Комната для Бога

КОМНАТА

ДЛЯ БОГА

Ани Еганян

Криминальный хоррор · психологический триллер

18+

ПРОЛОГ. ПОКА НЕ ОТКРОЮТ

София Берг умела умирать. На сцене она делала это семь раз: от чахотки, от яда, от любви, дважды от огнестрельного ранения и однажды от старости, которой не успела приобрести. Последняя смерть получалась хуже прочих. Зрители видели двадцатисемилетнюю женщину под слоем театрального грима и с вежливым терпением ждали, когда она перестанет притворяться восьмидесятилетней.

Сегодня ей предстояло сыграть смерть без зрителей.

— Когда я могу подняться? — спросила она у мужчины в серой униформе.

Он стоял у двери служебной галереи с планшетом, прикрывая экран от посторонних глаз, которых здесь не было.

— После сигнала. Сколько вы сможете просидеть не двигаясь?

— Пока не затекут ноги. Вы ведь понимаете, что я актриса, а не музейный экспонат?

Мужчина не улыбнулся. На бейджике значилось: «ТЕХНИЧЕСКАЯ СЛУЖБА». Имени не было.

Белое платье висело на гвозде среди проводов и пустых картонных коробок. София провела пальцем по шву: дешёвая машинная строчка, стянутая в нескольких местах. Платье изображало роскошь так же, как весь этот комплекс изображал монастырь. Красивая ложь по очень высокой цене.

Впрочем, ей платили достаточно, чтобы она не задавала лишних вопросов. В контракте значилось «иммерсивная демонстрация реакции на символическую утрату». Подписывая его, София уточнила, не собираются ли запирать её в гробу. Ей ответили, что все испытания безопасны. Она запомнила не ответ, а интонацию: раздражённую, словно осторожность была проявлением дурного воспитания.

— А если кто-то подойдёт и потрогает меня?

— Не подойдёт. Участники обучены соблюдать дистанцию.

— А если подойдёт врач? Среди них есть врач.

Мужчина взглянул в планшет.

— Мы предусмотрели и это.

Он ушёл. София осталась в коридоре, где работал один аварийный светильник. За дверью часовни были расставлены белые фарфоровые маски — без ртов, с гладкими овальными впадинами вместо глаз. Одна стояла на высоком стуле. В ней можно было увидеть образ святой, если очень хотелось. Если не хотелось — вещь, с помощью которой делают из живых людей мебель.

София примерила платье. Подкладка пахла пылью и утюгом. Ей вспомнилась мать: та была портнихой и всегда говорила, что хороший костюм не должен мешать дышать. Этот мешал. Горловину слишком туго подогнали под маску.

Из-за перегородки донёсся голос Виктора Фелла. София слышала его впервые за день, но узнала мгновенно: спокойный баритон, который на лекциях обещал вылечить страх, пока аудитория сама не начинала бояться его разочаровать.

— Никаких неожиданностей, — сказал он кому-то. — Мы проверяем выбор, не причиняем вреда.

Софии захотелось выйти и попросить повторить эту фразу при свидетелях.

Вместо этого она поправила воротник, наступила на край подола и едва удержалась за перила. Каменная ступень под ногой была влажной. В коридоре пахло отбеливателем.

Сверху прозвучал тихий металлический щелчок. После него раздался первый удар колокола.

— Осталось семь минут, — сообщил вернувшийся техник.

София увидела, как тень от его головы скользнула по стене. Семь минут до начала спектакля, который никто не должен был принять за спектакль.

Она подумала, что утром обязательно потребует оплату за сверхурочные.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕСЯТЬ ИМЁН

ГЛАВА 1. ДОРОГА ОБРЫВАЕТСЯ

К полудню снег перестал быть погодой и превратился в обстоятельство. Сначала он лежал на елях пышными шапками, потом затягивал дорожные знаки, затем поглотил целый поворот, и Маре Кесслер пришлось попросить водителя сбросить скорость.

— Вы всегда так ездите? — спросил тот.

— Как?

— Смотрите на дорогу, будто сейчас случится авария.

— Иногда это помогает её избежать.

Водитель промолчал. На его руке блестело толстое обручальное кольцо. Он вёз Мару из маленького вокзального городка по дороге, которую местные называли «лестницей»: каждый новый подъём казался последним, пока за ним не открывался следующий. Навигатор давно потерял сигнал. Вместо карты водитель сверялся с оранжевыми столбиками у края обрыва.

