Ковбой в наказание

Лале вдруг отходит от лошади и, посмотрев на меня снизу вверх, подается вперед. Она утыкается носом в мою грудь, а ее ладони сжимают мою поясницу. Лале такая теплая, что я млею, как малолетний мальчишка. Ее кожа пахнет моим домом.

Мне нужно обнять Лале в ответ, но я подвисаю на несколько секунд, удивленный таким порывом, и когда я уже собираюсь сжать женскую талию, Лале отстраняется.

Она выглядит расстроенной, но все равно произносит:

– Спасибо…Матео. А как мы ее заберем?

– Через три дня очередь Лиама навещать лошадей и ночевать здесь. Он приедет на коневозе и заберет лошадь с собой в Санта-Гертрудис.

– Твой друг разрешил тебе забрать его лошадь?

– Я ее купил.

Лале недоверчиво заглядывая мне в глаза.

– Ты купил для меня лошадь? Это же… безумные деньги.

– Ну, как близкому другу для меня была скидка.

Лале выглядит пораженной. Словно ее представления о мироздании только что оказались разрушены.

– Почему… почему ты это сделал? – совладав с эмоциями, спрашивает она.

– Мне казалось, мы договорились. Я буду заботиться о тебе, если ты будешь хорошо себя вести.

– Но я не вела себя хорошо.

Это уж точно.

– Тогда лошадь – это мое извинение за свое поведение сегодня утром.

Лале снова приоткрывает рот от удивления.

– Ладно, принцесса, пока у тебя не заклинило челюсть, пойдем я покажу тебе твою комнату и вернусь к Себастьяну, чтобы помочь ему с лошадьми.

– Я буду спать одна?

Не понимаю, расстраивает это ее или радует, поэтому я просто киваю.

– Моя спальня за соседней дверью. Если тебе что-то понадобится…

***

Спустя три часа, когда я и Себастьян заканчиваем с уходом за лошадьми, принимаем душ и разводим огонь, солнце почти село за горизонтом. Воздух все больше становится влажным. Гроза на подходе, но мне спокойно. Мне никогда не было так спокойно, как сейчас.

Мы с Себастьяном жарим мясо, распивая вторую бутылку пива. Огонь греет лицо, потому что на улице немного похолодало. Боб-младший, свернувшись калачиком, спит рядом.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Лале, закутанную в мою толстовку. Оказалось, она не взяла ничего из теплых вещей. Лале еще не привыкла, что вечера тут могут быть прохладными, если вдруг собирается дождь.

Она сидит на стуле, поджав под себя ноги. Моя толстовка огибает все ее тело. Рукава висят, и Лале постоянно приходится поправлять капюшон, который сползает ей на глаза. Она широко улыбается, увлеченная беседой с Мари.

Новоиспеченные подружки почти допили бутылку вина, когда мы с Себастьяном приносим две тарелки с едой. С Мари все просто. Ее муж преподносит ей кусок горячего стейка. А вот чтобы удовлетворить Лале, мне пришлось постараться, но, судя по тому, как она хватается за тарелку, я все сделал верно.

Хрустящая лепешка на мангале, молодая картошка, посыпанная паприкой, и соус из овощей так быстро исчезают во рту Лале, что я не думаю, выпалываю:

– Ты что, не ела ничего с самого утра?

– Нет, – с набитым ртом говорит Лале, засовывая новую порцию лепешки за щеки. Соус окрасил ее губы в ярко-красный цвет.

– Почему ты мне не сказала? Мы бы пообедали, прежде чем ехать.

Лале не отвечает, но и сам ответ мне не особо нужен. Она не хотела о чем-то просить после того, как я наорал на нее.

Мы с Себастьяном, взяв по куску стейка, садимся напротив Лале с Мари. Я также принес новую порцию картошки с лепешкой, потому что не думаю, что моя вегетарианка наестся одной тарелкой после целого дня голодания.

– Тебя это не напрягает? – интересуется Себастьян у Лале. – То, что мы едим мясо.

– Нет. – Мы все таращимся на Лале взглядами полного недоверия к ее словам. – Клянусь. Я готовила своему отцу стейки каждую неделю. Вы можете спокойно есть и не думать обо мне.

