Тайный лик

Степан. 1778 Год. Деревня полевая

– Смелый ты али заячья душа? Чего молчишь? Слышишь ли меня?

Степан и рад был ответить, да язык его точно в горле застрял, оттого и смог только закашляться и кивнуть.

– Так смелый?

И снова Степан кивнул и закрутил головой, силясь понять, откуда доносился голос. А он, голос, – доселе ласковый, девичий – вдруг сделался твердым и резким, что боярский кнут:

– Тогда иди к приказчику и скажи ему, Душно́му Козлу, чтобы он пятую выработку от северной шахты закрывал и не смел дальше в глубь горы лезть! Там – моя вотчина. А ослушается – сама ход закрою!

Степан распахнул глаза и тут же осознал себя в постели. В полутемной избе стояла тишь, которую нарушало только дыхание спящей Дарёнки, а в голове всё звенели последние слова из видения: «Там – моя вотчина. А ослушается – сама ход закрою!» Казалось, они-то его и разбудили, но в доме все было мирно: ни духов, ни русалок, ни пришлых девок, только Дарёнка посапывала, прижавшись к его боку.

Но уж больно яркий сон! И голос все дребезжал в ушах, будто кто за спиной у Степана стоял и слова злобно наговаривал: «Там – моя вотчина…» Чья же вотчина в горе-то? Никак Сама к нему явилась. Жарко сделалось от спящей рядом Дарёнки. Отстранившись, Степан приподнялся, вглядываясь в девичье лицо: в лунном свете, с глазами чуть раскосыми, словно подведенными углем, оно казалось безмятежным. Но миг – и, почуяв его движение, Дарёнка проснулась. Без всякой стыдливости выскользнула из-под укрывавших ее шкур, потягиваясь и чаруя наготой.

– Ты чего?

– Дарён, мне идти нужно.

– Посреди ночи? Далеко ли?

– До приказчика сбегаю, как раз к рассвету и явлюсь.

Мягкая спросонья Дарёнка откинулась на постели, простонав в ответ что-то невразумительное, и Степану подумалось, что она неверно истолкует его внезапный уход.

– Ты не бойся, я вернусь, Дарён. Я женюсь на тебе, как с дедом твоим сговоримся.

– Это еще к чему? – Голос Дарёнки стал таким удивленным, что и сам Степан засомневался в здравости своей мысли.

– Ну как к чему? После нынешней ночи – как по-иному-то?

Дарёнка перевернулась на живот.

– Оставь. Что с того?

– Как оставь, Дарён? А если у тебя дите будет? Не могу я… Я ведь не от похоти к тебе хожу, люблю я…

– Тщ-щ.

Девичьи пальцы пробежались по его груди и прикоснулись к губам.

– Таинство слышишь в ночи? Не спугни его словом. – Привстав на локти, она поцеловала Степана. – Ступай, милый друг, куда нужно, а после и поговорим.

Он вылетел во двор, на ходу завязывая пояс на полушубке. Бросил прощальный взгляд на сонную избу, притихшую в снегах, и поспешил прочь.

Кровь шумела в ушах, от бега становилось все жарче, и полушубок пришлось-таки развязать, но еще за два часа до начала смены он забарабанил кулаком в ворота Душного Козла. Холопы приоткрыли двери и уставились на Степана, как на блаженного: мол, чего явился до зари?

– Пропустите к приказчику, дело есть! – взмолился он.

– Они не вставали еще, поди прочь. – Щель между створками начала исчезать.

– К полудню приходи, глядишь, примет, – уже чуть более мирно донеслось из-за закрытых дверей.

Степан в отчаянии ударил по воротам и крикнул:

– Сама Она ко мне явилась! Наказала из пятой выработки, что от северной шахты тянется, убираться, а не то худо будет.

Звякнула щеколда – и между створками вновь появилась щель, из которой на Степана вылупился серый глаз холопа.

– Ее видал? Где?

– Не видал, да слыхал! – Степан прислонился к щели и заговорил горячо и тихо: – Сказала убираться из штольни, ее там вотчина.

– Да где ж слыхал-то?

– Во сне явилась!

Проем захлопнулся, послышался лязг щеколды, но больше из-за ворот не донеслось ни звука. Степан постоял, комкая шапку в руках и надеясь услышать, что с той стороны хотя бы посмеются над ним, но холопы будто померли оба, да так и легли за забором.

