Комната для Бога

Мара вышла в коридор и увидела Люциана, сидящего на полу возле чужой двери. Он закрыл уши руками.

— Они взяли из анкеты мой ответ про брата, — сказал он, забыв об обете. — Я написал это один раз. Ни с кем не говорил. Откуда они знают?

— Из анкеты, — ответила Мара.

— Не смешно.

— Я не шучу. Сам ответ ты только что назвал.

Он хотел рассердиться, но вместо этого уставился на неё, будто она предложила слишком обыденное объяснение чему-то красивому и ужасному.

В соседней двери щёлкнул замок. Лена выглянула, держа в руке карандаш. Она успела переписать четыре фразы из динамика и теперь сравнивала их с формулировками соглашения, подписанного в день приезда. В нём значилось «использование ответов участников в учебных сценариях». Лена показала этот пункт Маре. Оба слова — «учебные» и «сценарии» — вдруг стали опасными.

— Из этого можно сделать почти всё, — прошептала Лена. — Письменное разрешение они получили. Только кто дал им право превращать его в страх?

Внизу хлопнула дверь. Через минуту по лестнице поднялась Нина и, не повышая голоса, попросила всех вернуться в комнаты. Она говорила с ними как с людьми, которых застала во время землетрясения: плавно, уверенно, с понятной целью. Мара заметила, как быстро Люциан подчинился. Лена спрятала записи. Сама Мара осталась на площадке, пока Нина не подошла к ней.

— Ты должна помнить, что чужие реакции тоже хрупкие, — сказала Нина.

— Я хочу знать, кто включил запись.

— Мы узнаем. Утром. Когда сможем думать спокойно.

Она была права в одном: человек под действием страха действительно хуже рассуждает. Но в её совете было кое-что ещё — предложение отдать ей право решать, когда именно наступит время для вопросов. Мара не услышала этой второй части. Ей очень хотелось, чтобы хоть кто-то в здании обладал ясностью.

— В моей комнате включается голос, который читает медицинскую анкету. Я хочу поговорить с доктором Феллом.

— Утром будет общая сессия.

— Я не подписывала согласие на ночную аудиотрансляцию.

— Подписали. Это пункт семь приложения.

Мара знала, что, вероятно, так и было. Они прислали ей сорок страниц условий, где каждое страшное решение можно было спрятать между пунктами о конфиденциальности и аллергенах.

Позади послышался звук босых ног. Лена появилась в коридоре со сложенным вдвое листом. Она показала его Маре, закрывая текст ладонью от охранника. На листе было написано: «Они знают то, что мы указали сами».

Охранник жестом потребовал убрать записку.

Мара не успела решить, что сказать, потому что где-то над потолком прозвучал удар колокола. Ему предшествовал короткий металлический щелчок — такой, какой бывает, когда включают старую аудиозапись. Все трое одновременно подняли головы.

— Вернитесь в комнаты, — повторил охранник, и на этот раз в голосе не было ни спокойствия, ни власти. Только просьба человека, который не хочет оказаться виноватым.

Лена скомкала бумажку. Мара посмотрела на узкую дверь. Из-за неё донеслось приглушённое «осторожно», за которым последовал резкий стук.

Она шагнула вперёд. Охранник выставил руку.

— В техническом крыле работают, — сказал он. — Вам нельзя туда.

Движение было уверенным, но на его пальцах дрожали капли пота. За спиной Мары ещё раз ударил колокол.

Она вернулась в комнату, села на кровать и впервые за много месяцев не смогла вспомнить свой сон. В голове стояла другая картина: чужая рука перед дверью, за которой кому-то могла понадобиться помощь.

ГЛАВА 5. ПЕРВЫЙ ЗВОН

К утру София не пришла на завтрак. Её стул остался пустым, но приборы лежали на месте, а в фарфоровой чаше была налита вода. Фелл на вопросительные взгляды гостей ответил, что сегодня их ждёт практика утраты.

Рядом с тарелкой Мары лежало новое предписание: «Если Аида приблизится к часовне, удержите её. Иначе будет утрачено то, что нельзя вернуть».