Не думать о Лале невозможно.

Мы с Себастьяном еще сорок минут обсуждаем предстоящий сезон, пока девочки о чем-то тихо хихикают. Допив пиво, я возвращаюсь к амбару, чтобы загнать лошадей внутрь. Ветер поднимается с каждой минутой все сильнее, вдалеке начинает проглядывать зарница, освещая небо яркими переливами молний.

Когда я прихожу обратно, Лале уже одна.

– Где ребята? – спрашиваю я, садясь рядом с ней на стул.

Боб-младший просыпается, чтобы посмотреть, кто пришел, но, увидев меня, снова заваливается на бок.

– Ушли спать.

– А ты почему здесь?

– Я ждала тебя, – признается Лале, кутаясь в моей толстовке сильнее. – Чтобы сказать еще раз спасибо.

Я замечаю, что Лале немного пьяна, и я конченый ублюдок, но я собираюсь использовать это в своих целях.

– Чем жил твой папа, когда уехал из «Четырех ветров»?

Лале пристально смотрит на меня, видимо, обдумывая, заслуживаю ли я ответа. Огонь отражается в ее зрачках, приковывая мое внимание. Через несколько секунд Лале таки говорит:

– Он работал в Академии верховой езды, где я тренировалась.

– Кем?

– Ухаживал за лошадьми, которых Академия использовала для конных прогулок. И папа следил за моей лошадью. Готовил ее к турнирам, проводил чек-апы.

– Как звали твою лошадь?

– Сара.

– Вы постоянно выигрывали. Что случилось? Почему ты ушла из конного спорта?

– Я продала Сару.

Я чуть подаюсь вперед, чтобы заглянуть Лале в глаза.

– Но почему?

– Матео… – Лале почти стонет, прося меня остановить этот диалог.

– Расскажи мне. Я хочу узнать тебя.

Она тяжело вздыхает.

– Отец начал пить за несколько лет до развода с моей мамой. Все начиналось невинно, пока алкоголь не заменил папе завтрак, обед и ужин. Я думаю, он был несчастен из-за популярности моей мамы. Мужчины тяжело переживают успех своей женщины.

– Неправда. Уверенные в себе мужчины счастливы, если их любимая женщина достигает высот.

– К сожалению, мой отец в число таких мужчин, видимо, не входил. Он убирал говно за лошадьми, а мама блистала на ковровых дорожках… В общем, его пьянки стали чем-то обыденным, и мама не выдержала. Они разошлись, и папа съехал в небольшую квартирку в Бруклине. И тогда все стало только хуже. Я прогуливала школу и бежала к отцу, чтобы проверить, как он. Я редко встречала его трезвым. Мне казалось, что если бы он хоть немного пришел в себя… мама простила бы его, поэтому я убирала его рвоту месяцами, рыдала рядом с его кроватью и умоляла завязать, но ничего не работало. Однажды мама узнала о том, что я делаю, и отправила отца на лечение…

– Я так понимаю это не помогло?

– Только на какой-то момент. Мама оплачивала лечение отца еще трижды, ведь каждый раз он божился, что перестанет пить. На четвертый раз ее терпение лопнуло… Но я верила, что еще немного, и папе точно смогут помочь. Я умоляла маму снова дать денег, но она была непоколебима.

Я до сих пор не понимал, при чем тут лошадь Лале, но перебивать не решался.

– В один из дней я была на тренировке, и отец заявился в Академию верховой езды пьяным. Он был грязным и вонял, как бомж, живущий под мостом. Я сорвалась и, убежав в амбар к лошадям, принялась снова звонить матери и просить денег. Она… отказалась, но прислала несколько своих абмалов, чтобы они увезли отца в его квартиру. Мой разговор с мамой слышала Кэли. Она всегда была моей противницей и занимала лишь вторые места, когда я забирала первые. Ее лошадь была слабее. А сама Кэли имела нестабильную связь со своим животным. В общем… Она предложила мне денег. Большую сумму. Взамен я должна была отдать Сару и уйти из Академии верховой езды.

