Все жизни,которых у нас не было

Глава 1. Фотография без даты

На похоронах матери Эвелин Мур впервые за много лет не знала, что делать с руками.

Обычно руки её спасали. Ими она выравнивала хрупкие фотографии на стекле реставрационного стола, водила тонкой кистью по утраченной линии подбородка, удерживала карточки, пока те медленно расправлялись после десятилетий в тесном бумажном конверте. Пальцы знали, сколько можно приложить силы к старой бумаге, чтобы не уничтожить то, что ещё осталось. С живыми людьми подобная осторожность давалась гораздо труднее.

Теперь руки лежали на коленях, неподвижные, как чужие.

Церемония проходила в небольшом зале на северной окраине Порт-Мерсера. За окнами шёл мелкий дождь. На фотографии возле урны Нора Мур улыбалась, прищурив глаза, словно фотограф попросил её смотреть против солнца. Снимок был сделан в тот год, когда они ещё ездили вместе к морю. Эвелин было семнадцать. Она помнила белое платье матери, бледную полосу от часов на запястье и то, что сразу после съёмки они поссорились.

— Ты можешь хотя бы один день не думать о себе? — спросила тогда Нора.

Эвелин ответила что-то жестокое. В памяти сохранился только звук захлопнувшейся автомобильной двери.

Теперь из той поездки осталась одна удачная фотография и два человека, один из которых умер, так и не объяснившись с другим.

После церемонии незнакомые родственники поочерёдно касались её локтя. Говорили, что Нора была удивительной женщиной, умела слушать, никому не отказывала в помощи. Эвелин кивала. Все эти люди, казалось, знали её мать лучше родной дочери.

— Ты ела сегодня? — спросила Майя, когда зал опустел.

Майя Лэнг была единственной подругой Эвелин, которая могла позволить себе говорить с ней без утешительных формул. Они дружили со студенческих лет. Майя работала репортёром в местной газете, носила мужские пиджаки и никогда не верила в совпадения, если те можно было проверить документами.

— Кофе считается?

— Если ты не собираешься в обморок, да.

— Тогда два раза.

Майя не улыбнулась. Она взяла с подоконника оставленный кем-то букет и поставила его в вазу, где уже не было воды.

— Твой адвокат ждёт у двери.

— У моей матери не было адвоката.

— Теперь, кажется, есть.

Мужчина в тёмном плаще держал небольшой коричневый пакет. Представился Оуэном Прайсом и объяснил, что сопровождал некоторые личные документы Норы. На его лице не было ни скорби, ни той облегчённой вежливости, с какой люди сообщают неприятные новости.

— Она оставила вам это, — сказал он. — Попросила вручить именно после похорон.

В пакете лежали латунный ключ с выточенной на головке ласточкой, карточка с адресом и фотоснимок.

На снимке была Эвелин. Она стояла возле дверей незнакомого дома, обнимая девочку лет восьми. Девочка смеялась, запрокинув голову. У Эвелин на пальце блестело обручальное кольцо.

Дыхание перехватило.

Не потому, что кольца у неё не было. И не потому, что она никогда не рожала. А потому, что она точно знала эту фотографию: знакомый изгиб собственной брови, привычка заправлять прядь за левое ухо, тонкий шрам на подбородке, полученный в детстве. Это была она — не похожая женщина, не искусная подделка. Она была счастливой так естественно, как люди бывают счастливы лишь тогда, когда забывают о фотоаппарате.

На обороте мать написала своим неровным почерком: «Не перепутай возможность с обещанием».

— Где это снято? — спросила Эвелин.

Прайс взглянул на карточку, хотя адрес был ему известен.

— Улица Беллуэзер, семнадцать. Квартира шесть-ноль-четыре.

— У нас на Беллуэзер нет домов выше четырёх этажей.

— Это не совсем обычный дом, мисс Мур.

— Что это значит?

— Я исполнил поручение. Больше мне ничего не известно.

Он поклонился с таким видом, словно имел дело не с осиротевшей дочерью, а с человеком, которому передали опасный предмет.

Вечером дома Эвелин долго рассматривала фотографию под увеличительной лампой. Бумага была старой, зерно — настоящим. На девочке был жёлтый дождевик, на манжете виднелась крошечная вышитая лиса. В отражении двери можно было различить фотографа: мужчину в светлом пальто. Лица не было видно.

