Клан Смерти

Глава 15

Глава 15

Зал погрузился в вязкий кисель теней. Казалось, сама ночь, тяжелая и торжественная, сползала со сводов, затекая под одежду и пробираясь к самому сердцу. Когда Верховная Жрица воздела чашу, тишина стала вакуумной — в ней утонул даже треск факелов. Осталось лишь прерывистое, загнанное дыхание сотен людей, замерших на пороге неизбежного.

— Да начнется Возвышение, — её голос, лишенный человеческих интонаций, пророкотал под сводами, точно камнепад в горах.

Первые трое шагнули к чаше механически, словно марионетки на невидимых нитях. Они пили быстро, давясь густым металлом, и возвращались в строй, опустив головы. Обряд казался затянувшейся формальностью, пока к купели не вышла Брайер.

Моё сердце болезненно сжалось. Она шла вперед, и её алое платье в неверном свете свечей казалось пульсирующей раной на фоне серого камня. Я видела, как мелко дрожит ткань на её плечах, как отчаянно она сжимает челюсти, пытаясь скрыть первобытный ужас за маской фамильной гордости. Тень от чаши легла на её лицо, перечеркнув его пополам — метка, которую не смыть.

Брайер приняла сосуд. Глоток был коротким, но тяжелым. На мгновение пространство вокруг неё подернулось маревом. Её взгляд подернулся серой патиной, мир для неё перестал существовать, и она пошатнулась, теряя опору.

— Брайер! — мой крик захлебнулся в тишине. Я рванулась к ней, но невидимая стена — холодная и плотная, как лед — отшвырнула меня назад.

Бронн подался вперед, его лицо превратилось в застывшую маску яростного бессилия. Алария закрыла лицо руками, и я видела, как дрожат её плечи. Она рвалась к дочери каждой клеткой своего тела, но древний закон Клана держал её крепче любых оков. Здесь, у купели, мы были лишь зрителями в театре чужой воли.

— Отпустите её! — мой голос сорвался на хрип, но Жрица даже не обернулась.

— Тише, Мастер Смерти. Смерть уже здесь. Не спугни её.

И тогда Брайер рухнула.

Её тело выгнулось, точно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Из груди вырвался звук, не имеющий ничего общего с человеческой речью — гортанный, надтреснутый хрип. Она забилась в судорогах на каменных плитах, и её пальцы впились в древние руны, словно пытаясь вырвать из камня ответы. Её глаза закатились, обнажая белки, по которым змеились темные, почти черные вены.

— Богиня, пощади… — выдохнула Алария, оседая на пол. Но жрицы сомкнули кольцо, превратившись в монолитную стену из черного шелка. Их капюшоны пусто смотрели в центр круга, где сейчас вершилась жатва.

Следом повалились остальные. Пятеро детей, точно сломанные куклы, бились в едином ритме конвульсий. Воздух в зале стал наэлектризованным, пахнущим озоном и жженой костью.

— Это не обряд… это бойня, — прошептал Бронн. Его рука на рукояти ножа побелела от напряжения. Он выглядел как человек, который готов бросить вызов богам, если они заберут его сестру.

Брайер расцарапала щеку, и струйка крови потекла к её уху, но она этого не чувствовала. Она была не здесь. Её душа блуждала в тех самых коридорах небытия, где когда-то погибла я сама. Её грудь вздымалась в судорожных вдохах, точно она пыталась выпить весь воздух в этом подземелье.

Жрица запела на языке, который давно забыли живые. От этой вибрации стены купели пошли мелкой дрожью. Пламя свечей вспыхнуло ядовито-синим, вытягиваясь к самому потолку. Я кожей ощутила присутствие чего-то колоссального и равнодушного — Великая Госпожа пришла за своей долей.

— Она выбирает, — благоговейно прошептала одна из жриц.

И в этот миг тишина вернулась. Резко, как удар по голове. Дети замерли в тех позах, в которых их застала последняя судорога. Я боялась моргнуть, боялась увидеть, что Брайер больше не дышит. Мы замерли, ожидая, кто из них первым найдет в себе силы вернуться… и чье лицо теперь навсегда станет чужим.

