга.

Славий отвел взгляд, его пальцы нервно сжались.

— Моя мать слишком долго жила во мраке, — прошептал он. — Она захотела света. Пусть чужого, среди смертных. Я ее не виню.

Он помолчал и вдруг усмехнулся:

— А вот твоя мать до сих пор сторожит свою башню. Кажется, она приросла к камню, как старая горгулья. Вечный страж собственной гордыни.

Слоун резко обернулась, ее глаза вспыхнули яростью.

— Не смей, — процедила она. — Не смей даже вспоминать её имя. Я не хочу слышать об этой женщине ни слова.

Славий устало закатил глаза.

— Придется, сестра. Твое возвращение — лишь вопрос времени.

Слоун застыла, сжав кулаки.

— Мой ответ — нет. Сейчас и навсегда.

— Пойми же, — вздохнул он, говор как упрямому ребенку. — Отец хочет уйти. Это важное решение. Моя мать уехала и явно не вернется. А твоя... она превратилась в пустую оболочку. Красивая мраморная статуя, от которой больше ничего не зависит.

Он понизил голос до интимного шепота.

— Остаемся только ты и я. И Совет Дома.

Слоун вскинула голову, в ее взгляде появилось недоверие.

— Совет? Что им нужно?

Славий пожал плечами, но в этой небрежности читался страх.

— Они боятся раскола и восстания. И они... хотят, чтобы мы поженились. Скрепили союз, чтобы власть осталась в семье.

Наступила мертвая тишина. А затем Слоун расхохоталась — горько и истерично.

— Поженились? Ты серьезно? — она покачала головой. — Они забыли, что мы брат и сестра?

— Это никогда не останавливало Великие Дома, — холодно отрезал Славий. — Особенно когда на кону власть. Нас растили не как брата и сестру, Слоун. Нас растили как наследников.

Голос Слоун сорвался. Боль, которую она копила годами, наконец вырвалась наружу.

— Мне плевать на Совет… и на всю нашу чертову семью! — сорвалась она на крик. В её глазах метали молнии, но на ресницах уже дрожали слезы. — Это тебя растили наследником. Тебя обучали, тебя возвеличивали! А меня… — она захлебнулась словами и сделала шаг к нему. — А меня растили как кусок мяса!

Последнее слово прозвучало как выстрел. Оно повисло в воздухе — тяжелое, грязное и обнаженное. Слоун вскинула руки, будто отгоняя наваждение, но сдерживаться больше не могла.

— Неужели ты забыл? — прошептала она, и тут же выдохнула в лицо брату отчаянный крик: — Забыл, что со мной делали? Что я пережила? Забыл… мою Лидию?

Она зарыдала. Слова рвались из самого нутра, где годами тлела мучительная боль. Слезы катились по щекам, смывая маску силы, за которой она пряталась столько лет.

Из взгляда Славия исчезли ирония и ледяная скука. В нем осталось только что-то человеческое. Братское.

Он перешел черту. Шагнул вперед и крепко прижал Слоун к себе, будто боялся, что она рассыплется, если он её отпустит. Она замерла, вздрогнула, а затем её пальцы впились в его спину. Она вцепилась в него как в единственный якорь — не как во врага или символ боли, а как в родного брата.

— Я не забыл Лидию, — прошептал он ей в волосы. — И никогда не забуду. Я всё еще прихожу к ней… Приношу черные лилии каждую весну. Как ты любила.

Слоун всхлипнула. Тело еще дрожало, но дыхание постепенно выравнивалось. Огромная, хищная боль наконец нашла выход.

Они долго сидели в тишине, нарушаемой лишь шелестом пламени свечей. Мир снаружи замер, давая им передышку. И вдруг издалека донеслась музыка: глухой аккорд скрипки, флейта… Медленный, торжественный вальс.

Славий поднял голову, прислушиваясь.

— Ритуал окончен, — сказал он негромко. Его голос стал мягче.

Он отстранился — бережно и с уважением. Оглядел комнату, заметил брошенные у кресла туфли, поднял их и протянул сестре.

— Тебе пора перестать прятаться, Слоун, — произнес он почти ласково. — Хватит отдавать этим стенам свою силу.

Слоун колебалась. В ней еще боролись привычка к одиночеству и страх открыться. Но она вытерла слезы, поправила волосы и обулась. Подойдя к брату, она молча взяла его под локоть.

Впервые за долгое время в их взглядах не было политики или холода. Только что-то настоящее. Вместе они вышли из комнаты, шаг за шагом возвращаясь туда, где гремела музыка.