Наследники. Лихо

Дисклеймер

Данное художественное произведение содержит сцены и темы, которые могут быть тяжелы для восприятия некоторой аудиторией, включая:

— употребление алкогольной продукции и табакокурение;

— сцены насилия, жестокости и убийств;

— описания смерти и психологически напряженных ситуаций.

Книга предназначена для зрелой аудитории.

Если перечисленные темы вызывают у вас сильный дискомфорт, тревогу или сильные эмоциональные переживания, рекомендую воздержаться от чтения.

Автор не пропагандирует употребление алкоголя и табакокурение и рекомендует придерживаться здорового образа жизни.

От автора

Не буди Лихо, пока оно тихо.

Нет, серьезно. Я предупредила.

Ну а если уж разбудил — не жалуйся.

Прежде чем вы откроете эту книгу, хочу поблагодарить человека, без которого цикла «Наследники» могло бы никогда не появиться. По крайней мере, у меня.

Спасибо Алану.

Именно с одной случайной идеи, брошенной однажды в разговоре, началась история, которая в итоге привела меня в Рудноград, в старые шахты Рудного поля, к Мертвяку, штольне №4 и людям, чьи судьбы оказались связаны куда крепче, чем они сами могли представить.

«Наследники. Лихо» — это история о расследовании загадочных смертей, городских легендах и старых тайнах, которые пережили не одно поколение.

Но прежде всего это история о людях. О тех, кто ищет ответы, кто хранит чужие секреты, кто однажды узнает, что прошлое никогда не остается в прошлом, и о том, что кровь действительно помнит свою дорогу.

Надеюсь, вам будет интересно пройти этот путь вместе с героями.

Добро пожаловать в Рудноград.

Таш Эниклис

Пролог

В старом подвале свет лампочки висел в воздухе. Конденсат сочился по бетону медленными каплями ржавчины и соли. Пахло мокрой штукатуркой, разложившейся на известь и пыль, едким озоном, вытекающим из стен, и сладковато-приторным человеческим страхом, въевшимся в кирпич.

Жук сидел на краю раскладушки. Кости звенели внутри тела. Он не спал уже восемьдесят часов. Может, даже больше. От напряжения и недосыпа уже плохо соображал.

Он прижимал к груди кожаную папку с потрепанными углами, скрепленную шнуром. Внутри хранились обрывки кошмара, карты безумия, которые он отчаянно пытался сложить в схему спасения. Пальцы с длинными фалангами вцепились в переплет так, что ногти побелели.

Жук вовсе не был бомжом. Кашемировый свитер, теперь пропахший плесенью и потом, стоил больше, чем все это убежище. Но сейчас он был лишь мясом, ожидающим разделки. Интеллект, эрудиция, его прошлая жизнь были сброшены, как ненужная шелуха. Остался только животный слух, которым он пытался уловить в тишине за пределами круга света малейший сбой.

И вдруг тишина стала... мертвой. Лампочка резко вздохнула, свет ослабел, будто нечто вытягивало его невидимыми глотками. Из угла, где тень была чернее всего, по стене темной паутиной пополз иней, растекаясь со скоростью медленного яда, кристаллизуя сырость и оставляя за собой мокрые, грязные полосы, словно кровоточа сажей.

А потом послышался тонюсенький звон, вибрируя в костях, в зубах, в задней части черепа Жука. И вслед за ним пришел низкий, булькающий скрежет, как точильный камень, ворочающийся в мокрых внутренностях земли. Потянуло гниющим мясом, кровью и... горьким миндалем.

Он обмер, принюхиваясь, и заметил, как тень в углу пошевелилась. Она проступила в свете сгущающимся пятном тьмы, вытянулась и постепенно обрела форму. Чудовищную и... нечеловеческую, неестественно худую. Контуры существа мелко дрожали, создавая подобие миража.

Жук, даже не дыша от страха, пристально всматривался в него. Взгляд упал на длинные, как жерди, конечности. Затем на голову, вместо которой была впадина, куда падал тусклый свет и уже не возвращался.

Но внимание все равно приковали руки, тонкие как линии, абсолютно прямые, длинные и сужающиеся к концам в безупречно острые точки. Они казались черными щелями, прорезавшими саму ткань реальности.

Внутренние края этих... лезвий усеяли мелкие, почти невидимые зазубрины, которые на миг вспыхивали бледно-багровым отсветом, когда существо неожиданно повернулось.