Пламя свечей взметнулось в последний раз — высокие, беснующиеся языки огня салютовали окончанию жатвы. И в то же мгновение, по невидимому знаку, всё оборвалось. Тени вернулись на свои места, гул затих, и черное зеркало купели подернулось матовой дымкой. Зал синхронно выдохнул. Воздух стал легче, но это была легкость перед лицом грозы. Все ждали.

И тогда... Брайер зашевелилась.

Медленно, словно пробуждаясь от векового оцепенения, она распрямила пальцы — покрасневшие, искусанные судорогой. Ресницы дрогнули, и в следующий миг она села. Её взгляд, еще мгновение назад затуманенный небытием, стал пугающе ясным. Ни крика, ни капли прежнего страха. Только ровное, глубокое дыхание.

А затем пришло сияние. Едва уловимый серебристый ореол окутал её плечи, точно лунный свет решил воплотиться в её плоти.

— Рыцарь Ночи... — благоговейный шепот прокатился по залу, как шелест сухой травы перед бурей.

Верховная Жрица склонила голову в глубоком, истинном почтении. Весь Клан, повинуясь древнему инстинкту, опустился на колено перед новой избранницей. Я смотрела на неё и не узнавала: в чертах лица проступила древняя, костяная твердость. Будто в хрупком теле четырнадцатилетней девочки проснулись духи всех великих предков-защитников.

Вслед за ней очнулись еще двое. Они садились тяжело, давясь воздухом, с глазами, полными пережитого ужаса, но их ладони уже искрились от избытка сырой, хищной энергии.

— Мастера Смерти... — зафиксировала жрица, нанося метку в свитке.

Пятый участник остался лежать. Его тело замерло в нелепой, изломанной позе, а остекленевшие глаза бессмысленно буравили своды. Жрицы безмолвно накрыли его лицо черной вуалью — тихая дань той цене, которую Клан платит за свое величие.

Я видела, как побелели костяшки пальцев Бронна, когда он сжал кулак, и как он резко отвернулся, не в силах смотреть на павшего. Алария молча смахивала слезы, в которых гордость отчаянно боролась со скорбью. Её дочь стала легендой, но я знала: на эти тонкие плечи только что лег груз, способный раздавить атланта.

Когда процессия тронулась к выходу, Брайер вдруг резко вскочила. Её движения стали быстрыми, хищными. Она поймала мой взгляд, схватила за руку и потащила в один из глухих, неосвещенных коридоров подземелья.

— Только не говори маме, обещай! — горячо прошептала она, когда мы оказались вне зоны досягаемости чужих ушей.

— Что случилось, Брайер? — я всматривалась в её лицо, но не находила там девчонки в красном платье.

— Когда я выпила из чаши... — она судорожно сглотнула, пытаясь подобрать слова. — Я не видела кошмаров. Не было бездны, Риан. Совсем.

Я нахмурилась, вспоминая её конвульсии: — Но ты металась так, будто с тебя заживо сдирали кожу!

Брайер кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то нечеловеческое.

— Тело — да. Оно горело. Но внутри царила абсолютная тишина. Я оказалась в саду. Белый свет, аромат цветов, которых нет в нашем мире... И Она.

Мое сердце пропустило удар.

— Богиня?

— Настоящая. Живая. Она подошла, взяла меня за руки и сказала: «Ты избрана не для титулов и не для славы Клана. Твой путь — следовать за моей Наследницей».

У меня перехватило дыхание. Слово «Наследница» повисло в сыром воздухе коридора тяжелым свинцом.

— Она сказала, мне суждено хранить ту, кто унаследует суть самой Морриган. Быть щитом и тенью, пока не пробьет Час Разлома. Я не понимаю, что это значит... но я чувствую, как мир вокруг нас начинает трещать по швам.

Она говорила тихо, но каждое слово вибрировало силой Рыцаря Ночи. Это было не просто пророчество — это был приговор старому порядку.

— Ты ведь не скажешь? Даже Бронну? — она вдруг снова стала на миг маленькой, ищущей защиты.

— Клянусь, — выдохнула я.

Брайер выпрямилась, поправила испорченный плащ и обвела взглядом свои окровавленные руки.

