Все жизни,которых у нас не было

Глава 6. Ужин с теми, кто мог быть семьёй

Потом Эвелин будет вспоминать не первое объятие Софии, а несколько минут на кухне, когда девочка попросила помочь нарезать яблоко. Маленький нож с закруглённым концом плохо проходил через тугую кожицу. София морщила нос от усердия и тихо сопела. Эвелин стояла за её спиной, удерживая разделочную доску, и вдруг поняла, как много в материнстве действий, которые не выглядят торжественно. Подвинуть стул. Проверить, не обожжётся ли ребёнок. Выслушать рассказ о девочке из класса, которая сказала обидное слово.

— А ты кем хотела стать, когда была маленькой? — спросила София.

— Пианисткой.

— А стала?

— Нет. Я работаю с фотографиями.

— Это потому что пианино большое? Мама говорит, у нас тогда была маленькая квартира.

Эвелин подавила улыбку.

— Не совсем.

— Жаль. Я бы слушала. Только тихо, ладно? Когда очень громко, у меня тут прыгает, — девочка коснулась груди.

В этот момент вошёл Джонас. Он увидел их у доски и замер так, будто это была сцена, которую он очень давно ждал и не доверял ей полностью. На столе лежала открытая медицинская папка. Эвелин поспешно закрыла её, но Джонас заметил движение.

— Не нужно скрывать её от Софии, — сказал он. — Мы перестали делать вид, что она не понимает, о чём речь.

— Я понимаю про сердце, — вмешалась девочка. — Не понимаю, почему взрослые всё время говорят «посмотрим».

Джонас опустился рядом с ней на корточки.

— Потому что взрослые иногда не знают ответа, а им стыдно в этом признаться.

— Ты можешь сказать просто: «Не знаю», — серьёзно разрешила София.

— Спасибо. Я попробую.

После ужина они мыли посуду вдвоём. За дверью София строила дом из диванных подушек и звала родителей по очереди, чтобы те оценили крепость крыши. Джонас смотрел на Эвелин так внимательно, что она не выдержала:

— Ты знаешь, что я не та?

Тарелка едва не выскользнула у него из рук.

— Не говори при ней таких вещей.

— Я не собиралась.

— Тогда что ты хочешь от меня услышать?

— Правду.

Он поставил тарелку на сушилку. Вода капала с его ладоней.

— Я знаю, что существуют двери. Я видел, как жена возвращалась из одной из них, и иногда она смотрела на меня так, будто ждала встретить другого мужчину. Но сейчас ты помыла руки моим полотенцем, поправила Софии воротник, испугалась её кашля. Мне всё равно, из какой ты комнаты пришла. Пока ты здесь, не причиняй ей новой боли.

— Она часто ждёт другую маму?

Джонас закрыл глаза на мгновение.

— У нас было несколько страшных месяцев. Эви решила, что если найдёт жизнь, в которой София здорова, ей не придётся смотреть на её страдания. Я не смог её остановить. А потом она вернулась и сказала, что поняла свою ошибку. Теперь я не знаю, что говорить, когда она снова поздно приходит домой.

Эвелин поняла, почему его глаза кажутся старше лица. Он каждый день охранял не только больного ребёнка, но и право этого ребёнка быть любимым без условий, даже когда взрослые хотели обменять боль на чужое спокойствие.

Из гостиной раздался грохот подушек и торжествующий голос:

— Крыша упала! Нужна помощь!

Джонас пошёл к двери, но обернулся:

— Не обещай ей остаться, если не можешь.

Это был самый простой запрет, который Эвелин когда-либо слышала. И самый трудный. На реке она так и не произнесла обещания. Позже это будет мучить её сильнее, чем если бы она солгала. Но именно это молчание окажется первым честным поступком в чужой семье.

Глава 7. Условие обмена

Айрис ждала у камина, не подходя близко. Она накрыла колени клетчатым пледом и смотрела не на Эвелин, а на кораблик, который постепенно расправлялся у неё в руках.

— Вы не должны были ничего брать, — сказала она.

— Она мне его подарила.

— Дети часто не знают цены подаркам.

— У неё больное сердце. Ты знала?

— Да.

— Почему не сказала?

— Потому что вы искали фотографию, а не жизнь. Вам необходимо было увидеть разницу самой.

Эвелин встала. Она была зла на женщину, на мать, на этот чужой дом и прежде всего на себя — за ту секунду, когда чужая девочка прижалась к ней и она захотела, чтобы девочка оказалась её собственной, даже ценой чьего-то исчезновения.