«Верно, решили, что я сдурел совсем!» – подумал Степан, вдруг ощутив, как холод облизнул его разгоряченную грудь под распахнутым полушубком. Но сейчас это было к лучшему – остыть да поразмыслить. Штурмом брать ворота приказчика глупо, да и не послушают Степана: сон, видишь ли, ему дурной приснился – взрослому мужику, а он с испуга и жаловаться побежал…

Но если бы то обычный сон был… И так захотелось Степану, чтобы впрямь лишь грезы к нему явились, лишь морок. Тогда мог бы он досыпать в объятиях Дарёнки, целовать ее худые плечи, вишневые губы, но… В досаде Степан ударил шапкой о снег и, отмахнувшись от ворот, холопов и Душного Козла, поспешил к Гумёшкам[1]. Нельзя было терять времени: если Козлу и прочим нет дела до Горы и ее духа, то старатели, у которых ночная смена в выработке, должны прислушаться к Ее воле. Лишь бы успеть до них эту волю донести, пока не стало поздно.

Сам Степан работал в другой шахте, в той, что к югу, и потому изрядно заплутал, явившись к незнакомому входу и впотьмах разыскивая нужную выработку. Наконец навстречу ему распахнулся выдолбленный туннель высотой в человеческий рост; обдал привычный жар печей, донесся лязг тележек. Степан скользнул мимо рудничного надзирателя и окликнул старшого – Бориса, с которым знавался через два рукопожатия.

– Мне Хозяйка во сне пришла. – Без вступления Степан наклонился к уху старшого. – Приказала убираться из этой выработки.

Борис выпрямился и, обернувшись на товарищей, буркнул:

– Худо…

Звон кирок притих, и рудокопы насторожились, вслушиваясь в разговор.

– Не посмеяться ли решил над нами? – Старшой посмотрел в лицо Степана, но тот выдержал его взгляд и покачал головой.

– Уносить ноги надо поскорее, пока не явилась, – пробормотали из темноты.

– Да бог с тобой – сон дурной мальцу приснился, а мы сразу бежать? Что начальству-то скажем?

– Она просто так во снах не приходит, – прошептали в ответ.

– В чем дело? – К притихшим работникам подоспел рудничный надзиратель.

Сам тощий, бородка жидкая, да с весомой силой – двумя охранниками за спиной.

– Ты откуда явился? – Он ткнул пальцем в Степана. – Не из нашей штольни точно. Иди давай подобру-поздорову, нечего мне народ отвлекать.

Не успел Степан испугаться надзирателя и плетей в руках охраны, как старшой Борис закрыл его спиной.

– Хозяйка к нему явилась, сказала убираться отсель.

Один из охранников вздрогнул при упоминании Ее имени, едва заметно вжал голову в плечи и отступил на шаг, но надзиратель только затряс бороденкой.

– А мне что с того? Покуда сама во плоти не явится, приказчик выработку не закроет, так что не выйдем отсюда, пока не вынесут.

– Не уважаешь ты… – рыкнул Борис, но плеть второго охранника разрезала воздух, обрывая фразу.

– Будь по-твоему! – Женский смешок зазвенел, эхом отражаясь от стен.

Все взоры устремились ко входу в выработку, где в свете печного огня скрестила на груди руки незнакомая девка… Нет, не девка то явилась – царевна. Степан таких в жизни не видал: высокая, тонкая, в платье чудном, малахитовом. Застыли с раззявленными ртами мужики-трудяги, и старшой Борис, и надзиратель с охраной, и сомнений не было ни у одного, кто стоит перед ними. Забыл Степан, как дышать, глядя на нее, на дивную, с бровями-дугами и косами черными, до земли, с лицом нездешним, обрамленным нитями каменного бисера, и глазами-изумрудами, что светились ярко, точно у кошки. И вся царевна была как кошка. И вдруг изогнулась, оскалилась – вот-вот когти выпустит да вопьется.

Почудилось Степану, что стены зашевелились, точно ожили, – это ящерицы тенями помчались по туннелю, а Хозяйка ножкой топнула и запела на языке неведомом, древнем, и такой силой полнилась эта песнь, что сами камни зарокотали с нею голосами подземных богов. А царевна повела плечами, словно танцуя, и вслед за ударами ее пяток задрожала земля, закачалась Гора Медная.