— А теперь извини. Мне нужно привести себя в порядок. Мама устроит второй Ритуал, если я явлюсь на бал в таком виде.

Я смотрела ей вслед, и слабая улыбка тронула мои губы. Маленькая Брайер осталась там, в черных водах купели. Из подземелья выходил Рыцарь Ночи.

Бальный зал воскрес с пугающей легкостью, будто и не было вязкой крови в чаше, не бились на камнях тела в судорогах, а Богиня Смерти не касалась избранных своими ледяными пальцами. Смех струился по залу золотистым вином — бездумно и легко; блики люстр плясали на шелке платьев, а скрипки вились вокруг танцующих пар, точно заигрывающие змеи. Я стояла в стороне, вжавшись лопатками в холодный мрамор колонны. Полированный камень словно вытягивал из меня остатки тепла, пропуская к самому сердцу колкую иглу одиночества.

У каждого здесь была своя отдушина, свой повод для хмельного восторга. У меня же осталась лишь обида — густая, липкая, затягивающая в свои сети, как паутина в заброшенном склепе. Если бы не проклятая Слоун, всё было бы иначе.

Мы бы забились в самую глубокую тень за колоннадой, как делали сотни раз до этого. Стащили бы бутылку самого старого вина и перебрасывались ехидными замечаниями, шепчась, точно заговорщицы. Я бы позволила себе едва заметную улыбку, слушая, как она высмеивает чьи-то нелепые кружева или то, как Каллум в очередной раз выставляет себя законченным кретином. Мы снова были бы «нами».

Но её не было. Она исчезла, не оставив даже тени объяснения.

И я стояла здесь одна. Злая. Не на судьбу — на неё.

Как она могла так поступить? Мы делили всё: сны, шрамы, самые позорные страхи; мы согревали друг друга в ночи, когда холод замка становился невыносимым. А теперь она испарилась, будто я превратилась в ненужный хлам. Ни подруга, ни союзник… просто пустое место. Эта её вечная броня отстраненности, уверенность, что она выше любых привязанностей — я ведь знала, что это ложь. Или мне просто хотелось в это верить.

Сквозь марево моих мыслей в зал ворвался Каллум. Громкий, невыносимо самодовольный и пьяный сверх всякой меры. Мой любимый брат по крови и вечное проклятие моей жизни. Белоснежная рубашка была расстегнута до неприличия — девицы из приличных семей картинно отворачивались, хотя их взгляды так и липли к его груди. Он хохотал, то и дело склоняясь к уху очередной гостьи, позволяя себе лишние касания. В его глазах полыхала смесь вина и абсолютной вседозволенности. Он был ядом в драгоценном кубке — прекрасным снаружи и смертоносным внутри.

На него смотрели с восторгом, брезгливостью и жгучей завистью одновременно. Он был харизматичен до одури и упивался этим, зная, что за его спиной стоит непоколебимая скала. Отец.

Сам Трейнор Норт застыл в другом конце залы, неподвижный, как обсидиановое изваяние. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я знала каждую морщинку этого фасада. Его взгляд, тяжелый и натянутый, как тетива боевого лука, не отрывался от сына. Он не кричал, не делал замечаний. Отец предпочитал иные методы воспитания: молчание, давление, железную хватку, скрытую под бархатом.

Но Каллум был как ртуть — он всегда ускользал. Он мастерски владел искусством угождать. В толпе он мог быть развязным гулякой, но стоило ему приблизиться к отцу, как плечи расправлялись, голос обретал мягкость, а лицо принимало выражение идеального наследника. Эта его способность быть кем угодно в зависимости от выгоды бесила меня до дрожи.

«Любимец», — с горечью констатировала я.

Я отвернулась, не желая больше участвовать в этой фальшивой комедии. Где-то звенел хрусталь, кто-то заливисто смеялся, будто в мире не существовало ни того мертвого мальчика в подземелье, ни выжженных душ тех, кто выжил. В этом ярком балагане не было места моей тишине.

Я выдохнула. Под ребрами скопилось свинцовое напряжение, а сердце стучало глухо и мерно — как молоток, забивающий гвозди в крышку гроба.