Аида получила собственное указание и сразу побледнела. Нина положила ладонь ей на запястье; та благодарно кивнула. Эмиль приклеил свою бумажку к столешнице ребром мокрого пальца и выпрямился так, словно выполнял служебное поручение.

Томас встал, направился к стеклянной двери во двор и обнаружил её закрытой. На табло рядом с замком горело: «ЛАВИННАЯ ОПАСНОСТЬ». Снаружи ветер кружил плотную белую стену. Он проверил створку ещё раз, затем вернулся, пожав плечами: погода действительно была опасной.

— Всё в порядке, — сказал Фелл. — Спасательные службы информированы о состоянии перевала.

Люциан усмехнулся и произнёс:

— Тогда пусть они заодно сообщат, почему мы должны завтракать в тишине.

Фелл положил указательный палец к губам. Не произошло ничего, но люди посмотрели на Люциана с таким ужасом, будто он вынул из кармана нож.

В десять колокол ударил трижды. Перед каждым ударом Йонас слышал одинаковый щелчок. После третьего на стене зажглась надпись: «ПРОЙДИТЕ ТУДА, ГДЕ СКОРБЯТ».

Гости ждали объяснения исчезновения Софии молча, хотя обет уже никто не соблюдал по-настоящему. Люциан предположил, что девушка ушла ночью в город. Томас без издёвки спросил, каким способом она могла это сделать, если машина и верхняя тропа недоступны. Эмиль предположил, что её спрятали ради упражнения. Ирис вспомнила белую фигуру в часовне и впервые почувствовала, что её профессиональный интерес к костюмам может оказаться дурным предчувствием.

У входа в часовню лежал колокол для ручного звона. Йонас поднял его, повернул в ладонях и обнаружил, что язык обмотан тканью. Этот колокол не мог издавать тот тяжёлый звук, который звучал из стен. Он показал находку Виктору. Доктор отвечал не сразу, как будто проверял, подходит ли ответ к очередной главе опыта.

— Не всё, что выглядит источником звука, является источником, — произнёс он.

— Это верно, — сказал Йонас. — Поэтому я и спрашиваю, где настоящая акустическая система.

Виктор отвёл глаза.

Мара хотела войти, но группа образовала живую перегородку. Никто не держал её силой. Они просто стояли, не открывая проход, потому что каждый боялся стать человеком, из-за которого погибнет другой. Мара вдруг увидела, насколько беспомощной может быть такая преграда: если бы на полу лежал пострадавший, ей пришлось бы расходовать драгоценные секунды, объясняя здоровым людям, почему нельзя ждать.

За дверью кто-то передвинул деревянный предмет. Звук повторился дважды, слишком методично для случайного движения. София могла находиться там, живая и испуганная. Мара потребовала пустить её внутрь. Нина отодвинулась первой, но попросила остальных не торопиться: мол, врач должна действовать без толкотни. Это снова прозвучало разумно. И снова именно Нина оказалась человеком, который распределил чужое поведение до того, как остальные успели что-нибудь решить.

Гости вышли в коридор. Никто не хотел быть первым. Эмиль жестами требовал построиться парами. Лена показала ему средний палец, затем быстро спрятала руку: даже эта мелкая дерзость теперь казалась слишком громкой.

Часовня находилась за аркой, вырезанной из серого камня. Двери были открыты настежь, но свет внутри не зажгли. Пахло воском и чем-то сладковатым — цветами, простоявшими несколько дней в тепле. На полу лежали двенадцать белых масок. Одну повесили на спинку высокого стула.

Томас оглянулся на Мару. Она поняла его без слов: это инсценировка. Взрослых людей запугивают дешёвыми театральными средствами. Он шагнул к креслу, и Эмиль немедленно схватил его за рукав, выставив свою карточку. Томас оттолкнул руку — не грубо, но Эмиль побледнел.

Затем они увидели белое платье.

София сидела в дальней нише, как невеста, опоздавшая на собственную свадьбу. Руки были сложены на коленях. Лицо скрывала гладкая фарфоровая маска, подол темнел от влаги. Перед ней лежали десять конвертов.

Ирис застыла. Лена сделала движение к Софии. Эмиль перегородил дорогу обеим.

— Это уже не занятие, — сказала Мара вслух.

Она сама удивилась тому, как отчётливо прозвучал её голос.