Захрустело, загромыхало, точно гром с небес покатился. Бросился Степан вперед, почуяв, как двигается скала. К выходу из норы, к основной шахте, к девице, что плясала. И мужики рванули, толкаясь локтями, спотыкаясь, топча друг друга, а потолок оседал перед ними и за ними, и пыль заполняла рты и глаза. Ударило что-то Степана по уху, сбило с ног. Повалился он наземь, перекатился через кого-то и пополз к свету, к Хозяйке, хрипя и глотая кровь, невесть откуда залившую рот. А она в глаза ему глянула и кивнула. Бережно каменная порода опустилась на спину Степана, как шуба меховая, прижала, и сдвинуться он больше не смог. Только смотрел вверх, на Хозяйку, завершающую страшный напев, а свет печи на входе в выработку становился все тусклее и гас, лишенный воздуха, покуда не потух вовсе.

Йоли. 1713 Год. Река полевая

– Какой водный куль тебя к нам принес, несчастье?!

– Простите, – взмолилась Йо́ли, поскорее отгребая веслом.

– Ты что, не видишь колья?! Мы только сети поставили! – закричал Айи.

– Да остановись, дура!

Лютя бросился вплавь за Йоли, пытаясь схватить то ли лодку, то ли весло, и с испуга девочка загребла еще быстрее.

– Зацепилась! – завопил Лютя. – За весло сеть зацепилась!

Йоли опомнилась и принялась судорожно освобождать лопасть от снастей.

– Не порви, глупая! Отпусти его! Брось в воду! – продолжал орать Лютя.

Но пальцы Йоли не желали расставаться с веслом, а течение потихоньку несло лодку и растягивало невод по всей реке Полевой, вытрясая из него последнюю рыбу.

Только дернув весло на себя, девочка наконец высвободилась из плена.

– Чтоб тебе рыба сразу тухлая на крючок шла! И не смей к нам подходить вдругорядь, зараза горемычная, иначе косы оборвем! – доносились ей вслед проклятия и угрозы племяшей.

Йоли, полыхая лицом, поскорее отвернулась и схватилась за волосы, прижав к груди единственное свое богатство – косы ее, блестящие, черные, выросли едва ли не до самых пяток, потому никак нельзя было позволить их оборвать.

Полевая у истока больше напоминала мелкий ручей, чем реку, особенно летом, в жаркий сезон, когда дожди являлись лишь с грозами: для виду шумными, кипучими, но стремительными. Пролетая небосвод за мгновение, они успевали разве что сбрызнуть иссушенную землю. Однако хап[2] Йоли легко проходил между камнями и кочками, ведь отец смастерил его совсем крохотным, таким, чтобы и десятилетняя девочка могла с ним совладать.

Под днищем хапа стайками носились красноглазые плотвички, которых сподручнее всего было вылавливать сетью или плетеной ловушкой, однако Йоли с ее-то вечной неудачей таких важных снастей не доверяли. Потому юная рыбачка достала удочку и взмахнула ею, намереваясь закинуть березовый поплавок в воду, но сделала это слишком поспешно, и тончайшая леска из оленьих сухожилий зацепилась за низко свесившуюся над рекой ветвь, а течение именно в этот миг бросило хап вперед. Девочка едва успела схватиться за борта хапа и с отчаянием услышала звон рвущейся лески.

Это ж надо было! За одно утро порвать чужие сети и свою же леску! Она и вправду дура горемычная! Йоли только и успела проводить взглядом снасти, оставшиеся болтаться на березе, как река, вновь извернувшись, скрыла их из виду.

К счастью, у Йоли имелся запасной крючок, да и леска оказалась припасена в берестяной суме. На сей раз девочка выверила каждое движение и, без помех закинув удочку, принялась ждать клева, не переставая досадовать на себя за первую неудачу: как прознают про сети и леску родные, так снова скажут, что не зря… Ох, не зря получила Йоли свое злосчастное имя… А дед ее, Йи́пыг-ойка, так и вовсе в сотый раз напомнит, что не только рождением, но и всей своей жизнью она доказывает свою бестолковость и непутевость. Представив, как старик вновь говорит, что лучше бы Йоли никогда не рождалась на свет, и отправляет ее с глаз долой, девочка всхлипнула и разразилась надрывным плачем, разгоняя рыбу да комаров.

