Ты сможешь меня простить?

По своим ощущениям уже стою здесь минут тридцать, но мужчина так и стоит сгорбившись над больным в самом дальнем углу даже голову не поднял. Может подойти? Предложить помощь? Ведь это моё любимое дело, это моя работа. Хотя бы так отвлекусь. Приняв решение, направляюсь сквозь койки с людьми.

За то время пока ждала дважды заходил тот странный мужчина, который меня сюда сопроводил. В первый раз ответила я, а во-второй раз уже Ибрагим.

– Долго ещё? – Пройдя через порог, остановился, скрестив руки на груди. Брови свёл к переносице. А я даже не знаю можно ли ответить. Но понимаю, что Ибрагим слишком занят, поэтому повернувшись к нему и став напротив, отвечаю:

– Я могу подождать, а тот мужчина нет, – смотрю на него со своего роста. Глаза не опускаю, как это делают здесь женщины. Я здесь чужая и всегда её буду. Отношение ко мне никогда не изменятся. И что я опускаю взгляд, голову – ничего не изменит.

– Тебе кто разрешал рот открывать, грязная подстилки? Или Господин слишком хорошо с тобой обращается? – Вот здесь лучше точно молчать, что я и делаю. Глаза опускаю, смотрю на пол. Он не приближается и когда понимает, что я не буду вступать с ним в диалог, выходит снова на улицу.

Спустя ещё какое-то время снова заходит, но уже идёт к Ибрагиму.

– Эй, скоро ты шлюху подлатаешь? – Вот это уважение к старшим.

– Господин велел Абдуллу спасти любой ценой. Если помогу ей, то потеряю время, и он умрёт, – мужчине такой ответ пришёл не по вкусу. Втянул воздух через ноздри, видимо, делает попытки успокоится.

– Тогда быстрее, у меня ещё куча дел. – Ибрагим на это ничего не отвечает, отвернулся и принялся за своё дело. Я всё также стояла на том месте, где была и когда мужчина шёл обратно я рефлекторно отступила назад, потому что такое было ощущение, что он сметёт всё на своём пути.

Ножевые, огнестрельные, у некоторых до сих пор ножи торчат. Вспоминаю, что говорил он, что нет обезболивающего, а, следовательно, инет наркоза. Может это их бумеранг так наказывает за их отношение к слабому полу, за убийства? Кто знает. Проходя через койки к доктору (я даже не знаю как они его называют) так боялась, что меня кто-то схватит за руку или за ногу, но из этого ничего не произошло, только смотрели из приоткрытых глаз, удивлённо что ли. Но это удивление только было может в первые две секунды, потом закрывали глаза и больше их не открывали. Может думали, что им привиделось, что вещь господина находится в месте, где одни мужчины лежат, куда вход женщинам воспрещён. Подойдя к лекарю, встаю за спину по левую руку и вижу, что у мужчины не так много шансов на спасение. Но все поражение у меня не получается увидеть из-за головы и руки Ибрагима, вроде так его зовут, если не забыла.

Осмотрев лицо пострадавшего отмечаю, что он без сознания, испарина на лица – поднялась температура.

– Я могу помощь, – уверена, что он слышал и думаю видел боковым зрением, что подошла. Он не заговорит первым, поэтому решаю сделать это самой.

– Нет, ничего не делай. Отойди подальше, если не хочешь проблем от своего господина. Мне они точно не нужны, – приходит незамедлительный ответ, даже не повернув голову, отвечает мне. Голос спокойный, но чувствуется усталость. Нет злобы, ненависти. Он говорит это не из-за того, что презирает меня или чувствует омерзение ко мне, а потому что и в правду не хочет проблем.

– Я могу помощь, а судя по всему вам не хватает рук.

– Никого не трогай, если не хочешь лишится руки. По крайней мере, своими руками я дорожу, – говорит он своим охрипшем голосом, явно даже нет времени на то, чтобы элементарно выпить воды.