– Господи, Лапе…

– Я взяла деньги, предала свою лошадь и отправила папу на лечение, – голос Лале первый раз с момента разговора дрогнул. – Но мама оказалась права. Алкоголики не меняются. Их нельзя спасти любовью.

– В это нет твоей вины.

– За день до того, как папа погиб, я была у него дома. И я кричала… Я так на него кричала. Он не отвечал мне и лишь спросил, проглотив очередную порцию алкоголя, прежде чем я ушла, что, если он вернется на ранчо, буду ли я его навещать. И я сказала… что лучше умру, чем пересеку границу «Четырёх ветров». А после хлопнула дверью. Когда я вернулась на следующий день, я обнаружила отца в ванной… Он захлебнулся в своей рвоте. – Лале стирает одинокую слезу и шепчет: – Боже, зачем я ему это сказала…

Лале вдруг встает на ноги и, быстро бросив «я, наверное, лучше пойду спать», удаляется в сторону дома. Я смотрю, как за ней закрывается входная дверь, и мечусь между желанием догнать ее и оставить пока что в покое.

Боб-младший кладет свою пушистую морду мне на бедро, видимо, пытаясь подбодрить.

– Знаю, дружище. Знаю.

***

Я не могу заснуть. Распластавшись поверх одеяла, я смотрю в потолок и слушаю, как завывает ветер за окном, а дождь хлещет об окно.

Боб-младший похрапывает в углу, используя пушистый ковер из овечьей шерсти как свою лежанку.

Я хочу Лале.

Клянусь всем, что у меня есть, я никогда в жизни никого так не хотел. Это началось слишком давно, чтобы я мог это анализировать как ментально здоровый человек. Но моя зазноба чересчур строптива и своенравна, чтобы мы могли ужиться. Мне нужно утихомирить ее. Приручить. Заставить подстроиться. Прежде чем она узнает, насколько я отъехал из-за ее личности. Словно озабоченный обсессивный ублюдок.

Но внезапная откровенность Лале сегодня говорит о том, что, возможно, я на правильном пути.

Дверь со скрипом открывается, и в проеме показываются очертания женской фигуры, скрытой в темноте. Череда молний на улице освещает Лале как спустившуюся с небес богиню, которая пришла, чтобы покарать меня за земные грехи.

Она заходит в комнату и закрывает за собой дверь.

– Можно я останусь у тебя? – тихо спрашивает она. – Я не хочу спать одна в такой шторм в незнакомом месте.

Я беру паузу, чтобы сделать вдох. Воздух неожиданно кажется слишком тяжелым.

– Иди сюда.

Мой голос звучит сдавленно, потому что, господи, какая же Лале манящая с этими голыми ногами, в небольших трусиках и в короткой футболке. Она забирается ко мне на кровать, словно породистая кошка. Ее любое движение заставляет мой контроль над ситуацией трещать по швам.

Лале ложится на бок, кладет голову мне на бицепс и вытягивается поудобнее. Ее теплое тело вжимается в мое собственное. Она манит, как чертов магнит. Все эти изгибы, округлая задница, сочная грудь.

– Спи, малышка. Это всего лишь гроза.

– Я не хочу спать.

Черт.

Она вдруг перекидывает ногу через мои бедра и усаживается на мой пах, скрытый тканью боксеров. Лале чуть ерзает, чтобы занять более удобную позицию, и я уверен, она чувствует, как мой член приветствует ее в овациях, потому что на лице Лале расползается наглая ухмылка.

– Я тут подумала… – шепчет она, касаясь кончиками пальцев моей груди. Лале начинает с интересом исследовать мой торс, скользя ладонями в разные стороны. Там, где она трогает меня, кожа тут же покрывается мурашками.

– О чем?

Навряд ли я способен внимательно ее слушать, потому что все, о чем я могу думать, это об этой жадной киске, сидящей на моем члене. У меня сводит зубы от нахлынувшего желания.

– Я согласна. – Лале ложится на мою грудь, и ее губы оказываются в миллиметре от моих собственных.

– Повтори.

– Я согласна, чтобы ты меня трахал, ковбой… пока я живу на ранчо.