Фелл появился у арки словно по сигналу. Его взгляд скользнул по женщинам, по Эмилю, остановился на Маре.

— Всякое нарушение влияет на группу, доктор.

— Отойдите.

— Сейчас вы должны выполнить предписанный порядок.

Мара не ответила. Она увидела под краем фарфора узкую полоску кожи и цвет, который кожа не приобретает от одной только неподвижности. София выглядела не как актриса, играющая смерть. Она выглядела как пациентка, к которой врач приехал слишком поздно.

ГЛАВА 6. БЕЛАЯ НЕВЕСТА

Мара сняла маску. Она сделала это быстро, потому что боялась собственной медлительности. Лицо Софии оказалось непривычно молодым без улыбки и движения. Губы были холодными, кожа сероватой; зрачки не отвечали на свет.

Её пальцы нашли шею. Она проверила дыхание, пульс, положение головы — привычную последовательность действий, которая в десятках других мест означала начало помощи. Здесь она обозначала конец.

— Она умерла, — произнесла Мара.

Ирис прислонилась к стене. Аида закрыла рот обеими ладонями. Эмиль перестал удерживать Томаса, но тот теперь не двигался.

Фелл подошёл на расстояние вытянутой руки.

— Позвольте персоналу провести необходимое, — сказал он.

— Когда её видели живой?

— Я не обсуждаю чужие медицинские сведения.

— Когда?

Он выдержал паузу, из-за которой любой профессиональный ответ стал невозможным.

— Сегодня ночью. Службы уведомлены.

— Кем? С какого телефона?

— Вы нарушаете процесс.

— Человек мёртв. Процесс закончился.

Но этого оказалось недостаточно. По взглядам остальных Мара поняла: ей верят и не верят одновременно. Они видели тело; они слышали врача. Однако неделю назад всем объясняли, что в рамках практики возможно переживание смерти, потери, даже собственной беспомощности. Произнести «это убийство» означало взять на себя ещё одну невыносимую вещь — необходимость действовать.

Нина первой подошла к Маре и заговорила негромко:

— Ты можешь что-то сделать для неё сейчас?

— Нет. Для неё — уже нет. Для нас — вызвать полицию.

Они спорили возле тела так, будто громкость речи могла изменить установленный Марой факт. Люциан ругался, Эмиль повторял, что нельзя трогать предметы на месте «ритуального испытания», Томас требовал схемы эвакуации. В эту разноголосицу Виктор вставлял короткие фразы: «Службы уведомлены», «Не усугубляйте ситуацию», «Дайте процессу завершиться». Ни одну из них нельзя было проверить. Это придавало им удивительную власть.

Мара нашла у Софии тонкую царапину на запястье и след от недавнего прикосновения медицинской ленты. Эти подробности не объясняли смерть, но говорили о подготовке сцены другими людьми. Она отметила про себя температуру кожи, выраженные изменения и положение конечностей. Не стала называть точное время смерти: без экспертизы и термометра такое утверждение было бы шарлатанством. Вместо этого попросила чистое покрывало, недоступную гостям аптечку и немедленный вызов полиции.

— Доктор, — обратился к ней Виктор. — Вы рискуете травмировать остальных.

— Я не доктор философии, господин Фелл. Я знаю, что значит «позвать помощь».

— Мы действуем в рамках протокола.

— Покажите протокол.

Виктор впервые явно рассердился. До этой минуты он мог воспринимать её как раздражающий элемент сценария, теперь она требовала заменить декорацию документом, а внушение — проверяемым действием. Он велел сотруднику закрыть двери часовни.

Мара попыталась запомнить лицо мужчины, который послушался. Простая серая форма, коротко остриженные волосы, значок без имени. Впоследствии она расскажет следователю именно о нём. В тот момент ей было страшно, что из-за собственного спора она потеряет возможность вернуться к Софии. София уже умерла; но Мара всё ещё внутренне обращалась к ней как к пациентке, за которую отвечает врач.

Когда тело накрыли простынёй, из её складок выпал маленький клочок белой ткани. Ирис подняла его машинально и замерла: край был обмётан дешёвой машиной, а нитка торчала так, как бывает на костюмах, собранных в спешке к премьере. Она не успела сказать об этом вслух. Нина аккуратно взяла её под локоть и вывела к окну: «Тебе нужен воздух». Ирис подчинилась, стыдясь, что её занимают швы рядом с мёртвой женщиной.