Жук хотел закричать, но из горла вырвался тихий стон от страха, что это конец. Он резко вскочил. Одеревеневшее тело двинулось, пошатываясь, точно пьяное. Он швырнул в тварь свою папку. Она перевернулась в воздухе, шнур лопнул, и бумаги, испещренные безумными чертежами и дрожащим почерком, взметнулись веером, как стая испуганных белых птиц.

Существо даже не дрогнуло. Лишь лезвия пришли в движение.

Первое вонзилось сбоку со звуком, от которого сжались внутренности: глухой, сочный хруст, смешанный с сухим треском бетона. Острие пропороло Жуку правое плечо, прошло сквозь кость и с силой вбило тело в стену. Он повис, как марионетка, болтая в воздухе ногами.

Боль была настолько сильной, что на миг превратилась в оглушающую тишину в голове. Он видел свое отражение в черной поверхности лезвия, торчащего из его тела, но не узнавал искаженное, широко раскрывшее рот, лицо незнакомца.

Второе описало короткую дугу и тоже нанесло удар. Снизу вверх, по диагонали, от правой стороны паха до левой ключицы, вспарывая живот. Жук почувствовал, как тело открывается, выпуская внутренности наружу, как холодный воздух подвала хлынул в окровавленную полость к теплым, пульсирующим органам. Он наклонил голову и увидел пар, поднявшийся из разверзнутой плоти.

И в эту секунду последовал еще один удар. Быстрый, как отдача хлыста. На уровне горла. Тонкий звон, разрезающий плоть, хрящ, позвонки. Голова Жука откинулась назад, удерживаемая лишь полоской кожи и мышц, и замерла, в изумлении глядя на свое тело мутными, быстро стекленеющими глазами.

И снова удар. Лезвие вошло в грудную клетку с тихим, влажным хрустом, в область сердца, которое уже почти не билось. И провернулось, вынимая из грудины что-то темно-багровое, обернутое в блестящие пленки и пульсирующее последними аритмичными толчками. Сердце. Оно с глухим шлепком упало на бетонный пол в лужу крови. А безжизненное тело сползло по стене и упало на пол подвала.

Семь секунд. От первого вонзания до последнего. Ни капли ярости. Только безупречная, чудовищная четкость исполненного долга. Существо замерло, любуясь своей работой.

Но в этот миг случился сбой. Черные линии лезвий задрожали. Контуры их поплыли и исказились. На один миг вместо страшных орудий проявились человеческие руки. Бледные, почти прозрачные, с длинными пальцами, сведенными судорогой. И из глубины твари вырвался короткий, пронзительный, полный недоумения и первобытного ужаса всхлип. Звук пробуждения в самом сердце кошмара.

Тень тотчас стянулась в точку, поглотив саму себя, и исчезла в той же щели в реальности, из которой явилась. Лампочка вспыхнула ярко, зеленый свет стал почти ядовитым. Иней на стенах растаял, оставив грязные, слизистые подтеки.

Тишина, уже насыщенная запахом крови, разорванных внутренностей и горьковато-орехового миндаля, снова окутала помещение.

Камера вдруг ожила и медленно скользнула по подвалу. Остановилась на фигуре, лежащей у стены, раскрытой, как медицинский атлас, и на разбросанных бумагах, на одну из которых попала капля густой, черной жидкости. Рядом с телом, в алой луже, вместо сердца лежал маленький, дешевый пластиковый цветочек от заколки — ярко-розовая ромашка с желтой серединкой. Его там быть не должно. Совсем.

Глава 1

Станислав снова падал в сон, как в холодный колодец всем телом сразу. Одно мгновение — тяжелая подушка, предрассветная синева за шторой, собственное тяжелое дыхание. И следующее — влажный удар подошв по холодной земле. А там его уже ждал лес, чащоба из тьмы и времени.

Стволы, втрое толще человеческих туловищ, стояли мощной грядой. Воздух казался вязкой похлебкой из запахов: сырой мох, перегной веков, медная прожилка крови где-то близко, и едкий дым. Небо было хмурым, и сквозь черно-синюю пустоту сочилось багровое свечение, точно мир загорался изнутри.

Он замахнулся и вонзился топором в саму тьму, которая клубилась и дрожала. С глухим чавкающим звуком он рубил дышащую грязь, из раны которой выплеснулась чернота. Холод поднялся по топорищу, впился в ладони и побежал вверх по рукам.