«Слоун, где ты, черт бы тебя побрал?» — закричала я мысленно, и в ту же секунду мне захотелось её обнять. Или ударить. Или сделать и то, и другое одновременно.

Но Слоун не возвращалась.

Я стояла в зале, залитом безжалостным светом, и чувствовала себя черной дырой, в которую бесследно уходит всё тепло этого праздника.

— Стоишь, скучаешь? — голос скользнул из-за спины, точно шепот змеи в высокой траве. Он был сладким, тягучим, с фальшивой ноткой заботы — так хищник присматривается к раненой жертве, прежде чем перерезать ей горло.

Селестия.

Я узнала бы этот тон из тысячи. По ядовитому послевкусию, которое он оставлял на языке, будто глоток прокисшего дорогого вина. Я медленно обернулась. Она была во всем блеске: ходячий праздничный торт, обернутый в алый бархат и колючее кружево, осыпанный жемчугом и увенчанный... совершенно мерзким выражением лица.

Она напоминала фарфоровую куклу: идеальная осанка, сияющая кожа, огромные глаза цвета арктического льда. Вот только куклы не умеют так хищно скалиться.

— Если ты исчезнешь с моих глаз прямо сейчас, я буду почти счастлива, — процедила я, не утруждая себя даже подобием вежливости.

Селестия приподняла идеально выщипанную бровь и сделала шаг вперед, нарушая все границы личного пространства. Воздух между нами натянулся, как струна, готовая лопнуть с кровавым звоном.

— Я разминулась со своим женихом, — бросила она как бы невзначай, но в её зрачках вспыхнуло пламя, раздуваемое внутренней бурей. — Крейвен разорвал помолвку. И твой отец... поддержал его.

Она замолчала, и в этой паузе звенела неприкрытая обида.

— Крейвен всё растоптал. А помогла ему в этом — ты.

Я холодно хмыкнула, равнодушно поведя плечом.

— Ты говоришь так, будто я была единственной, кто заглядывал к нему в спальню. Селестия, очнись. Он сам разрушил ваш карточный домик. Будь он хоть наполовину тем благородным рыцарем, которого ты себе вообразила, я бы поняла твое упорство. Но он унижал твое достоинство годами, методично и с удовольствием.

— Заткнись! — выплюнула она, резко сокращая дистанцию. На миг мне показалось, что она ударит. Её пальцы судорожно сжались в кулаки, ноздри раздувались от яростного, сбивчивого дыхания.

— Ты думаешь, я цеплялась за этот брак от великой любви? — прошипела она сквозь зубы, и в её голосе явственно послышался надлом. — Я просто хотела вернуться домой! К отцу, к брату, к своему Клану! Я не желала гнить здесь, среди Нортов, под этим вечно серым, хмурым небом! А Крейвен... этот идиот возомнил, что любит тебя. Решил, что больше не может оставаться со мной.

И вот она — суть. Горькая, режущая правда. Селестия была ребенком, когда её мир раскололся надвое: мать из Нортов, отец из Истернов. Её увезли из родного дома, и вся эта ненависть годами копилась в её груди, превращаясь в токсичный концентрат. Она просто хотела назад, в тепло. Крейвен был её билетом домой. Пока не стал моим мимолетным развлечением.

— Помнишь, я говорила, что ты моя должница? — она больно впилась пальцами в мое запястье. Рука у неё была тонкая, но хватка — как стальной капкан. — Так вот. Завтра. В тренировочном зале. Я вызываю тебя на дуэль. И ты не имеешь права отказаться. Считай это выплатой долга.

Я нахмурилась, подавляя желание вырвать руку — не из-за боли, а из-за того, как она смаковала свою мимолетную власть надо мной.

— И какой мне резон соглашаться? Вдруг мне нравится статус вечного должника.

— Я наконец получу законный шанс выбить из тебя всю спесь, — Селестия оскалилась, как породистая, но бешеная кошка. — И никто не посмеет вмешаться, потому что всё будет по правилам.

Она улыбнулась. Нежно. Притворно. Будто мы обсуждали невинную сплетню за чашкой чая. Поправив невидимую складку на платье, она задрала подбородок и, плавно качая бедрами, удалилась вглубь зала, оставляя за собой шлейф дорогих духов и концентрированной горечи.