— Что станет с другой мной, если я решу остаться?

Айрис отвела взгляд.

— Она займёт ваше место. Не в вашем городе. Здесь. Дом сохранит её, пока одна из дверей снова не откроется.

— То есть я украду её ребёнка.

— Вы займёте её жизнь.

— Не делай вид, что слова что-то меняют.

Айрис кивнула.

— Вы правы. Люди часто приходят сюда с красивыми словами. «Исправить ошибку». «Вернуть своё». «Один шанс». Редко говорят: «Я хочу забрать то, что принадлежит другому».

— Зачем матери понадобилось приводить меня сюда?

— Это нужно спросить у неё.

— Она умерла.

Айрис медленно перевернула ладонь. На ней лежала небольшая ключ-карта из серого металла. На поверхности были выгравированы два имени: НОРА МУР — 1999.

— В некоторых жизнях, — сказала она, — у нас ещё остаётся время задать вопрос.

Эвелин подошла к окну. Улица Беллуэзер внизу была пустой. Она увидела отражение своего лица, но за ним стояла другая женщина в белой блузке, с более короткими волосами. Та на секунду прижала палец к губам.

Эвелин резко обернулась. Никого.

— Кто это был?

Айрис посмотрела на окно.

— Ваша соседка по возможности.

— Мне нужна мама.

— Это самая опасная дверь из всех.

— Почему?

Айрис вынула из ящика маленькие песочные часы. В красном песке было что-то тёмное, похожее на пепел.

— Когда человек хочет увидеть умершего, он почти всегда забывает спросить, жив ли в той жизни кто-то другой.

Дома Эвелин обнаружила в сумке не один кораблик, а два. На втором было написано детской рукой: «Чтобы ты нашла дорогу обратно».

Она сфотографировала оба предмета и отправила снимки Майе. Ответ пришёл через минуту: «Ты дома? Я еду».

Глава 8. Истории, в которые не верят

Майя не верила в параллельные жизни. Она верила в аллергию, недосыпание, мошенников, травматические реакции и последующее расследование.

— Тебе дали успокоительное на похоронах? — спросила она, осматривая мокрый кораблик.

— Нет.

— Что ела вчера?

— Два печенья.

— Уже хуже. У тебя есть результаты анализов бумаги?

Эвелин покачала головой.

— Майя, я держала за руку девочку. Я чувствовала её пульс.

Подруга внимательно посмотрела на неё.

— Я не говорю, что ты врёшь. Я говорю, что надо проверить то, что можно проверить.

Они вернулись на Беллуэзер вдвоём. У магазина музыкальных инструментов стоял фургон. Старик в мятом пиджаке выносил из кузова коробки с виниловыми пластинками. Эвелин указала на дверь соседнего дома.

— Здесь.

Майя вошла первой. У лифта сидел ночной портье. На вопрос о шесть-ноль-четыре он рассмеялся.

— У нас всего двадцать четыре квартиры. Четыре этажа. Хотите — обойдите все.

Они обошли. На четвёртом этаже пахло краской. Две двери были опечатаны для ремонта. Эвелин приложила латунный ключ к деревянной стенке лифта — там не оказалось замка.

— Видишь? — тихо спросила Майя.

Эвелин посмотрела на портье. У него на столе лежал красный детский варежок.

— Откуда он?

— Нашёл у входа, — сказал тот. — Чей-то ребёнок потерял.

Когда они вышли на улицу, Майя замедлила шаг.

— Послушай. Я узнаю всё о доме. Но ты должна обещать мне одну вещь: до тех пор, пока мы не поймём, что происходит, не ходи туда одна.

Эвелин кивнула. Обещание было произнесено почти искренне.

В тот же вечер Майя позвонила снова.

— Собственник дома сменился шестнадцать раз за полвека. Это само по себе странно. Но ещё страннее другое. С 1974 года каждый управляющий указывал одного и того же свидетеля передачи недвижимости.

— Айрис Рид?

— Нет. Человека по имени Адриан Вейл.

— Сколько ему лет?

— Если верить первому документу, он родился в 1948-м. А если верить фотографии с сегодняшней камеры наблюдения, которую я достала от соседнего магазина, ему не больше пятидесяти.

После паузы Майя добавила:

— И ещё. На снимке он стоит рядом с твоей матерью. Фотография сделана за два дня до её смерти.