– Я медсестра, работала в хирургии. Мужчина плох и я, действительно, хочу помощь. А сейчас мы теряем время… – не договариваю, потому что он выпрямляется и смотрит на меня серьёзным взглядом, хмурится, обдумывая каждое моё слово. Значит, я была права, хотя не была уверена. Ничем не примечательным на вид мужчина: густая седая борода, но кое- где ещё виднее естественный цвет. Лысый, морщинистое лицо, светло-серые глаза, худощавый. Думаю, в молодости он был ещё и высок, а сейчас уже межпозвоночные диски стёрты, из-за работы в наклоне сутулый и поэтому он выше меня только на голову.

– Хорошо, но здесь я правлюсь сам, иди к окну, нужно рану очистить и вытащить пулю, кость не задета, – сказав это так быстро, как будто слова вылетали не изо рта, а из пулемётчика, он опять нагнулся и занялся мужчиной. Да, видимо, дела совсем плохи. Если меня отправляют к тому огнестрельному мужчине, можно смело сказать, у них здесь процветает иерархия. Не зависимо какие у тебя повреждения, первому оказывают помощь кто выше по рангу. Дикость какая. Мне этого не понять.

– Обезболивающие? Вода? Чистый материал, для промывки раны? Инструменты? Бинты?

– Это тебе не больница, тряпки возьмёшь у входа, ножницы на столе. Вода в ведре возле стола, там же инструменты. Вместо обезболивающего тряпки засунешь мед зубов. Инструменты там же. Иди, – говорит последнее указание, наклоняется еще ниже. Вспомнив, что иногда от времени зависит жизнь человека, разворачиваюсь и иду за тряпками, ускорив шаг.

Подойдя к двери, замечаю только одежду. Грязная. В крови. В пыли. Могу предположить, что её снимали с убитых. Понимаю, что эти условия можно сравнить с полевыми, но это когда было и какие года. Но здесь, видимо, все блага человеческие обошли стороной.

Мысли сразу все отошли на второй план. Мне нужна эта передышка, надеюсь, что это не выльется мне боком потом. Но именно здесь и начнётся мой ад. Точка невозврата.

Не теряя времени, режу тряпки у стола. Решив, что только занесу инфекцию, быстро простирываю в одном ведре лоскутки. Положив необходимые инструменты на лоток, который, наверное, чудом здесь оказался, иду к мужчине.

Отмечаю два ранения. Одно в плече, а другое в голени.

Приступим. А дальше время остановилось. Есть я и пациент. В голове посторонних мыслей нет, только последовательность действий. Теперь жалею, что ушла из оперблока. Я даже не помню, говорил что-нибудь мне мужчина или нет. Он держался стойко, я его только осведомляла, что буду делать и где придётся потерпеть. Как и говорил Ибрагим положила ему тряпку, чтобы он зажал меж зубов. Не произнёс ни единого слова, ни одного мычания. Ничего. Только напряжение всего тела, говорило о том, что мужчина терпит боль. Думаю, у него высокий болевой порог, потому что у нас некоторые мужчины в отделении падали в обморок от иглы в вену.

Это не заняло так много времени, видела, как оборачивается Ибрагим, но в его глазах я не было опасения, неверия, он смотрел для того, чтобы я подошла к нему после того как зашью.

Делаю последние стяжки на голени и замечаю, что мужчина отключился. Тут сыграло много факторов, во-первых, он потерял много крови, а во-вторых, он достойно всё стерпел. Да, мычал периодически всё же. Да сжимал руками тряпку, которая служила подобие простыни. Да, стискивал ткань, которую я положила между зубов.

Подойдя к мужчине, которым занимается Ибрагим понимаю, что у раненного с каждой минутой шансов становятся меньше. И действительно, если он выживет – это будет чудом.

– Я заканчиваю шить, проступай к другой ране. Он не должен умереть, – даёт опять указание и на этом мы погружаемся в молчаливый процесс. Мы как будто понимали друг друга без слов. Было комфортно работать.

Смогла помощь всего троим перед тем как пришёл он.