Комплекс появился внезапно. Низкое бетонное здание, пристроенное к скале, и узкая башенка над часовней. Ни вывески, ни рекламных флагов, ни улыбчивых служащих у входа. На стеклянной двери белыми буквами было выведено одно слово: «ТИШИНА».

— Завтра сюда не проедут, — сказал водитель, выгружая чемодан.

— Почему?

Он кивнул на склон над дорогой.

— Ночью будет сильный снег. Они закрывают подъезд, когда опасно.

Когда Мара спустилась за горячей водой, у стойки регистрации уже никого не было. Только компьютер за матовым стеклом и блестящий колокольчик, который не издавал звука: язык вытащили, оставив пустую полость. Она нажала на него раз, не ожидая ответа, и в пустом холле услышала стук собственного ногтя о металл.

На стойке стояла табличка: «Если требуется помощь, сообщите о своём состоянии письменно». Под ней лежал карандаш, привязанный бечёвкой. Мара написала: «Есть ли в здании врач и доступная связь для экстренного вызова?» Бумагу положила в узкое окно приёмника. Через несколько минут она вернулась проверить, забрали ли записку. Записка исчезла. Ответа не было.

Это напомнило ей ту ночь в базельской больнице, когда система распределения коек зависла на несколько минут и дежурная медсестра в отчаянии записывала фамилии пациентов на обороте медицинского плаката. Тогда никто не стал ждать, пока компьютер объяснит порядок действий. Мара с коллегами открыла процедурную, позвала вторую бригаду и приняла двоих одновременно. Но память сохранила другую картину: пациента, который умер позднее, уже в палате. Она знала, что причинная связь не доказана. Мозг всё равно требовал признать: из двух решений одно непременно было неправильным.

В «Тишину» она приехала потому, что врач-психотерапевт когда-то произнёс: «Вы не обязаны контролировать все обстоятельства». Мара тогда обиделась. Ответственность казалась не болезнью, а единственным средством не стать равнодушной. Она надеялась услышать здесь практические слова, но в брошюре находила лишь красивые существительные: присутствие, доверие, освобождение.

По дороге обратно Мара встретила девушку с бумажным стаканом. Та улыбалась, несмотря на явно неудобные новые туфли.

— Вы тоже впервые? — спросила девушка.

— Да.

— София. Я ужасно волнуюсь. Когда они велят молчать, мне обязательно хочется смеяться.

Мара ответила, что смех полезнее многих предписаний. София рассмеялась немедленно. В этот момент она выглядела совершенно живой, неприлично юной для такого дорогого печального места. Позднее Мара будет вспоминать именно этот короткий разговор — не как загадку, а как доказательство того, что прежде чем стать первой смертью, София успела побыть случайной знакомой с неразношенными туфлями.

— А если кому-то понадобится уехать?

Водитель посмотрел на неё с удивлением.

— Обычно сюда приезжают, чтобы остаться.

Мара запомнила ответ, потому что он звучал как реклама места, которому не стоило доверять.

Ей было тридцать восемь, и последние одиннадцать лет она работала врачом экстренной помощи в Базеле. Когда она сказала коллеге, что покупает курс «освобождения от навязанной ответственности», тот долго смеялся. «Ты едешь учиться не спасать каждого встречного? Возьми с собой список противопоказаний». Она не рассмеялась. После дежурства, на котором пришлось одновременно выбирать между двумя тяжёлыми пациентами, она шесть месяцев просыпалась от одного и того же сна: две двери, за которыми кто-то зовёт её по имени. Открывает одну — за второй становится тихо.

Она не искала здесь чудес. Она искала возможность однажды заснуть без этого сна.

Внутри пахло кедром и горячим камнем. Женщина в чёрной одежде попросила паспорт, показала комнату и вернула документы в маленьком плотном конверте. Персонал двигался бесшумно. Нигде не было зеркал, даже в холле, где они казались частью дизайна. Мара заметила, что стены нарочно сделаны чуть неровными: взгляд не находил гладкой поверхности, способной отразить лицо.

За панорамным окном висели облака. Слева за стеклом белела часовня. В её высоком узком окне стояла женщина в светлом. На миг Мара решила, что та смотрит на прибывающих; затем белая фигура отошла от стекла.