В три ночи Эвелин увеличила самый тёмный участок снимка. На стекле дома, над плечом девочки, проступили три слова, написанные изнутри белым мелом:

«МАМА, НЕ УХОДИ».

Она выключила лампу, однако изображение продолжало стоять перед глазами. За окном проскочила машина. Свет фар на мгновение разрезал стены спальни.

Утром Эвелин отправилась на Беллуэзер.

Глава 2. Вещи, которые остаются

За неделю до похорон Эвелин приехала к матери, чтобы забрать старый проигрыватель. Так они договорились по телефону: Нора хотела освободить полку в гостиной, Эвелин обещала проверить, можно ли починить механизм, который заедал на одной и той же ноте. Теперь эта договорённость казалась жестокой насмешкой над будущим. На кухне стоял нетронутый пакет с апельсинами. На краю стола — список покупок, написанный крупными буквами: молоко, корм птицам, лампочка, «позвонить Эви».

Последний пункт был обведён дважды. Телефон матери лежал рядом, разряженный. Эвелин поднесла его к зарядке и только тогда вспомнила, что звонка в тот день не было. Она ждала, когда Нора позвонит первой, потому что в их семье примирение всегда было разновидностью проигрыша.

Открытая дверца буфета скрипнула. На полке остались чашки с голубыми цветами, из которых Нора наливала чай гостям, и одна чашка с отбитой ручкой. Эвелин знала историю каждого предмета, но не знала, что мать сделала в прошлый четверг, кого встретила в магазине, на что надеялась, когда выбирала спелые апельсины. Смерть не просто забирала человека. Она внезапно превращала каждую не заданную ему мелочь в вопрос без ответа.

Майя пришла с картонными коробками. Не стала обнимать Эвелин на пороге, потому что знала её привычку прятаться от прикосновений, когда боль становилась слишком острой. Вместо этого она сняла пальто, подхватила пакет с апельсинами и молча вымыла один под краном.

— Ты будешь делить вещи по комнатам или по воспоминаниям? — спросила она.

— По тому, что проще выбросить.

— Тогда сегодня ничего не выбросим.

Они начали с книг. В старом томе стихов нашли железнодорожный билет, датированный ноябрём 1999 года. На полях карандашом было написано: «Последний поезд ушёл без нас». Эвелин показала билет Майе, но та только подняла брови. В семнадцать лет они вдвоём с увлечением искали тайные знаки в обычных совпадениях. В тридцать шесть Майя могла объяснить почти каждое, а Эвелин почти ни одному не радовалась.

— Это тот ноябрь? — спросила Майя.

— Не начинай.

— Я просто спрашиваю.

— Тогда да. Тот самый.

Майя положила билет в отдельный конверт. Нора никогда не рассказывала, что произошло той ночью на старом пирсе, кроме двух сухих фраз: «Поднялась буря» и «Мы добрались домой». Эвелин помнила мокрое платье матери, запах солёной воды и длительное молчание взрослых за кухонной дверью. Её собственная память о случившемся была похожа на проявленный лишь наполовину негатив.

Они разобрали три коробки, когда в коридоре раздался звонок. На пороге стоял мужчина с букетом белых хризантем. Он представился мистером Калебом Мартином, но, услышав, что Норы больше нет, так побледнел, что Майя предложила ему присесть. Мужчина отказался.

— Я обещал ей фотографию, — сказал он. — Она просила вернуть то, что мы считали уничтоженным. Скажите, она успела что-нибудь вам объяснить?

Эвелин почувствовала привычное раздражение: ещё один человек, которому мать доверяла больше, чем собственной дочери.

— Нет. Моя мама не любила объяснять.

Калеб опустил взгляд на цветы.

— Иногда дело не в том, что человеку нечего сказать. Иногда он боится, что его не простят, если скажет.

Он ушёл, оставив хризантемы на ступенях. Майя подняла их, обрезала стебли и поставила в кувшин. Эвелин смотрела, как вода из-под ножниц брызгает на стол, и вдруг разозлилась на подругу.

— Почему ты всегда всё исправляешь? Цветы, коробки, чужие слова. Разве обязательно приводить в порядок то, что уже случилось?

Майя не ответила сразу. Она вытерла лезвия и положила ножницы рядом с кувшином.

— Нет, — сказала она. — Необязательно. Но иногда это единственное, что я могу сделать для тебя, не притворяясь, будто знаю, как тебе больно.