— Тогда сделаем так, чтобы никто больше не погиб от паники. Дай мне пять минут, я соберу людей.

Мара не заметила, как слово «дай» изменило положение вещей. Отныне нужно было согласовывать с Ниной время, будто она имела право его выдавать.

Люциан резко произнёс:

— Мне нужен мой телефон.

Эмиль поднял карточку и показал на губы. Лицо Люциана потемнело.

— Засуньте свою карточку себе в карман, — сказал он. — И больше не доставайте, пока не приедет полиция.

На полу рядом со стулом лежал тонкий лист с надписью «СВАДЬБА С ТИШИНОЙ». Эмиль смотрел на него пристальнее, чем на мёртвую девушку. Вероятно, надпись объясняла ему происходящее лучше, чем человеческое тело.

Мара попыталась перевернуть Софию, чтобы осмотреть затылок, но Фелл остановил её.

— Тело нельзя перемещать до прибытия специалистов.

— Вы только что сказали, что у вас есть медицинский протокол. Покажите его.

— После консультации с нашими юристами.

Он говорил так, будто смерть юной женщины была спором о возврате денег.

Лена подошла к стене и стала рассматривать маски. Пытаясь отступить, она задела одну носком ботинка. Маска прокатилась по камню и ударилась о ступень с почти смешным звуком дешёвого фарфора. Все вздрогнули; никто не засмеялся.

Ирис уставилась на белое платье. Её взгляд задержался на косом шве под подмышкой. Она потянулась к ткани, но Фелл сказал:

— Не трогайте.

— Я только хотела…

— Не трогайте ничего.

Аида подала Маре маленькую карточку, которую кто-то оставил среди конвертов. На ней было написано: «Первое милосердие совершено. Осталось девять».

— Это преступление, — сказала Мара, глядя Виктору в лицо.

Он не отвёл глаз.

— Преступление, доктор Кесслер, — произнёс он, — начинается с того, что человек считает свои чувства доказательством.

В ту же минуту Мара поняла, какой власти жаждет этот человек: он хочет первым давать названия вещам. Если он назовёт смерть обрядом, остальные начнут искать в ней смысл. Если назовёт помощь нарушением, кто-нибудь остановит того, кто пытается спасти.

На выходе из часовни Мара задержалась и посмотрела на руки Софии. На одном пальце был тонкий след от недавнего пластыря. Кто-то подготовил её к сцене и не стал думать о том, что может случиться после неё.

В комнате Мара достала из чемодана аптечку, открыла её и долго смотрела на бинты. Они казались оскорбительной роскошью. Всё необходимое, чтобы помочь раненому человеку, находилось в здании. И всё-таки сегодня в часовне лежала мёртвая девушка.

По коридору прошёл человек с ведром. Он остановился перед дверью часовни. Раздался плеск воды, затем ровное движение щётки по камню.

Мара подошла к двери и услышала, как кто-то старательно стирает следы прежде, чем приедет полиция.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПЕРВОЕ НАРУШЕНИЕ

ГЛАВА 7. СЛЕД ПОД ВУАЛЬЮ

На третий час после обнаружения Софии Фелл всё ещё не назвал имя человека, которому звонил. Он говорил «наши специалисты», «ответственные службы», «процедура», но каждый раз, когда Мара просила показать журнал вызовов, отвечал новым общим словом. Прежде она считала, что язык создан для передачи информации. Здесь язык служил дверью, которую закрывали перед лицом того, кто задавал вопрос.

В столовой собрали оставшихся девятерых. Нина поставила перед каждым стакан с водой. Она не пыталась успокоить словами; просто двигалась от одного к другому, давая рукам заняться делом. Мара замечала эту способность — превращать свою полезность в нечто бесспорное — и оттого ещё меньше хотела подозревать женщину в чём-либо.

— Нам нужно установить, что с ней случилось, — сказала Мара.

— Ты знаешь, что произошло, — возразил Эмиль. — Она умерла. Остальное — работа полиции.

— Полиция должна иметь возможность приехать.