А дело было в том, что Йипыг-ойка, их старый шаман, давно ждал появления наследника своей могучей древней силы, а наследником всегда становится лишь первый мальчик в роду. Но сына Йипыг-ойки, отца Йоли, духи отчего-то не выбрали, и шаман до сих пор частенько припоминал ему это. Однако тогда старик решил, что сила обязана перейти к первому внуку, чем и утешился. Только вот вместо мальчишки у отца Йоли появилась девчонка. Горевали родичи всем па́вылом[3] – как же так: великая шаманская сила не продолжилась! Это было дурным знамением. И именно в тот год на них обрушилась засуха с неурожаем, а Йипыг-ойка, решив, что всему виной новорожденная, нарек девочку Йоли, что значило: не первая в роду, каким должен был стать мальчик, а последняя – самая «нижняя» и приносящая беды. А ко всему прочему, по мнению старика, Йоли слишком медленно росла, ведь оставался от нее единственный толк: выйти замуж и родить столь долгожданного наследника силы.

Вздох вырвался из груди девочки. Казалось бы, вырасти и родить не такая мудреная задача, но Йоли со страхом ждала того дня, когда ее выдадут замуж, ведь она-то, горемыка, наверняка умудрится родить не сына, а дочь, и тогда Йипыг-ойка просто убьет Йоли с досады.

С другой стороны, если ей удастся родить сына, она станет матерью великого шамана и будет всеми почитаема и любима. Тогда-то все заметят, что Йоли – хорошая, и она будет очень-очень стараться стать доброй хозяйкой, и кончатся ее несчастья, и даже Йипыг-ойка поймет, что она не никчемная, не приносящая горе, а обычная. Лишь бы только ей удалось родить этого самого сына!

Под знойными лучами солнца лодка еле заметно ползла по течению Полевой, и Йоли лишь иногда правила ее веслом. Рыба то и дело клевала, девочка вытаскивала ее из воды, снимала с костяного крючка и бросала на дно хапа. День казался тягучим и медленным, а горячий воздух давил сонной истомой.

Высоко над истекающими смолой соснами показалась двурогая голова горы Азо́вки. Внезапный ветер донес до Йоли странный гудящий звук, будто где-то в недрах горы пробудились камни и запели между собой. Их гул сделался настойчивее и покатился по тоненькой речке, взволновал воду, качнул лодку. Йоли испуганно плюхнулась на дно, чувствуя, как в жилах что-то задрожало, зазвенело, поднялось к сердцу и забилось щекоткой в горле.

Азовка была ее дальней сестрой из Большого народа. Сама Йоли – из малых людей, живущих в лесах, где Большие братья обитали много тысяч веков назад. Когда-то они расселились вдоль рек, а потом обратились в скалы. И хвала богам за такую милость, иначе эти гиганты и их кони точно раздавили бы манси и не заметили. У реки Полевой заснула каменным сном лишь одна сестра из Большого народа: улеглась Азовка на спину, да тело ее ушло под землю, одна голова рогатая на поверхности осталась. Но вот теперь она ожила, и песня ее, дрожащая, тягучая, казалось, приветствовала идущую по реке лодку.

– У-у-у, – как могла, загудела Йоли в ответ, боясь, однако, что ее детский голос слишком высок и тонок и Большая сестра попросту его не услышит.

Но Азовка будто вздохнула, набравши воздух, и издала гулкий нездешний клич.

– Я жду тебя. Приди ко мне! Стань моим голосом! – различила обомлевшая Йоли в рокоте скалы.

Только реке Полевой не было дела до разговоров человека с камнями, и, обогнув хребет, она излишне быстро, точно из вредности, помчала хап вниз по течению.

В ту пору мать Йоли ждала рождения младенца и потому переселилась в мань-кол[4], откуда вовсе не показывалась уже вторую неделю, и в отцовский дом переехала бабушка.