Глава 9. Проверить невозможное

Через два дня Майя принесла две папки, старую карту квартала и термос кофе. Она разложила всё прямо на полу мастерской, вытеснив коробку с фотографиями свадьбы, которую Эвелин должна была восстановить к пятнице.

— Мы можем продолжать спорить, что тебе показалось, — сказала Майя, — а можем провести нормальное расследование. Моя любимая часть любого кошмара — документация.

Они начали с разрешений на строительство. В 1887 году на участке Беллуэзер, семнадцать, был четырёхэтажный доходный дом. В 1912-м к нему пристроили складское помещение. После пожара 1931 года здание восстановили в прежнем виде. Никаких шестых этажей. Однако в отчёте страхового инспектора за 1968 год значилась странная жалоба: «В ночное время жильцы слышат шаги над потолком верхнего этажа; следов проникновения на чердак не обнаружено».

Майя обвела запись красным.

— Пока что в пользу старых труб. Но в 1984 году сотрудник пожарной службы написал: «Не проводить эвакуацию по неизвестной лестнице». Что это значит? Не знаю. Возможно, кто-то ошибся этажом.

Эвелин взяла карту. На месте здания когда-то проходила узкая железнодорожная ветка, теперь почти полностью застроенная.

— Когда появились рельсы?

— Здесь лучше вопрос, когда они исчезли. Городская комиссия утверждает, что путь разобрали в 1891 году, но фотография из музея показывает грузовой вагон на том же участке ещё в 1903-м.

Они вышли к дому вечером. Майя настояла на том, чтобы вести аудиозапись. В холле сидел тот же портье, только на этот раз он не смеялся, когда Эвелин произнесла номер квартиры. Вместо этого он сунул руки под стол.

— Дамы, я уже сказал вам всё.

— Мы не спрашиваем о жильцах, — сказала Майя. — Мы спрашиваем о ремонте.

— Вам лучше уйти.

— А иначе?

Портье посмотрел на лифт. Его голос стал тише:

— Иначе вы будете приходить сюда снова и снова. Некоторые вещи лучше не видеть дважды.

На улице Майя запустила запись. В тот момент, когда портье произносил последнее предложение, на фоне отчётливо слышался стук часов: один, второй, третий. Но Эвелин помнила, что в холле не было ни одних часов. Она записала это в блокнот как факт, а не как доказательство сверхъестественного. Сами факты начали напоминать дверь, под которой постепенно проступает свет.

Позже Майя позвонила своему бывшему редактору, человеку с бесконечной сетью знакомых и дурной привычкой спрашивать, зачем им всё это. Он помог получить одну запись из закрытого городского архива: в ноябре 1999 года к дому на Беллуэзер трижды выезжала пожарная машина. Сигнал тревоги поступал из помещения, которого не оказалось на плане эвакуации. В журнале последнего вызова кто-то приписал карандашом два слова: «ребёнок найден».

— Чей ребёнок? — спросила Эвелин.

— Не знаю. Документы засекречены из-за несовершеннолетнего. Но у меня есть имя дежурного. Он давно на пенсии.

Эвелин хотела немедленно ехать к нему. Майя закрыла папку.

— Завтра. Сегодня ты поешь и поспишь. Я не позволю тебе расследовать прошлое ценой того, что потеряешь сознание в настоящем.

— Ты говоришь, как моя мать.

Майя улыбнулась без торжества.

— Кто-то же должен.

Они заказали дешёвую лапшу, ели её из бумажных коробок и впервые за долгую неделю разговаривали не о загадочном доме, а о том, что у Майи опять сократили отдел. Она боялась остаться без работы и тщательно скрывала это за бесконечными шутками. Эвелин смотрела на неё и впервые за много дней почувствовала, что чужая боль не уменьшает её собственную, но возвращает ей способность быть рядом. Никакая дверь не требовалась, чтобы изменить этот вечер.

Глава 10. Мужчина из другой зимы

Адриан Вейл нашёл Эвелин сам. Утром она пришла в мастерскую, чтобы закончить заказ: восстановить свадебный портрет супругов, умерших тридцать лет назад. На краю стола стояла чашка с остывшим чаем. Под лампой плавно подсыхал снимок, и лицо невесты проступало из пятна воды, словно возвращалось из долгого сна.

— Вы хорошо обращаетесь с тем, что другие считают безвозвратным, — услышала она.

Мужчина стоял в дверях. Высокий, в тёмно-синем пальто, с тонкими пальцами пианиста. Его волосы побелели у висков, но лицо выглядело моложе, чем должно было, учитывая сведения Майи.