— У дороги обвал, — вмешался Томас. — Я проверил. Риск большой, но люди спасательной службы умеют работать в таких условиях. Вопрос в том, звонили ли им.

Люциан ударил ладонью по столу:

— Чего же мы ждём? Сломаем шкаф с телефонами.

— Вскрытие сейфов не даст вам сигнала, — произнёс Фелл от входа. — Я повторяю: необходимые извещения сделаны.

Мара отодвинула стул и прошла мимо него к часовне. Её никто не остановил, потому что многие уже поняли: останавливать врача возле трупа — трудная роль для человека, которому хочется считать себя нравственным.

Поздним вечером Мара зашла в помещение для белья. Там стояли две тележки с чистыми простынями, ведро с пахнущей хлором водой и записка на немецком: «Второй ярус не использовать до проверки». В обычной больнице это означало бы неисправный лифт или протечку. Здесь любой технический запрет выглядел продолжением обряда. Мара отодвинула тележку и обнаружила узкий след по полу. По нему недавно передвигали тяжёлую конструкцию, возможно, тот самый стул, на котором нашли Софию.

Она провела пальцем по краю деревянной полки. Там застряла белая нитка. Её нельзя было назвать уликой убийства без сравнения, но место заслуживало внимания. Мара нарисовала расположение тележек и запомнила, что один из работников пытался отмыть нижний край каменной ступени. Именно под ней осталась капля крови, защищённая от тряпки выступом бетона.

Томас встретил её на лестнице и без всякого приветствия спросил, не умеет ли она оценивать риск выхода в бурю.

— Медицинский — да. Горный — лучше тебя вряд ли.

— Тогда доверься мне хотя бы в одной вещи: снег не делает человека пленником. Пленником его делает страх переступить порог. Снег только усложняет задачу.

Он говорил резко, но без презрения. Рядом с Томасом Мара впервые ощущала, что ответственность можно делить не через моральные приказы, а через реальные навыки. Он умеет смотреть на склон, она — на пострадавшего, Йонас — на звуковую систему. Пока каждому запрещали проверять собственную часть мира, они оставались слепыми.

В коридоре Нина предложила им чай. Мара спросила, где сотрудники комплекса, которых видели в первый вечер. Нина ответила, что они, вероятно, ушли в техническое крыло. «Давайте не будем искать каждого по отдельности», — сказала она. «Лучше сосредоточимся на том, что мы действительно можем сделать». Мара согласилась, однако заметила, как ловко словосочетание «можем сделать» исключило именно то, о чём она спросила.

В нише горела новая свеча. Отвечая на невысказанный вопрос, работник сообщил, что её поставили «согласно протоколу». Каменный пол был вымыт. Но между краем ступени и стеной оставалась тёмная точка. Мара присела и увидела запёкшуюся кровь — крохотную, укрытую там, куда щётка не попала.

Кровь могла принадлежать Софии; могла и не принадлежать. Мара не имела лаборатории. Однако тело сидело далеко от ступени, а испачканного подола здесь не хватило бы, чтобы объяснить точку под каменным выступом. Она попробовала представить, как умирающая девушка преодолевает это расстояние сама, и не смогла.

— Вы что-то нашли? — спросила Ирис.

Она стояла за спиной Мары, кутаясь в кардиган. Руки у неё были ободраны в нескольких местах — профессиональные руки костюмера, который привык часто работать иглой.

— Пока не знаю. А ты?

Ирис кивнула на платье.

— Его подогнали ночью. Не по фигуре, по маске. Видишь, под горлом перекос? От иглы осталась необработанная петля. Если человек готовит церемонию смерти, он обычно делает костюм лучше.

— Ты думаешь, кто-то её одел уже мёртвой?

— Я думаю, что одежду приготовили, пока она была жива. Плохо приготовили. В театре так бывает, если репетиция идёт дольше обещанного.

Ирис отступила, испугавшись собственного вывода. Мара почувствовала желание схватить эту тонкую мысль, пока она не растворилась в общей панике. Но Нина появилась рядом и взяла их обеих под руки.

— Виктор собирает людей. Если нам есть что сказать, лучше сказать это всем. Только не сейчас у тела. Мы ещё не готовы.