В комнате вместо телевизора висела деревянная табличка: «СОМНЕНИЕ — ПЕРВАЯ ДВЕРЬ».

Внизу мелкими буквами добавили: «Не открывайте вторую раньше времени».

Мара положила на кровать сумку. Она взяла с собой мало вещей: смену одежды, фонарь, аптечку, книгу, которую давно хотела дочитать. Дверь в ванную оказалась без замка. На месте зеркала висело непрозрачное стекло, за которым угадывался светильник. Она тронула его пальцем. Холодное.

На прикроватном столике лежал лист с программой: встреча, ужин, обет молчания, первая практика, отдых. В самом низу значилось: «Обратите внимание: в редких случаях интенсивные занятия способны вызвать болезненное чувство ответственности. Пожалуйста, не сопротивляйтесь переживанию».

Врачебная часть Мары восстала против этой фразы. Болезненное чувство ответственности не было побочным эффектом, который следовало приветствовать.

Она хотела задать вопрос администратору, но коридор уже опустел. Лишь со стороны служебной галереи донёсся короткий стук — словно кто-то переставлял тяжёлую мебель.

На ужин созывали в шесть. До него оставалось два часа. Мара подошла к окну и увидела, как на дороге, по которой она приехала, исчезают следы шин. Снег работал молча, методично, будто засыпал чью-то попытку доказать, что сюда вообще можно добраться.

ГЛАВА 2. ЧУЖОЕ ИМЯ

За длинным столом сидели девять человек. Десятый стул пустовал, и Мара не сразу поняла, что его оставили для неё. У каждой тарелки лежал белый конверт, на котором было напечатано имя гостя. Над столом висел светильник в форме перевёрнутой чаши. Он освещал лица и оставлял стены темнее ночи.

Слева от Мары устроился седой мужчина с прямой осанкой. Он представился Эмилем Хартманном, бывшим судьёй, и произнёс «бывшим» с видом человека, который готов уточнить юридический смысл этого слова. Напротив сидела худощавая женщина с короткими тёмными волосами — Аида Новак, переводчица жестового языка. Она приветствовала Мару движением ладони, а затем произнесла своё имя вслух, словно объясняла это движение.

Ирис ван Дейк, художница по костюмам, с любопытством ощупывала ткань салфетки. Люциан Ферри занял место ближе к выходу и уже успел пожаловаться, что в дорогом отеле ему предложили не вино, а тёплую воду. Томас Райтер, широкоплечий инструктор горной безопасности, смотрел в окно и отсчитывал секунды между порывами ветра. Лена Марлоу, режиссёр документальных фильмов, изучала столовые приборы так, будто подозревала в них скрытые микрофоны. Йонас Клее, звукорежиссёр, прижал ладонь к деревянной спинке и произнёс: «Здесь странная реверберация». Кто-то улыбнулся.

Последней вошла Нина Сорель — женщина лет сорока четырёх, с собранными у затылка волосами и глазами, которые не задерживались на лице слишком долго. Она извинилась, что опоздала: помогала сотруднице поднять корзину с бельём.

— Вы одна из организаторов? — спросил Люциан.

— Нет. Я медиатор. Сюда приехала отдыхать от чужих споров.

Она улыбнулась так, что Люциан, уже готовивший язвительный ответ, промолчал.

Десятую участницу, Софию Берг, представили немного позже: молодая актриса с ярко-рыжими волосами, в тёмном платье и с обкусанным ногтем большого пальца. София села последней, будто боялась занять слишком много места.

Виктор Фелл появился без предупреждения. Высокий, сухой, в простом костюме, он не походил ни на священника, ни на гуру. Скорее на университетского преподавателя, который давно устал объяснять очевидное. Он не предложил гостям вставать.

— Вы приехали не за спокойствием, — сказал он. — Спокойствие легко купить. Вам хочется больше никогда не спрашивать разрешения быть собой.

Мара вспомнила сон с двумя дверями и поймала себя на том, что слушает.

— Первые сутки мы будем работать с ответственностью. Не с вашей собственной — с чужой. Поднимите конверты.

Внутри каждого лежала карточка с чужим именем. Маре досталась Аида. На обороте: «Её безопасность доверена вам. Ваше непослушание может причинить ей непоправимый вред».

