Тайный лик

Йоли рванула наверх. Не глядя на открывающиеся дали, она скакала по камням и подтягивалась, сдирая ногти, а белые тени преследовали ее, мелькая между стволами. Однако вот и Рог – торчит бивнем великанского вепря, потрепанный ветрами и столетиями. Только путь к нему преградила веревка, украшенная монетами, – защитный барьер. Йоли, не раздумывая, юркнула за обережную нить; звякнули металлические бляшки, и тени, гнавшиеся за ней, остались по ту сторону, как за незримой стеной. Белые духи, с человеческими телами и птичьими ликами, более не прячась, глядели на нарушительницу покоя красными точками глаз.

Йоли зажмурилась, с ужасом подумав, что ей придется спускаться с горы и вновь проходить мимо этих клювастых призраков, когда придет время вернуться домой. От этой мысли девочка едва не заплакала и, чтобы не думать о растревоженных духах, пошла вперед. Камни теперь ложились ступенька к ступеньке, словно Азовка сама приглашала подняться на Рог, и вот она – вершина мира!

Солнце, будто розовое масло, растаявшее и растекшееся по небу, исчезло за горизонтом. Остались лишь облака, ветер и Йоли над макушками сосен. Голова закружилась. Внизу: холмы, долины, затянутые туманом, и реки – все у ног того, кто осмелился забраться на священную гору, кто был отдельной душой и одновременно частью этого безграничного мира. Азовка загудела требовательно и вывела девочку из очарования. Йоли, глубоко вдохнув, запела. Голос ее был тихим лепетом по сравнению с рокотом скалы, но и от него задрожали и поднялись в воздух мелкие камни, помчались хороводом. И девочка захохотала, а сердце ее радостно застучало в груди.

– Я здесь, я пришла на зов, – закричала она, вскинув руки.

Рог древней Азовки задрожал в ответ. А может ли Йоли поднять в воздух не только камни, но и всю скалу? Заставить петь и танцевать с нею? Может! Сейчас она может все! Ветер вздернул подолы юбок, ударил в лицо, Йоли закружилась, заплясала с ним и топнула по вершине, требуя повиновения. Скала зашаталась, словно ее закачали невидимые щипцы, и под босой пяткой, куда пришелся удар, появилась трещина, помчалась вширь, и вдруг перед лицом Йоли мелькнули чьи-то желтые глаза, в нагрудник вцепились когти, и огромный филин повалил шаманку наземь. Йоли пискнула, но не посмела оттолкнуть от себя птицу. Она вся сжалась, будто сделала что-то ужасное, и попыталась уменьшиться, втиснувшись в камни. А филин, почуяв, что жертва не сопротивляется, разжал когти и, спрыгнув с нее, недовольно махнул крылом, перекинувшись в человека. Йоли чувствовала, как скала давит ей под лопатку, а пальцы рук немеют от холода.

– А я-то думаю: кто это духов тревожит? – притворно добродушным голосом произнес Йипыг-ойка. – А это Йоли. Ну надо же!

Йоли молчала, не зная, чего ждать от старика.

– Дитя, Азовка – священная гора. Девочкам нельзя сюда. Неужели ты позабыла об этом?

– Нет.

В полумраке нос шамана почудился Йоли ястребино-острым – того и гляди старик сейчас наклонится и язык ей выклюет.

– Это камень позвал меня, он сам! Иначе я бы ни за что!

– А ты пришла, да и расколола его? – Старик нагнулся к ней, и глаза его, желтые, птичьи, оказались у самого лица девочки.

Она не выдержала и зарыдала:

– Я случа-а-айно!

Йипыг-ойка усмехнулся, обнажив кривые зубы, и брезгливо наморщил нос.

– Еще бы, не от ума большого точно. Ты не смела ступать на Азовку, не то что пяткой ее Рог бить. Как только в нашем роду могла такая бесстыжая дочь появиться? Тьфу.

Йоли заплакала еще пуще, и Йипыг-ойка замахнулся, намереваясь отвесить ей затрещину.

– Но… Но она же сама меня позвала! Камни пели, и я шла за ними и…

Рука Старика-филина в досаде хлопнула по воздуху, пролетев мимо головы Йоли.

– Значит, камлала тут? – произнес шаман, и тон его изменился.

Девочка притихла, чувствуя, как по ее боку течет ледяная капля пота.

– Камни слышишь… Тем хуже. Пойдем-ка. – Он поднял Йоли за воротник, схватил за ухо и потащил с горы.

Обжигающая боль в выкрученном ухе, жесткая рука шамана, камни, осыпающиеся под босыми ногами, сосняк, красноглазые духи, которые шарахались от старика, папоротники, ее хап, а затем стремительный спуск по течению. Родной берег и запах дыма из печей павыла не принесли спасения – не пустив Йоли в дом, Йипыг-ойка потащил ее к себе в избу, стоящую на окраине леса. Девочка прежде не смела туда и заглядывать – уж больно много жути баяли про дом шамана, – да если бы и хотела зайти, то точно не ведомая за онемевшее ухо. Верно, старик решил отрезать его ей в наказание. Йоли уже не плакала, она поняла, что Йипыг-ойку не разжалобить: шаман не вымолвил ни слова за весь путь и даже не посмотрел на нее. Похоже, если раньше он ее просто недолюбливал, то теперь – ненавидел.

Добравшись до своего дома, старик успокоился и пробормотал:

– Так вернее всего будет.

Усадив Йоли в центре жилища, Йипыг-ойка зашарил по сундукам. Девочке оставалось только водить глазами из стороны в сторону: со стен на нее строго глядели деревянные пу́пыги[7], обмотанные тряпками, на шкурах висели маски и бубны, а старый шаман все бормотал и бормотал что-то, разводя огонь в каменной чаше и поджигая в нем какие-то вонючие ветки.

Глаза пупыгов начали светиться, и рты их тоже забормотали что-то свое, на языке древнем и вовсе незнакомом Йоли. Дым из чаши заклубился, приобретая очертания зверей и птиц, а Йипыг-ойка вдруг выдернул волос из своей косы и резанул ножом по ладони. Обмазав волос кровью, шаман всунул его в костяную иглу, а затем провел ею и всей волосяной нитью над пламенем. Нить тут же вспыхнула и сгорела. Тогда Йипыг-ойка приблизился к Йоли, взял ее за подбородок, приподнял лицо и, видимо, чуя сковывающий девочку страх, как-то даже ласково произнес:

– Нельзя женщине этой силой владеть, Йоли, нельзя. Кощунство это. Нет у тебя пятой души, чтобы с духами говорить как должно.

Одной рукой он оттянул девочке обе губы, а другой проткнул кожу навылет костяной иглой. Йоли и дернуться не сумела, обездвиженная то ли болью, то ли шаманством, и только ощущала, как слезы наполняют глаза, а на месте проколов выступает, а затем течет по подбородку горячая кровь.

– Так-то оно вернее будет, надежнее. Ничего, заживут дырочки, будешь как прежде, только потише, – приговаривал старик, зашивая рот Йоли невидимой нитью.

Notes