Слоун сидела на краю кровати, ссутулившись в полумраке комнаты. Тишина звенела в висках глухими ударами колокола. Воздух застоялся, пропитавшись горечью несказанных слов; казалось, даже стены смотрят на неё с осуждением. Свежий вечерний ветер шевелил занавески, но был не в силах развеять туман обиды, окутавший комнату тяжелым покрывалом.

Гнев, точно безмолвный зверь, свернулся под кожей. Он огрызался на каждое воспоминание, на каждую вспышку мыслей, которые возвращались вновь и вновь навязчивой мелодией. Но сильнее всего она злилась на Славия.

Брата. Предателя.

Он знал её слабые места. Знал, за какие струны тянуть, чтобы заставить её захлебнуться болью, — и всё же сделал это. Хладнокровно, почти с наслаждением, загоняя её в клетку прошлого. Слоун до белых костяшек сжала подол платья, едва не разрывая ткань. Ей хотелось что-то сломать, разбить, уничтожить — лишь бы выплеснуть ярость, клокотавшую в груди.

Но эта буря ударила по ней самой. В порыве злобы она оттолкнула Каллума — единственного, кто искренне пытался её поддержать. В его глазах не было жалости, только понимание и мучительная преданность. И всё равно она ударила словом. Больно. Намеренно.

А затем случилось то, что Слоун не забудет никогда.

Когда их ссора с Каллумом достигла пика, когда голос сорвался, а слова потеряли смысл, воздух прошил знакомый аромат. Лёгкий, как шепот. Цветочный, с нотами розы и фиалки. Рианнон. Она была там, за дверью. Молчаливая, как призрак.

Мир сжался до одной точки — щели под дверью.

Рианнон не вошла. Не постучала. Она просто стояла и слушала. И Слоун знала: подруга поняла всё. Всю правду, которую Слоун прятала с отчаянным стыдом. Ложь, в которой пыталась запутать и себя, и других, рассыпалась. Рианнон узнала, что Слоун спала с её братом. И она ушла, так и не встретившись с ней взглядом. Это было хуже любого крика.

Внезапно дверь спальни распахнулась столь резко, что створка с грохотом ударилась о стену. Слоун вздрогнула, оторвав затуманенный взгляд от темнеющего горизонта. Изумление быстро сменилось вспышкой раздражения. Кто посмел войти без стука?

В этот час почти все обитатели замка должны были спуститься в подземелья на ритуал. Коридоры пустовали, окутанные торжественной мистикой. Она рассчитывала остаться наедине со своими мыслями — призраками, которых не выгонишь.

Но больше всего её насторожила тишина запаха. Ни намёка, ни тени аромата. Слоун привыкла различать людей по запаху: металл и кожа Каллума, роса и ладан других... Сейчас же была пустота. И это разозлило её, как хищника, потерявшего инстинкт.

Рука сама метнулась под подушку. Кинжал вылетел с отточенной скоростью и прошил воздух, вонзившись в косяк — ровно туда, где мгновение назад пустовало пространство.

— А я, признаться, рассчитывал хотя бы на объятия, — лениво и с издевкой произнёс вошедший.

Слоун закатила глаза и яростно прошипела:

— Какого хрена ты здесь делаешь, Славий?

Он проигнорировал яд в её тоне. Медленно, с театральной небрежностью Славий обвёл взглядом комнату. Задержался на столе, заваленном смятыми страницами и пятнами чернил, на измятой постели, на её босых ногах, едва касавшихся ворса ковра. Затем не торопясь подошёл к окну, из которого тянуло сквозняком, и с коротким стуком прикрыл створки.

— Тени бросили меня, — произнес он, стоя к ней спиной. — Они уже в подземелье, среди свечей и заклятий. А я... решил побыть с тобой.

В его голосе не было просьбы — только скука и едва уловимое, тонкое, как волос, сожаление. Он обернулся и прищурился.

— Помнится, ты с детства не выносила холод. Вечно пряталась под одеяла, как мышь в норе. Даже летом жаловалась на ветер.

Слоун фыркнула, подавляя желание метнуть в него что-нибудь потяжелее кинжала.