Не могу сказать, что все позволили себя промывать и зашивать. У кого хватало сил на крики и угрозы в мою сторону, теми занимался Ибрагим. Я же занималась теми, кто спал или у кого не было сил, что-либо сказать. Но их глаза говорили о многом. Даже, когда я вытаскивала нож, когда зашивала, когда перебинтовывала уже сподручными средствами, их взгляд не изменился. Всё те же эмоции, как будто это я виновна в том, что с ними стало. Нет, конечно, я не жду от них слов благодарности. Эти люди даже этих слов не знают. Но… Как так можно, не зная человека, говорить такие вещи:

– Если бы ты не была шлюхой господина, я бы драл во все дырки, а потом смилостивился и бросил на корм собакам, а не своим братьям.

– Когда Господин тебя выкинет, ты будешь обслуживать мой член. Запомни это. А если мне понравится как ты сосёшь, так и быть я покажу тебе как трахается настоящий мужчина. Будешь ещё просить меня, что б насадил как можно глубже.

Наверное, таких я слышала больше пяти. Даже когда проходила мимо. Но единственное, что радовало-они ко мне не прикасались.

Под конец, когда начала перебинтовывать рану мужчине, которому мы опять с Ибрагимом оказывали помощь вместе, кожей ощутила давящую тишину. Было такое напряжение. Стало слишком тихо что ли. Пожалуйста, главное, чтобы не он. Почему- то я только сейчас о нём вспомнила, когда опасность закружила снова над головой.

Стоим на приличном расстоянии друг от друга, но его злость, ярость чувствуется на физическом уровне, как будто он уже меня схватил и держит в своих руках, словно я птичка-канарейка.

Для комфортной работы, встала по другую сторону от Ибрагима и, сейчас он застал то как я нагнувшись перебинтовываю его человеку ногу. Соприкасаюсь с ней. Трогаю её, для лучшего удобства.

Встретившись взглядом я не то что боюсь подойти, а боюсь сделать вдох. Ибрагим ни о чём не подозревая всё также обрабатывает, зашивает, но уже меньшие раны. Увидев, мою заминку он смотрит на меня сначала, а потом выпрямляется и поворачивается всем корпусом. Опускает голову и руки.

– Я лишу тебя языка и рук, – сердца делает кульбит. За что? За то, что заговорила с кем-то, за то, что прикасалась к мужчинам? Ведь здесь есть города, а в городах есть больницы и не ужели там нет медсестёр?

– Иман, выслушай только меня…– обращается по имени и на ты.

– Как ты посмел? Кто тебе дал согласие? – Глаза его я ещё не видела такими, они чёрные. Кулаки сжаты, стоит широко расставив ноги, грудная клетка ходит ходуном, часто дышит, ноздри раздуваются, словно крылья.

– Ты отдал приказ, чтобы он выжил и он выживет. Один бы я не справился. Девушка помогла. Мне не хватает моих рук, мне не хватает времени, – сейчас понимаю, что первая его реплика не была адресована мне. Но почему не испытываю облегчение. Не верю, что здесь настолько жестокие законы и он сможет осуществить сказанное.

Только сейчас замечаю, что взгляд его меняется. Он начинает понимать, что сказал Ибрагим. Видимо, этот человек ему дорог. Мы стоим на своих местах, но через секунду Иман сокращает между нами расстояние. Мой страх некуда не ушёл. Задерживаю дыхание, когда остаётся два шага. В его глазах вижу наказание, он хочет меня наказать. Хочет причинить боль. Притом физическую.

– Позволь…– начинает говорить Ибрагим, но под тяжелым взглядом Имана он замолкает.

– Только попробуй и я сам лишу тебя языка, – обещает это чудовище.

– Многие умрут, я не успеваю, а она медсестра. Она сможет твоих людей вытянуть, – делает ещё одну попытку. Видимо, он хочет, чтобы я была здесь и помогала ему. Это было очень хорошо, потому что не хочу сидеть и ждать своей участи, не хочу ждать неизвестности, когда он придёт. Но сейчас уже сомневаюсь, что мне действительно это нужно, потому что его чёрная бездна не предвещает ничего хорошего для меня.