Он не мог прекратить это все и бросить топор, потому что чувствовал себя заточенным в чужом теле всякий раз, когда пытался сделать что-то по-своему.

Тело казалось тяжелее, шире в кости, с мощными, бугристыми мускулами, прилипшими к скелету. От него исходил запах пота, дымного дегтя и меди, что сочится из-под ногтей после разделки туши. В руках, сведенных судорогой, он крепко сжимал топор, деревянную рукоять которого обмотала сыромятная кожа, въевшаяся в ладонь мозолью. Широкое, зазубренное от многолетней работы лезвие слегка поблескивало. Кости звенели гнетущей музыкой. Мышцы тянулись, как старые канаты, полные яростной, немой силы.

В голове заскрежетал зловещий шепот: «Ты думаешь, что сможешь убить? Я многолик... и обязательно вернусь! А твой род мельчает. Кровь редеет. Дар будет вытекать по капле из каждого нового потомка. Придет день, и родится последний. И тогда я найду его и... сожру последние крупицы вашего дара. А ты будешь гнить под камнем и... смотреть, как дохнет охотничье отродье».

Стас обомлел, но уже стоял на краю капища, в круге, вытоптанном в черноземе до состояния замерзшей грязи. В центре, на груде почерневших камней, горело странное пламя — синевато-белый комок дрожащего холода, от которого струился знакомый до тошноты булькающий скрежет. Он висел в воздухе, проникал в зубы, в череп и втискивался в уши влажной пробкой.

А вокруг пламени метались тени. Люди. Лица были стерты кошмаром, но он чувствовал их животный страх. Они кричали, но звук доносился рваными клочьями.

— Держи черту! Не дай им... Дух святой, сколько их!

— У-у, Злыдень! Чтоб тебя...

— Братцы! Свет гаснет! Святой свет...

— Матерь, помилуй...

А потом в сознании сквозь гул и вой прорезался женский голос. Он не знал этого гортанного языка, но улавливал интонации молитвы, выдыхаемой через стиснутые зубы, точно приказ, безжалостно отдаваемый себе самой. И вместе с голосом — запах. Едкий, пепельный и... ментоловый. Запах казенки, ночных бдений и несгибаемой, стальной воли. Запах, которого здесь, в этой дремучей древности, никак не могло быть.

Неожиданно одна из сущностей, что была в центре, шевельнулась и начала расползаться. Тень, пульсирующая, как черное сердце, оторвавшееся от тела, потекла по земле, но не к людям. Она жаждала света. Холодное пламя на камнях захрипело и сжалось, будто существо высасывало из него жизнь. Сквозь бульканье проступило жадное чмоканье.

Тело, в котором он был заточен, пришло в движение само и пошло вперед широкими, увертливыми шагами пахаря по вспаханной борозде. Он чувствовал, как холодная грязь забивалась в поры кожи босых ног, как каждый мускул отвечал на древнюю, вписанную в плоть команду.

Тень, почуяв приближение, выбросила отросток — пробоину в реальности, тянущуюся к нему. Холод, исходящий от нее, обжег так, что выбил дыхание из легких. Стас взревел от бездонного гнева. Топор взмыл в багровое небо и резко опустился с такой яростью, что на миг оглушило. Лезвие вошло в существо с глухим хрустом. Но тотчас дикая боль вспыхнула в плече от прикосновения древнего и разумного холода, который хлынул по древку, обжег ладони и впился в суставы, пытаясь добраться до того, кто прятался внутри этого воина.

Стас с силой вырвал топор из тени, отсекая кусок, упавший на землю и забившийся, как отрубленный хвост змеи, испуская тихий, тонкий визг. Сущность содрогнулась. Бульканье перешло в яростный, захлебывающийся вой. Она сжалась, приготовившись к новому броску. Но он, не давая ей опомниться, занес топор снова. В последнее мгновение, в синей дрожи отражения на поблескивающей стали лезвия, он увидел... свое лицо, только бородатое, как у витязя, и залитое боевой яростью. Бледное, как полотно, с каплями пота, стекающими по вискам. Мокрые темные волосы прилипли ко лбу. Серые, выцветшие глаза, в которых читался первобытный ужас.