— Это метафора? — спросила Лена.

— Пока вы называете метафорой всё неудобное, вам не придётся ничего делать, — ответил Фелл.

Эмиль поднял руку.

За столом знакомились неохотно. В рекламной брошюре обещали, что на ретрите не придётся объяснять себя незнакомцам, и теперь люди словно проверяли, сколько можно скрыть за приличным кивком. Люциан первым нарушил сдержанность: перевернул карточку с именем, оценил плотность бумаги и спросил, включено ли в стоимость вино.

— За такие деньги вы могли бы налить хотя бы плохое, — заявил он.

— Возможно, здесь считают алкоголь разновидностью несвободы, — сказала Лена.

— Тогда пусть вернут мне половину взноса.

Томас усмехнулся. На его руках были старые шрамы, обычные для человека, который часто работает с верёвкой и железом. Ирис смотрела на столовую, а не на гостей: её интересовали пропорции зала, расстановка света и белые тканевые полосы над окнами. Эмиль поправлял салфетку с педантичностью, которая могла быть и привычкой, и попыткой успокоиться. Йонас простучал ногтем по бокалу и заметил, что звук глуховат: в стенах спрятаны звукопоглощающие панели.

— Вот уж человек не может просто выпить воды, — сказала Лена.

— Я могу, — ответил Йонас. — Но тогда зачем мне уши?

Аида приветствовала всех коротким движением ладони. Её жест был точен, без театральной торжественности. Мара вспомнила, что в анкете упоминался переводчик жестового языка. Когда позднее Аида пыталась говорить без голоса, это уже не казалось чудом: у неё просто была профессия, которой остальные не догадались воспользоваться.

Нина пришла последней из тех, кого Мара успела рассмотреть. На ней были простые тёмные брюки и шерстяной свитер. Она помогла Эмилю расправить застрявшую под прибором бумагу, предложила Ирис переставить стул подальше от сквозняка и спросила Софию, не нужен ли пластырь для натёртой пятки. Никто её об этом не просил, но все благодарили. Через десять минут Нина уже знала, кому налить воды, кто любит сидеть спиной к стене и кто боится, что его заставят говорить о личном при незнакомцах.

Когда Виктор поднялся для приветствия, Люциан демонстративно спрятал телефон в карман. Доктор сделал вид, что не заметил. Он говорил медленно и без бумажки, тщательно отделяя каждую фразу паузой. У хорошего оратора пауза приглашает слушателя подумать. У Фелла она, казалось, требовала согласия до следующего слова.

— Вы приехали добровольно, — сказал он. — Добровольность будет проверена.

— Кто проверит проверяющего? — спросила Лена.

Виктор улыбнулся, будто вопрос был предусмотрен и заранее внесён в сценарий.

— Тот, кто научится не бояться собственного ответа.

Мара заметила, что он не ответил. Но за столом уже несколько человек кивнули. Иногда непонятность звучала убедительно именно потому, что её стыдно признать непонятностью.

— Я хотел бы обменять карточку. Мне выпал человек, о котором я ничего не знаю.

— Именно поэтому вы не сможете убедить себя, что его жизнь менее значима.

— Но ответственность предполагает полномочия.

— А бывает, что не предполагает. Вам как бывшему судье это, вероятно, знакомо.

За столом стало тихо. Не из уважения — от легкого удивления тем, как много Фелл знал о них.

Нина наклонилась к Эмилю:

— Может быть, вам и не нужно пока всё контролировать. Иногда достаточно знать, что другому страшно.

Эмиль медленно положил карточку на скатерть. На секунду Мара почувствовала благодарность к Нине: та сняла напряжение так естественно, как опытный человек распутывает узел.

Фелл зажёг настольную лампу у стены. На ней стояли десять неглубоких чаш из белого фарфора.

— У каждого человека здесь есть другой человек, — сказал он. — Замкнутая цепь. Если вы думаете, что можете уйти, не затронув никого, попробуйте представить, что делает с кругом одна разорванная петля.

Люциан фыркнул, но конверт положил в карман пиджака. Остальные сделали то же самое.

Мара заметила, как София взглянула на свои ладони. Девушка выглядела не напуганной — напряжённой, как актриса перед выходом на сцену. Их взгляды встретились. София быстро отвернулась.