Эвелин села на пол возле шкафа. В детстве, когда Нора работала допоздна, она сидела здесь же, обняв колени, и слушала, как по дому бегут трубы отопления. Каждый стук заставлял её думать, что мать наконец вернулась. Она ненавидела это ожидание и теперь ненавидела себя за то, что готова была отдать многое, лишь бы вновь услышать на лестнице знакомые шаги.

Из нижнего ящика выпала коробочка со спичками. На одной стороне было написано название кафе в Солт-Крике, на другой — номер телефона, которого давно не существовало. Внутри лежала крошечная детская заколка в форме лисы. Эвелин рассматривала её долго, без всякой причины не решаясь положить обратно.

— Тебе нужно поспать, — сказала Майя.

— А если во сне мне приснится она?

— Тогда пусть приснится. Ты не должна быть храброй каждую минуту.

В тот вечер Эвелин не заснула. Она стояла у окна матери и смотрела, как в соседнем доме кто-то накрывает на стол. Люди спорили из-за места для вазы, смеялись, беззаботно передавали друг другу хлеб. Ей хотелось постучать в стекло и предупредить: запомните эту мелочь. Однажды любой из вас пожелает вернуться именно сюда — не на свадьбу, не в праздник, а к хлебу, который некому передать.

Она достала билет 1999 года и положила рядом с фотографией, которую получила от адвоката. На обоих предметах были следы воды. Ей следовало искать ответ, но она впервые позволила себе не искать немедленно. Просто просидела рядом с двумя загадками до рассвета, пока за окном не заговорили птицы.

Глава 3. Шестой этаж

Дом номер семнадцать оказался старым краснокирпичным зданием между прачечной и магазином ненужных музыкальных инструментов. Над дверью висел круглый фонарь. На стене кто-то приклеил объявление о пропавшем коте. Эвелин прошла мимо два раза, ожидая увидеть какой-нибудь знак странности: странное окно, необычную тень, людей в масках. Но дом выглядел настолько обыкновенно, что странной казалась скорее она сама.

В холле пахло полиролью и мокрыми зонтами. На почтовых ящиках были номера от первого до четвёртого этажа. Элеваторный лифт, отделанный тёмным деревом, имел четыре кнопки. Никакого шестого.

Эвелин достала ключ.

— Сначала надо попросить разрешения, — произнёс чей-то голос.

Возле лестницы сидела женщина лет шестидесяти в зелёном кардигане. Она чинила детский красный варежок, подсвечивая его маленькой настольной лампой.

— Простите?

— Вы так смотрите на двери, будто они обязаны вас узнать.

— Я ищу квартиру шесть-ноль-четыре.

Женщина перестала шить. Её глаза были поразительно светлыми.

— Чья вы дочь?

— Норы Мур.

На лице незнакомки промелькнуло нечто, похожее на усталую нежность.

— Тогда всё-таки пришли. Меня зовут Айрис Рид. Я слежу за домом. В обычные дни.

— А в необычные?

— В необычные дом следит за нами.

Эвелин решила, что это шутка, но Айрис не улыбнулась. Она отложила иглу, поднялась и протянула руку за ключом. Повернула его в воздухе, как часовщик перед тем, как завести старые часы. Ласточка на головке блеснула. В стенке лифта, где прежде была полированная доска, открылся маленький круглый замок.

— Я не люблю фокусы, — сказала Эвелин.

— И ваша мать не любила. Особенно те, от которых больно.

Лифт двинулся вверх. На четвёртом этаже он не остановился. Над панелью замигал свет, показывая цифру пять, хотя кнопки с такой цифрой не существовало. Потом — шесть.

За дверью находился узкий коридор, обитый синим сукном. На ковре лежала тень от окна, которого не было. На дальней стене висели часы без стрелок.

— Тут кто-нибудь живёт? — тихо спросила Эвелин.

— Иногда люди очень долго не решаются уйти.

Квартира шесть-ноль-четыре открылась латунным ключом. Внутри было тепло и пахло хлебом. Гостиная казалась собранной из разных десятилетий: радио с круглыми ручками, современный холодильник, диван с потертыми подлокотниками, деревянная подставка для пластинок. Над камином висели тридцать две фотографии Эвелин. На одной она была подростком. На другой — старой женщиной с седой косой. На третьей — беременной. На четвёртой стояла в белом платье на сцене большого театра. На пятой лежала в больничной палате с забинтованными руками.

Эвелин отступила.