— Это частная мастерская. Посещения по записи.

— Простите. Я оставил вам сообщение, вы не ответили. Меня зовут Адриан Вейл.

Эвелин положила скальпель.

— Я знаю.

Он вздрогнул от её тона.

— Значит, она всё-таки успела вас предупредить.

— Моя мать умерла, не объяснив ничего.

— Это на неё похоже. Нора всегда предпочитала нести тяжёлое сама.

— Вы знали её?

— Дольше, чем она знала меня.

Адриан поставил на стол небольшую жестяную коробку. Внутри лежали детские часы с синей тканевой лентой и облупившимся нарисованным китом на циферблате.

— Их носил мой сын, — сказал он. — Его звали Элиас. Он погиб в июне две тысячи первого года. Ему было одиннадцать.

Эвелин не коснулась часов.

— Мне жаль.

— Знаете, что я делал в первую ночь после похорон? Сидел в его комнате и ненавидел людей, которые утром собирались на работу. Ненавидел молочника. Почтальона. Соседа, который подстригал газон. Казалось невыносимым, что мир продолжает двигаться и ни один человек не получил извещения о том, что всё окончено.

Эвелин слушала вопреки себе.

— Потом я нашёл дом. Там я увидел Элиаса взрослым. В одной жизни у него была работа, жена, сын с его глазами. Я много лет пытался попасть туда. Но для обмена нужна не просто дверь. Нужен человек, которому ключ принадлежит по праву.

— Я не стану помогать вам похищать чужого сына.

Адриан кивнул, не обидевшись.

— Я не прошу этого. Пока. Я прошу лишь посмотреть, что осталось от вашей матери. Она оставила вам одну вещь, которую не смогла доверить никому другому.

— Какую?

— Правда о том дне, когда вы решили больше с ней не разговаривать.

Эвелин поднялась.

— Уходите.

— Вы думаете, она не пришла на ваш первый концерт, потому что предпочла чужого ребёнка вам. Она всю жизнь позволяла вам так думать.

— Я сказала: уходите.

— Тогда спросите себя, почему она пропустила именно тот вечер. И почему у неё никогда не было фотографий, снятых раньше следующего утра.

Он оставил коробку и ушёл. После этого Эвелин ещё долго стояла перед восстановленным свадебным портретом. На фотографии молодожёны улыбались в объектив, ничего не зная о годах, которые их ожидали.

Вечером она достала из семейной коробки свой концертный билет. День был тот же: 12 ноября 1999 года.

Билет имел небольшой водяной след, который она раньше принимала за пятно от кофе.

Она вспомнила, что мать пришла домой только под утро. Платье её было мокрым. На шее висел чужой детский шарф.

Глава 11. Ноябрь 1999-го

В девять лет Эвелин жила в полной уверенности, что хорошие взрослые никогда не опаздывают. Они могут плохо парковаться, бояться стоматолога, ссориться из-за денег, но на детские выступления всегда приходят вовремя. Особенно если обещали.

В тот ноябрьский вечер в школьном актовом зале пахло пылью и апельсинами. Мисс Чепмен, преподавательница музыки, поставила перед маленькой Эвелин табуретку и поправила белый воротник. На четвёртом ряду было два пустых места: для матери и её нового друга, который позже обещал стать «кем-то вроде семьи».

Эвелин сыграла пьесу без ошибок. Потом — ещё одну, сложнее. Люди аплодировали. Она поклонилась. Подняла глаза. Места оставались пустыми.

Дома мать появилась с рассветом, замёрзшая до синевы. Она бросилась к дочери, но та отстранилась.

— Ты обещала, — сказала девочка.

— Я знаю. Прости, моя хорошая. Я...

— Ты всех спасаешь, кроме меня.

Нора вздрогнула, будто дочь попала в место, о существовании которого сама не знала.

— Это неправда.

— Тогда почему ты не пришла?

— Потому что иногда одно обещание приходится нарушить, чтобы исполнить другое.

Эвелин не поняла ответа и возненавидела его. Двадцать семь лет спустя она ненавидела его по-прежнему, хотя уже не могла вспомнить, от чего именно болело в тот день сильнее: от пустых мест или от того, что мать не дала ясного объяснения.

Теперь, глядя на календарь за 1999 год, она обнаружила заметку, которую Нора спрятала между страницами старого учебника сольфеджио. На бумаге были напечатаны три слова: «ПРИЧАЛ. ДВЕ ДЕВОЧКИ». Ниже шёл адрес, обведённый красным: Беллуэзер, 17.