Фелл произнёс:

— После ужина мы отдадим телефоны. И до утра перестанем говорить. Кто-то почувствует свободу. Кто-то — ярость. И то и другое нормально.

— А если нам понадобится помощь? — спросила Мара.

— У нас есть медицинский протокол.

— Я спрашиваю об экстренной связи.

Виктор посмотрел на неё внимательнее, чем на прочих.

— Вы ещё не начали, доктор Кесслер. А уже ищете причину сделать исключение.

— Я ищу путь к больнице.

— Он предусмотрен.

Мара решила потребовать подробностей после ужина. Позже ей будет стыдно именно за это слово — «после».

ГЛАВА 3. ОБЕТ

В холле поставили десять металлических ящиков, похожих на сейфы в банке. Каждому выдали ключ. Телефоны, часы с доступом в сеть, планшеты запирали лично владельцы; сотрудники не брали вещи в руки. Это выглядело как забота о приватности и потому тревожило Мару сильнее, чем обычный запрет.

Она проверила, есть ли в телефоне сигнал: одна слабая полоска появилась и исчезла. Попытка отправить сообщение не удалась. Мара положила устройство в ящик. Щелчок дверцы показался слишком громким.

Перед входом в зал практик Фелл остановил участников.

— Правил четыре. Не говорить. Не смотреть в зеркала. Не читать чужие инструкции. Не входить в помещение без номера, как бы сильно вам этого ни хотелось.

— Что за помещение? — спросил Томас.

— Вы его узнаете.

На первой практике участники сидели в полукруге, глядя на одинокую чашу в центре. На каждой спинке была закреплена новая карточка. Мара прочитала свою: «Не допускайте Аиду Новак к часовне до следующего колокола». Ни причины, ни подписи.

Аида через два места прикоснулась к собственному конверту. Подняла брови и медленно открыла ладони вопросительным жестом. Эмиль тут же указал на изображение перечёркнутых губ у двери. Аида перестала двигаться.

Сначала запрет на речь казался простой терапевтической техникой. Гостям предложили оставить друг другу по короткому пожеланию, затем прозвучал мягкий удар гонга, и всё смолкло. Но скоро тишина стала не отдыхом, а способом распределять власть. Кто-то уронил вилку и не осмелился попросить новую; Йонас протянул Эмилю салфетку, но тот принял жест за требование убрать стол. Люциан раздражённо стукнул пальцем по пустому стакану, и три человека одновременно повернулись к нему с укором.

Мара заметила, что молчание не было одинаковым для всех. Одним оно позволяло отказаться от неприятного разговора. У других отнимало возможность объяснить ошибку. Особенно у Софии: девушка постоянно начинала какую-то фразу и кусала губу, обрывая её на полуслове. Аида, напротив, выглядела спокойнее. Руки её двигались с привычной уверенностью, но люди отворачивались, как только она пыталась обратиться к ним жестами.

Перед дверью часовни на полу начертили белую полосу. По ту сторону висела ещё одна табличка: «Не входить, пока приглашение не прозвучит». Томас проверил её пальцем — оказалось, это обычная театральная краска, которая слегка пачкала кожу. Он показал испачканный палец Йонасу. Тот улыбнулся. Эмиль немедленно сделал знак, чтобы оба убрали руки, хотя ни один запрет не касался краски.

Ирис сидела у окна и смотрела на висящие в часовне полотнища. Когда над ними проскользнул свет, она поняла, что ткань специально пропитали веществом, делающим складки жёстче. Ни один настоящий старый обряд не нуждался бы в таких свежих, безукоризненно ровных складках. Она записала слово «бутафория» на своей салфетке, затем зачеркнула. Здесь было слишком легко почувствовать себя дерзкой и смешной.

Позже в коридоре кто-то оставил второй конверт. На нём не было имени, только знак солнца с тремя лучами. Внутри Мара прочла: «Если твой подопечный заговорит, немедленно останови его. Иначе ответственность за потерю будет твоей». Она узнала имя Аиды на обратной стороне чужой карточки и вдруг почувствовала, как письмо заставляет её следить за человеком, которого она едва знает. В конверте не было наказания, доказательства, подписи. Но была фраза, превращавшая простое наблюдение в моральную обязанность.