Молчит. Смотрит. Долго или мне так, кажется. Голову наклоняет и с усмешкой говорит:

– А почему бы и нет. Шлюха, которая ненавидит это место, этих людей, эти законы, будет спасать моих людей. Нунна, – пауза, – я позволяю тебе спасать моих людей, – глаза не обманешь. Они по-прежнему пропитаны злостью. Это сильное чувство, которое не так легко поддаётся контролю. Хотя лицо его не выдаёт никаких эмоций, но как говориться «глаза зеркало души». Пытается с нею справится. Не понимаю, эта злость связана с тем, что я буду продолжать помогать Ибрагиму, или с тем, что без его ведома заговорила и помогла. Или это эта злость совсем по другой причине?

Не ужели такие люди, и в правду, есть, которым нравится причинять боль. Ведь боль бывает разной. Он меня не ударил, но сейчас его слова так вонзаются в меня… Мне больно, моё сердце болит, моя душа болит. Мне хочется кричать во всё горло. Всё нутро скручивается в тугой узел. Зачем? Конечно, не забываю где я и кто я здесь, но сейчас он вывернул всё таким образом, чтобы я чувствовала злобу, ненависть. Причём к себе. Знаю, что хочет добровольного отказа это этого. Чтобы сидела и его ждала. Но нет. Не позволю мной манипулировать.

А между тем он продолжает:

– Ну, что, Нунна? Ты…

– Я согласна, я буду здесь, – не даю договорить, но тут же сожалею об этом. Забыла, что это не позволительно. Забыла, кто передо мной стоит. Сам шейх Иман ибн Сахим. Вроде так было написано в карточке. Не помню уже. Резко выставив руку, он хватает меня за шею и постепенно её сжимает. По инерции цепляюсь ему в руку, в желание убрать захват, но куда там мне. Пачкаю его руку в крови. Он в ярости, что посмела его перебить при его людях. В памяти всплывают картинки, меняющиеся сюжеты, один за другим, как он меня бьёт хлыстом. Практически вишу на его руке, уже стоя на мысках. Приближает моё лицо к своему. Это не человеческие глаза. У человека не могут быть таких.

– Простите…– Сыплю я, но не уверена, что расслышал, по мне так я просто открыла рот. Разжимает свою руку, и я приземляюсь прямо к его ногам, падая на колени. Сразу начинается кашель.

– Нунна, я ещё великодушен с тобой, мои люди уже давно бы лишились чего-нибудь за такую дерзость, но ты …– он замолкает. Как будто он сожалеет, что сказал лишнее.

Я всё также перед его ногами, кашель прекратился. Не смею поднять головы, да и желание его видеть нет. Садится на корточки прямо передо мной, поддевает пальцами подбородок, так чтобы мы встретились глазами.

– Я позволю тебе здесь находиться, Нунна. Но взамен ты будешь спать со мной, – другого я и не ожидала от него. Теперь шантаж. И чего я от него ещё хотела?

– Нет. – Его ответ явно не устроил. Но что он ожидал от меня? Глаза вспыхивают, только по ним и по тому как его пальцы усилили захват на подбородке, прихожу к выводу, что он разозлён моим ответом. Что снова ему отказала.

– Просто спишь, я не буду трахать тебя, по крайней мере только, если ты сама этого не захочешь. Не беру женщин силой, они сами прыгают в мою постель. – Не захочу. Будь уверен. Но зачем ему это? Одаривает меня оскалом, видимо, это предупреждение, что он идёт на компромисс и зависит от меня дальнейшее развитие событий. Чёрт, какой компромисс? Но мой язык соображает быстрее, чем мозг.

– Я согласна, – выдаю, и он усмехается надо мной. Кривая полуулыбка на одну сторону. Парализовало его что ли? Чёрт, это его реакция на мои эмоции, которые он видит на лице.

Чёрт, чёрт, чёрт, Надя, как ты могла согласится?

– Мне нравятся твои эмоции. Они живые, – выдаёт он, а затем резко выпрямляется и обращается к Ибрагиму.

– Только до тех пор, пока тебе нужна помощь. Этой старухи нет, опять ушла за своими редкими травами.

– Да, господин,– сразу соглашается Ибрагим.

На меня больше не смотрит, ничего не говорит. Как будто меня и нет. Выходит из импровизированного госпиталя и обращается к тому мужчине, который чаще всего с ним рядом.

– Камаль, приставь человека…– больше я не слышу, потому что мужчины не останавливаются, продолжая свой путь.