— Кто это сделал?

— Вы, — сказала Айрис. — В некотором смысле.

— Это невозможно.

— Вы реставрируете чужие фотографии. Наверное, знаете, сколько раз люди произносят это слово, пока не находят объяснение.

В другой комнате звякнул колокольчик. Айрис открыла дверь, и Эвелин увидела длинную стену с маленькими пронумерованными ящиками. В некоторых лежали письма. В других — ключи, детские зубы, пуговицы, билеты, ленточки. Под стеклом на столе находился лист бумаги с тремя правилами.

Айрис предложила прочитать его самой.

«Первое. За каждой дверью — жизнь, которую вы действительно могли прожить».

«Второе. Пока песочные часы не опустеют, вы гость. Не оставляйте обещаний, которые не сможете исполнить».

«Третье. Чтобы остаться навсегда, вам придётся занять место той, кто там живёт».

Эвелин перечитала последнюю строку.

— Чьё место?

Айрис посмотрела на фотографии.

— Ваше. Только другой вас.

За стеной раздался детский смех. Эвелин узнала голос девочки со снимка, хотя никогда его не слышала.

— Это моя дочь?

— В одной из жизней — да.

— Она настоящая?

— Настоящая настолько, насколько вы.

Эвелин открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но увидела на столе фотографию Норы: мать стояла у окна той же комнаты, держа в руках красный варежок.

На обороте значилось: «Первый раз я пришла сюда, когда думала, что потеряла всё».

Глава 4. До того, как появилась София

Джонас Келлер умел смешить Эвелин именно тогда, когда она меньше всего собиралась улыбаться. В двадцать три она считала это его главным талантом, хотя на самом деле он был блестящим врачом, мог за десять минут собрать шкаф, который она не осилила за три вечера, и не боялся разговаривать с незнакомыми людьми. Они познакомились на выставке снимков после наводнения. Джонас остановился перед фотографией игрушечной лодки, застрявшей в ветвях дерева, и спросил:

— Вы знаете, кто её спас?

— Лодку? — уточнила Эвелин.

— Нет. Того, кто её запускал.

Она посмотрела на него с недоверием. Большинство посетителей рассматривали катастрофу как удачную композицию. Этот человек впервые спросил о том, чего не было в кадре.

Они встречались почти пять лет. У них было много маленьких привычек, которые потом оказалось невозможно отвыкнуть замечать: он раскладывал монеты по номиналам, она ставила чашки вверх дном, он говорил с каждым бездомным псом, словно тот мог предложить разумный ответ. Зимой они ездили в Вермонт, застряли в снегу и три часа ждали эвакуатор. Джонас укрыл её серым свитером, который позже появится в чужой жизни рядом с Софией.

Их расставание не было драматичным. Хуже того: оно состоялось постепенно. В какой-то год стало ясно, что Эвелин живёт будто на берегу собственной жизни, всё собирается войти в воду и каждый раз отступает. Джонас хотел семью, не как доказательство успеха, а как продолжение ежедневных разговоров. Эвелин тоже хотела, но после потери беременности и безуспешных попыток вернуться к прежней уверенности любое обсуждение будущего оборачивалось ссорой.

— Я боюсь, — сказала она в последний вечер.

Он сидел на кухне и чистил мандарин одной длинной полоской, как всегда делал, когда нервничал.

— Я тоже.

— У тебя нет причин.

— Эви, у всех есть причины. Ты просто не оставляешь места для моих.

Она запомнила не эти слова. Она запомнила, как он аккуратно положил кожуру рядом с плодом. Потом годами пыталась понять, когда любовь стала похожа на стол, за которым оба боялись занять слишком много места.

После разрыва она встречала Джонаса дважды: в аптеке на углу и однажды на вокзале. В аптеке они обменялись несколькими вежливыми фразами. На вокзале она увидела его со спины, не подошла и ещё много месяцев презирала себя за трусость. Ей казалось, будто смелость обязательно должна иметь форму большого решения. Однажды она поймёт, что иногда смелость — просто сказать: «Мне плохо, но я не прошу тебя это исправить».

Поэтому, когда на шестом этаже Айрис показала ей снимок, где Джонас держал маленькую девочку за руку, Эвелин почувствовала не только восторг и ревность, но и стыд. В той жизни она, возможно, сумела остаться рядом. Или просто другой вариант Джонаса дольше выдерживал молчание. Она не знала. И в первый раз ей пришло в голову, что любое несбывшееся счастье выглядит безупречно только со стороны.