— Не заметил, что я вообще-то живу на заснеженном севере?

Славий усмехнулся. В этой усмешке не было ни тепла, ни доброты.

— Признаться, место мерзкое, — протянул он с ленивым отвращением, морщась от сквозняка, вновь лизнувшего щиколотки. Его голос был как выдержанное тёмное вино, в которое подмешали каплю яда. — Как можно существовать в вечной мерзлоте? В наших краях уже давно оттаяли кровавые деревья. Помнишь, как терпко пахнет кровью, когда их лепестки раскрываются под первым солнцем?

Он прикрыл глаза, на мгновение позволяя себе утонуть в этом воспоминании. А когда разомкнул веки — в их глубине вспыхнуло странное, почти нежное пламя.

Губы Славия расплылись в мягкой, насмешливой улыбке. Он сделал несколько шагов и опустился на край кровати. Пружины негромко вскрикнули под его весом; по спине Слоун пробежал электрический ток. Она тут же отпрянула, будто каждый дюйм расстояния мог служить ей щитом.

Славий заметил это, но промолчал. Он продолжал смотреть на неё так, как смотрят на кого-то слишком родного — настолько, что причинять боль становится привычкой.

— Я не была дома вечность, — прошипела Слоун. Каждое слово давалось ей с трудом, словно она выталкивала из горла камни. — И еще столько же не собираюсь возвращаться. Тем более — вспоминать. Его. Их. Всё.

Она сжала кулаки, впиваясь взглядом в узоры на покрывале, словно пытаясь вырвать из них хоть какую-то опору.

Славий молча протянул руку. Его пальцы — тонкие, прохладные, с ногтями черными, как его мысли — скользнули по её волосам. Легко, как дуновение ветра. Почти ласково.

— А я помню, — тихо сказал он, и в голосе прорезалась искренняя грусть. — Как в детстве ты садилась ко мне в ноги, завернутая в одеяло, и я расчесывал тебя у очага. Ты всегда засыпала в моих руках.

Слоун затаила дыхание. В её глазах на миг промелькнула тоска, но она тут же захлопнула внутреннюю дверь, прячась за ледяной маской.

— Не трогай меня, — отчеканила она каждое слово, словно охранное заклинание. — Я не та девочка у очага. И ты больше не тот брат.

В комнате воцарилось безмолвие — вязкое и тяжелое, как запекшаяся кровь. Воздух дрожал от несказанного, и даже пламя свечей на подоконнике застыло, не осмеливаясь трепетать. Славий сидел неподвижно, словно изваяние из черного мрамора. Руки покойно лежали на коленях, взгляд скользил в пустоту. В нем не было нетерпения — только бесконечное ожидание.

Слоун, напротив, не находила себе места. Она ерзала, кусала губы и терзала край рукава. Мысли кружили над ней вороньем, и одна наконец выкрикнула громче прочих. Она не выдержала.

— Это правда? — её голос прозвучал слишком тихо, как первый шаг по треснувшему льду.

Славий медленно обернулся. На мгновение на его лице отразилось искреннее непонимание — или он мастерски его сыграл.

— Что именно? — он приподнял бровь, но в глубине алых глаз уже вспыхнула искра. Взгляд стал острее: он слишком давно ждал этого вопроса.

Слоун глубоко вдохнула, собираясь с духом.

— Что отец... решился на иссушение.

Слова повисли в воздухе тяжелым, необратимым заклятием.

Славий промолчал. Он просто смотрел на нее, и его глаза — ярко-красные, как расплавленный рубин — засияли неестественным блеском. Это был не отблеск свечей, а что-то глубинное: шторм из усталости, смирения и страшного, ледяного согласия.

— Наш отец... — наконец начал он, и голос его стал глубже, будто он обращался к самой судьбе, — довольно старый вампир. Старше, чем тебе кажется. Он видел слишком многое и потерял еще больше. Я думаю, ему просто... надоело быть.

Он произнес это с оттенком горького уважения — так говорят о великом правителе, который добровольно выбрал падение.

Слоун резко вскинулась.

— Но бабушка жива! Она старше него на несколько сотен лет!

Славий впервые за вечер искренне улыбнулся — криво и едко.