Мара хотела порвать бумагу, однако остановилась: а если правила действительно связаны с безопасностью людей? Она спрятала конверт в карман. Первый шаг к ловушке состоял не в слепой вере. Он состоял в коротком «а если», которое оказалось сильнее того, что она видела собственными глазами.

Йонас поёрзал на стуле. Он был из тех людей, для кого тишина не отсутствие звука, а шум, которому дали свободу. Через три минуты он невольно прочистил горло и поспешно прикрыл рот.

Фелл ходил между ними, не касаясь плеч.

— Вы заметите, — произнёс он, — как быстро начнёте следить друг за другом. Не осуждайте себя. Назовите происходящее своим именем: страх.

Он вышел. Дверь закрылась без звука. Некоторое время все действительно молчали. Затем Люциан поднёс свою карточку к лампе, словно искал водяной знак. Нина осторожно опустила его руку. Он сердито посмотрел на неё, но бумагу убрал.

Мара пыталась думать о том, зачем она приехала, и всё время возвращалась к Аиде. Та сидела ближе других к выходу в часовню. Если она встанет и пойдёт туда, должна ли Мара остановить её физически? Разумеется, нет. Бумажка не давала никаких полномочий. Но почему тогда у неё внутри шевельнулось раздражение при мысли, что Аида может нарушить запрет?

Она разглядела Эмиля. Тот уже не смотрел на чашу; следил за Леной. Значит, ему выдали имя Лены. Мара ничего об этом не знала, но молчаливая пристальность выглядела как предостережение.

В конце часа автоматический свет погас на пять секунд. В темноте раздались испуганные вдохи. Когда освещение вернулось, на полу рядом с чашей лежал лист: «Первое испытание пройдено. Не каждый услышал собственное сердце».

Йонас потянулся к бумаге. Ирис остановила его двумя пальцами и указала наверх. На потолке едва различалась небольшая камера.

Фелл вернулся, поздравил их и предложил разойтись по комнатам. Мара направилась к Аиде, желая объяснить, что не намерена её контролировать. Но в конце коридора стоял сотрудник, а перед ним висело правило о молчании. Мара подняла обе ладони, будто извинялась. Аида тихо фыркнула и обвела воздух указательным пальцем — «круг». Затем показала на потолок.

Мара решила, что поняла. Цепь наблюдения.

Позже она узнает, что Аида пыталась сказать другое: круг можно разорвать не голосом, а рукой.

ГЛАВА 4. НЕВИДИМЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Ночью Мара проснулась от собственного имени.

— Мара, — тихо произнёс мужской голос из стены. — Сколько раз вы выбирали, кому жить?

Она села. Рядом с дверью под потолком горела зелёная точка. Это был динамик, а не человек. Мара включила свет, но голос продолжал, безупречно вежливый:

— Вы считаете, что решение становится правильным, если принимаете его достаточно быстро. Вы боитесь остановиться, потому что тогда услышите тех, кого не успели спасти.

Она помнила эти слова. Почти дословно записала их в анкете. На последней странице её просили описать сны, которые повторяются чаще других. Казалось, документ предназначен для психолога. Теперь выяснялось, что его читали на репетиции чужого спектакля.

Мара поднялась и нажала кнопку вызова у двери. Ничего не произошло. Ещё раз. Лампочка сменила цвет на жёлтый. Голос умолк.

Снаружи раздался бег. Не тяжёлые шаги охраны — короткая стремительная дробь, как у человека, который опаздывает. Мара распахнула дверь и увидела пустой коридор. На дальнем повороте мелькнул край белой ткани.

Она пошла за ним, босая по тёплому полу, и дошла до развилки. Над левым крылом висела табличка «ГОСТЕВЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ». Над правым — ничего. Там, за поворотом, стояла плотная чёрная дверь без ручки снаружи. На полу перед ней светлела полоска соли или мелкого гипса.

Один из людей технической службы вышел сбоку, перекрывая дорогу.

— Вам следует вернуться, — сказал он.

Динамик после первого обращения к Маре не замолчал. Он перешёл на другие комнаты, и стены санатория начали говорить голосами живых людей. Сначала послышалось признание об излишнем доверии, затем чей-то смешок, затем фраза «Я бросила человека, который просил меня остаться». Отрывки звучали неестественно интимно. Их словно вытащили из середины разговоров, а начало и конец выбросили за ненадобностью.