Глава 5. Девочка в жёлтом дождевике

Айрис не пыталась убедить Эвелин в невозможном. Она просто указала на дверь в торце комнаты, где висела карточка с датой: «17 мая 2026».

— Вам позволен один день, — сказала она. — Вернуться можно, когда услышите три удара часов. Не игнорируйте их.

— А если я не вернусь?

— Вы исчезнете из своей жизни раньше, чем успеете понять, какой именно лишились.

— Прекрасное объяснение.

— Другого у меня нет.

Эвелин коснулась дверной ручки. Дерево было тёплым, как кожа под ладонью. За дверью послышалась музыка из кухни и чей-то голос, напевавший мимо нот. Прежде чем она успела испугаться, дверь открылась.

Она стояла в просторной квартире с окнами на сад. На подоконнике росли базилик и розмарин. На полу валялись цветные карандаши, под стулом лежал плюшевый пёс с оторванным ухом. Всё это не было декорацией: у коридорной стены сохли детские носки, в чашке на столе оставался след от кофе, на холодильнике было прикреплено уведомление стоматолога.

Из комнаты выбежала девочка.

— Мама!

Она обняла Эвелин за бёдра так порывисто, что та едва удержалась на ногах.

— Ты обещала прийти раньше! Мы же сегодня идём к воде. Помнишь?

Эвелин не могла ответить. Тонкие руки девочки были тёплыми. Её волосы пахли шампунем с яблоком. На правой щеке у неё была родинка.

— Мама? — девочка отодвинулась, обеспокоенно вглядываясь в её лицо. — Ты опять забыла?

— Нет, — прошептала Эвелин. — Просто... расскажи мне.

— Ну! У нас день бумажных лодок. Каждый год. Ты всё время говоришь, что у тебя голова как шкаф, в котором перепутаны ящики.

В дверях кухни появился мужчина. Эвелин узнала Джонаса Келлера, с которым не разговаривала уже почти восемь лет.

Он постарел. У висков появилась седина, взгляд стал осторожнее. На нём был серый свитер, который она могла бы узнать среди сотни вещей: в их жизни Джонас носил такой во время поездки в Вермонт, где они впервые сказали друг другу о любви.

— Эви? — спросил он, и сердце болезненно сжалось от старого сокращения её имени. — Ты в порядке?

— Да.

Он глянул на девочку, затем опять на неё.

— София, давай собирать лодки. Мама сейчас придёт.

София убежала. Джонас тихо закрыл кухонную дверь.

— Ты сегодня была у Айрис?

Эвелин оцепенела.

— Что?

— У соседки. Ты сказала, что принесёшь ей фотографии. Эви, пожалуйста, не начинай снова. Мы договорились, что больше не будем обсуждать... альтернативы.

В его голосе было слишком много усталости для счастливой жизни с фотографии.

— Что случилось между нами? — вырвалось у Эвелин.

Джонас посмотрел на неё так, словно она только что ударила его.

— Если ты снова хочешь сделать вид, что ничего не помнишь, я не смогу.

Он отвернулся, достал из ящика шкафчика папку и положил её на стол. На обложке было написано: «София. Кардиология».

Внутри лежали результаты анализов, обследований и план наблюдения после операции. У девочки была врождённая патология сердца. Два года назад ей сделали операцию. Сейчас врачи опасались нового осложнения.

— Мы ждём ответа из Бостона, — сказал Джонас. — Ты прекрасно знаешь. И ты прекрасно знаешь, что не обязана изображать человека, у которого всё хорошо.

Эвелин провела пальцем по краю папки.

— Она поправится?

Он сел напротив.

— Я не знаю. Я доктор, Эви. Это самое страшное предложение, которое мне приходится произносить дома.

Она смотрела на незнакомое лицо человека, которого когда-то очень любила, и впервые поняла: за чужой фотографией скрывается не счастье без страха. Просто страх здесь имел другое имя.

Позже она помогала Софии складывать бумажные лодки. Девочка долго выбирала, какой рисунок наклеить на парус. В конце концов нарисовала двух людей, держащихся за руки под огромным красным солнцем.

— Это мы? — спросила Эвелин.

— Конечно. А это папа, — София ткнула карандашом в крошечную фигурку на берегу. — Он всё время говорит, что нельзя далеко заплывать.