Сама Йоли была из рода Ворон, а бабушка – из рода Ящериц, живущего в соседнем павыле. Давным-давно Ящерицы и Вороны не поделили охотничьи угодья, да так и рассорились, не сумев договориться. Вот только мать Йоли, Ящерка, была крепко влюблена в отца Йоли, Ворону, и против родительской воли вышла за него замуж. Много лет семья Ящерки обижалась на нее и делала вид, что никакой дочери у них нет. Однако этим летом, едва отгуляли праздник рыбной ловли, бабушка прознала, что Ящерка на сносях, и вдруг смилостивилась да приехала на подмогу. Мать и дочь сухо поздоровались, будто и не разлучались на десять зим, и Ящерка переехала в женскую избушку – поджидать срок, а бабушка взялась за хозяйство.

Старуха-Ящерица оказалась ворчливой и строгой, но поскольку давным-давно не имела дела с Воронами, то не знала, что Йоли – «дурное несчастье», и обращалась с ней как с обычным ребенком. Потому девочке мгновенно полюбилась новая вредная бабушка, и она всеми силами старалась заслужить ее доверие.

– Сколь наловила… – бурчала старушка, глядя на добычу Йоли и словно досадуя, что девочка принесла обед, да и ужин для всей семьи. – Теперь вон чистить… Иди очаг разведи, что ли, воду вскипяти да соль неси, вялить еще придется.

Йоли помчалась исполнять указания, но не так рьяно, как хотелось бы, – ноги несли ее за дровами, руки разжигали огонь, а душа витала там, на реке, где Гора пробудилась и заговорила с ней. Только теперь, дома, в привычной беготне да работе, она засомневалась: правда ли были песня и зов или все почудилось и это хитрец-ветер задурманил ей разум?

Пока они с бабушкой разбирались с горой чешуи и острых плавников, Йоли решилась спросить:

– Ба, как думаешь, скалы умеют петь?

– Не знаю, не слыхала.

– А поговорить с камнем или скалой человек может?

– Может, – проворчала бабушка, – но не всякий. Только великий шаман в силах услышать душу камня и говорить с ней.

Йоли распахнула глаза, но в это время мимо прошел Йипыг-ойка и присвистнул, взглянув на улов. Старый шаман жил отдельно от всех, но отобедать частенько являлся к родне.

– Йоли вот всего за утро наловила, – невзначай бросила бабушка, и девочка покраснела от похвалы.

– А-а… – Йипыг-ойка мигом поскучнел.

– На обед зайдешь?

– Нет уж. Да и сами ешьте осторожнее, чтобы не потравиться. – И, плюнув, пошел прочь, будто совсем по другим делам в Ургалан-павыл[5] заходил.

«Неужели он и впрямь решил, что рыба отравлена, только потому что это я ее наловила? – с отчаянием подумала Йоли, глядя, как бабушка опасливо принюхивается к потрохам. – А сейчас и последний, кто меня бедой не считал, уверится в обратном!» Но затосковать Йоли не успела, потому как старая Ящерица, пожав плечами и, видимо, не придав словам шамана особого значения, продолжила разделывать тушки. Лишив десяток рыбин голов, плавников и хвостов, бабушка с внучкой развесили их в тени между деревьями. Вдруг со стороны родника раздался тихий и какой-то уже знакомый гул. Йоли покосилась на бабушку, но та как будто вовсе не заметила ничего странного. Не в силах сдержать любопытства, девочка соскочила с места.

– Я за водой, – сказалась она и поспешила на звук.

Недалеко от павыла из-под земли бил ключ, чей длинный хвост впадал в реку Полевую, и гул шел прямо оттуда, из источника, но не от воды, а от камушков, по которым скакал посмеивающийся над жарой ручей. Звучали они не так, как Азовка, пели тоньше и тише, почти по-людски, и губы девочки сами открылись, повторяя эту мелодию, а правая рука взмахнула, задавая ритм. Вслед за поднявшейся ладонью из ручья, точно повинуясь жесту, взлетели два камня. Взлетели, да и повисли в воздухе у самых пальцев, вращаясь и переливаясь на солнце блестящими от воды боками. Йоли прыгнула босыми ногами в ручей и заплясала, хохоча и притопывая: вслед за ее голосом все больше и больше мелкой гальки взмывало в воздух, ожерельем вращаясь вокруг.