Она позвонила Майе.

— Мне нужно, чтобы ты проверила все происшествия на пирсе за двенадцатое ноября девяносто девятого.

— Уже проверяла. В газете есть упоминание о штормовом предупреждении, но никаких смертей.

— А спасения?

— Одно. Двух детей вытащили из воды. Имена не указаны. Я попробую получить архив спасательной службы.

Эвелин положила трубку. Ночью ей снилась девочка, сидящая на причале с мокрыми волосами. Девочка была похожа на неё. Рядом лежал маленький латунный ключ, а за спиной стояла женщина и повторяла:

— Прости. Я не знала, что выбирать придётся дважды.

Глава 12. Пирс, которого больше нет

В детстве Эвелин считала ноябрьское море злым существом. Летом оно щекотало щиколотки, возвращало потерянные игрушки и вежливо подталкивало камешки к берегу. Зимой откусывало целые полосы песка и стучало под пирсом так, словно хотело разрушить подпорки. Нора запрещала подходить к воде после наступления темноты. Но шестого ноября 1999 года сама повезла дочь к старому причалу.

— У нас важное дело, — сказала она.

Эвелин сидела на заднем сиденье и держала свёрток в клетчатой бумаге. Внутри лежала отреставрированная игрушечная лодка, подарок для Розы Мартин, девочки, которой завтра исполнялось десять. Роза дружила с детьми из соседнего двора, однажды помогла Эвелин найти потерянные нотные тетради и носила красные башмаки даже под дождём. Эвелин считала её бесстрашной и немного хвастливой.

Они опоздали. Нора свернула не на ту дорогу, остановилась на заправке, вернулась за забытым пакетом. За стеклом непрерывно мелькали мокрые ветви. Взрослые любят говорить детям, что опоздание — мелочь, но на лице матери Эвелин увидела что-то похожее на отчаяние.

На пирсе ветер подхватил бумагу из её рук. Нора поймала свёрток и велела дочери держаться за перила. Где-то за туманом зазвонил колокол. Появился мужчина с фонарём, кричавший, что мостки закрыты. Роза уже была там, на дальнем конце пирса; возле неё стоял младший брат Калеб. Эвелин запомнила именно его голос: не крик, а странно взрослое короткое «пожалуйста».

Вода ударила снизу. Доски вздрогнули. Нора рванулась вперёд. Эвелин успела увидеть красный башмак, скользящий по мокрому дереву, и руку, которую мать не смогла перехватить. Потом кто-то оттолкнул её к берегу, всё смешалось в шум, и лицо Норы исчезло в темноте.

Дальше в памяти была пустота. На снимках того времени Эвелин улыбалась в белой блузке, ходила на уроки музыки, получала оценки. О пирсе никто не говорил. Роза больше не приходила во двор. Калеб перестал отвечать на приветствия. Эвелин решила, что её мать виновна, раз всё время плачет, а люди вокруг избегают встречаться с ними взглядами.

Много позже она узнает, что Нора прыгнула за ребёнком, хотя сама плохо плавала, и едва не погибла. Что спасатели вытащили из воды двух девочек, но не успели вернуть к жизни одну. Что у этого вечера было множество подробностей, которые невозможно превратить в одну удобную историю с виновным и невиновным.

Однако в той машине, возвращаясь домой, девятилетняя Эвелин сказала матери:

— Если бы ты не заставила нас ехать, ничего бы не случилось.

Нора сидела рядом с водителем, завернувшись в чужое одеяло. Она обернулась. На лице у неё проступило такое изумление, будто дочь произнесла не жестокость, а точную формулу трагедии.

— Возможно, — ответила она.

Эвелин ждала, что мать разозлится, возразит, объяснит. Нора не сделала ничего из этого. Взрослые иногда молчат потому, что не могут защититься от слов собственного ребёнка, не причинив ему новую боль.

В зрелости Эвелин неоднократно мысленно возвращалась в этот автомобиль. Она придумывала себе правильную фразу: «Мама, я испугалась». Иногда представляла, что просто положила бы руку на Норино плечо. Но память не позволяла менять запись. Каждое воображаемое движение оставалось по другую сторону стекла, и от этого существование дома на Беллуэзер казалось ей одновременно чудом и угрозой. Если однажды появится способ исправить ту фразу, сумеет ли она не попытаться?

Глава 13. Музыка, от которой отказались

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.