Минуло семь дней, и нынче поутру Йоли решилась на кое-что тайное. Такое, что взрослые могли не одобрить, и оттого она дрожала, украдкой оглядываясь на Ургалан-павыл, и все быстрее работала веслом, поднимаясь в хапе против течения Полевой. Плечи ее сводило от усилий, белесый туман, расплетшийся по ветру, звенел комариным роем, а небо уже вытянуло над горизонтом розовый язык рассвета. Река дышала свежестью, в камышах перекликались потревоженные приближением лодки птицы.

То, что задумала Йоли, виделось ей настолько торжественным, что перед выходом девочка переплела косы и надела матушкин па́нжос[6], расшитый каменным бисером, да ажурный нагрудник с медными оберегами. Грести против течения было тяжко, а добраться предстояло до самого истока, потому Йоли вышла на воду еще до зари. Уже седьмой день подряд из-за изгиба реки дух горы Азовки тянул низкую и беспокойную песнь, и в пении этом Йоли отчетливо слышала свое имя. Чтобы не спугнуть чудо, она не рассказала никому из домашних ни про зов, ни про камушки, взлетавшие из воды по ее слову, и сегодня решилась подняться на самый высокий Рог Азовки да узнать, правда ли скала поет не просто от скуки, а для нее, для крошечной, едва заметной среди лесной чащобы девчонки. Ведь если это правда, значит, Йоли – избранница духов, шаманка, и все в павыле наконец-то поймут, что она не горемыка бестолковая, и прекратят издеваться над ней, и даже Йипыг-ойка больше не скажет, что Йоли – никчемная.

Солнце уже катилось над бором, когда каменные перья скалы показались за соснами. Перекликались птицы, шумела река, но никакого зова не доносилось из чащи. Йоли прищурилась, силясь разглядеть коварную вершину, ради которой она в ночь удрала из дома. Может, и не было никогда пения горы? Может, Йоли придумала все? Не желая верить в происходящее, девочка треснула себя по уху. В голове зазвенело, но Азовка так и хранила молчание, будто не рада была их встрече, и Йоли, разочарованная, потянулась за удочкой – не пропадать же бездарно целому дню. Подниматься на вершину священной горы без приглашения духов девочка не хотела, но и возвращаться домой ни с чем казалось постыдным, и она, зацепившись веревкой за березу, раскинувшую ветви у самой воды, остановила хап посреди речки да закинула крючок с наживкой. Нарядная… в дорогих украшениях и оберегах… Дура бестолковая…

Рыба клевала как-то лениво, доедался последний кусок вяленой оленины, припасенный на день, а солнце поворотило к закату, и сосны вытянули над рекой длинные синюшные тени.

Истерзанная ожиданиями и сомнениями, Йоли, наконец сдавшись, отвязала веревку и направила хап к павылу. Полевая, словно обрадовавшись ее смирению, подхватила суденышко и бодро помчала вперед. В этот миг низкий рокочущий гул зазвучал за спиной. Округлив глаза, Йоли обернулась: напевный зов стелился по воде вместе с лучами заката.

Камень ожил или то завыл обманчивый ветер, заплутавший меж скалистых утесов?

Несколько гребков, и лодка ударилась о берег. Размотать веревку и накрепко зацепить хап за ствол сосны; глянуть на него напоследок – и прочь! Бежать прочь к сокрытой за лесом вершине. Сквозь папоротники и кусты туда, вперед, к верху, к далекому Рогу, пока не оборвался чудной, потусторонний зов. В лицо Йоли бросилось что-то призрачное и липкое, девочка с досадой смахнула паутину и остановилась, едва дыша. За соснами не видно было, далеко ли еще до вершины, но тут она заметила просвет меж деревьев и поспешила к нему. Путь ей преградили, точно вышагнули из-за стволов, три высоченных идола. Йоли шарахнулась, не ожидая здесь, на скале, наткнуться на грозные лики предков. Она спешно поклонилась им и бочком проскользнула мимо. Оказавшись за спинами идолов, Йоли выдохнула и застыла. Зов смолк, а за ним и весь лес. Тишина запертого погреба поглотила мир. Затихли птицы, ветер и даже комары. Йоли ощутила на шее чей-то неприязненный взгляд. Обернулась: за лиственницей стоял кто-то белый, прячущий лицо, но едва девочка перевела на него глаза, дух исчез.