И в это мгновение женский голос крикнул последнее слово, прозвучавшее на его языке, пробившись сквозь века и слои небытия, прямо в мозг: «Проснись!»

Станислав рванулся вверх, ударившись затылком о спинку кровати. Грудь ходила ходуном. Горло сжалось. Одеревеневшие ладони все еще чувствовали леденящий холод рукояти и упругое сопротивление той... твари.

Где-то на другом конце города, в комнате, где все время пахло лекарствами, мальчик застыл, сидя в постели. Он чувствовал во рту панический страх. Чужой.

Он только что видел, как мужчина в скрипящем новом костюме стоял на коленях в огромной старой ванне в глубокой луже холодной мутной воды, которая пахла какой-то горькой сухой травой и ржавым железом. Она поднималась по нему, обволакивая тело, проникая в горло тонкими струйками и заполняя нос. Мужчина даже не пытался сопротивляться и выглядел куклой на ниточках. Его тело держали... взглядом.

В углу, за спиной умирающего, стояла Тень. Очень высокая и костлявая. Вместо лица — одна впадина, в которой тлел тусклый свет. Она не двигалась и пристально смотрела на свою жертву.

Мальчик видел, как тело мужчины деревенело еще до того, как перестало дышать. Как кто-то в черном шелковом балахоне укладывал его лицом вниз, погружая в мутную жидкость и прижимая руки к бедрам. Как мерзкая густая молочная влага высыхала мгновенно, полностью испаряясь.

И вдруг — рывок. Тело, укрытое грубой плотной тканью, куда-то тащили по бетону, по грязи. А потом аккуратно уложили в лужу в каком-то дворе. На улице накрапывал мелкий дождь.

Мальчик открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь тихий, детский всхлип. Он упал лицом в подушку, чувствуя на губах терпкий привкус травы и соли. Видение повторилось. Снова. В сотый раз.

Стас осмотрелся по сторонам. Его комната. Серый предрассветный свет лизал контуры комода, стула, груды книг. Его безупречный порядок. Безопасность. Он сел на кровати, прижал ладони к лицу и глубоко дышал, заставляя легкие работать ритмично: вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть. Нужна привычная система. Контроль. Но сквозь запах собственного пота, пыли и старого дерева, тонкой, едва уловимой струйкой, вился другой... едкий, пепельный... невыводимый... запах сигарет с ментолом.

«Приснится же... — раздраженно подумал Батьков. — Что это за хрень? Опять! И этот странный привкус...»

Он мельком взглянул на часы. Три восемнадцать.

«Ладно. Еще рано... Надо успокоиться».

И снова лег, пытаясь уснуть, но ничего не получалось. Станислав заставил себя считать, прикрыв глаза. Однако, вместо привычного ощущения упорядоченности, его вновь и вновь одолевали видения из кошмарного сна. Он как мантру повторял счет до десяти, чередуя глубокие вдохи с шумными выдохами, но проделав несколько циклов, ничего, кроме замедленного дыхания не происходило. Сон не шел. Это был сбой его безупречной системы, который не должен повторяться, но тем не менее...

Он разомкнул веки и уставился в потолок. Лежал так какое-то время, а потом закрыл глаза и все-таки провалился в тревожную полудрему.

«Пять тридцать утра». Цифры отозвались в темноте сознания раньше, чем зажглись в синеве циферблата на прикроватной тумбе. Время просыпаться пришло за минуту до будильника, как команда «Подъем!» в казарме, которая всегда с ним.

Станислав Батьков открыл глаза. Он не выспался, но это не имело значения. Служба есть служба. Он резко откинул одеяло, перевалился к краю, поставил босые ноги на пол и замер, зевая.

Пол. Прохладная, почти ледяная линолеумная плоскость под сводом стопы. Его фундамент. Первый и главный якорь. Он наклонился и прижал ладонь к нему всей пятерней, чувствуя царапины и бугорки старого клея.

С этого начиналось все. Каждое утро. Любое отклонение от ритуала было трещиной в плотине его внутреннего порядка. Он тряхнул головой, отгоняя мысли о ночном сне, и встал.

В центре комнаты принял упор лежа. Ладони точно на ширине плеч. Позвоночник — струна. Взгляд уперся в точку на полу, где прилипла мертвая мушка. Отжимания. Раз. Вдох в движении вниз. Мышцы груди натянулись, как канаты. Мозг откидывал мусор. Ночные образы — шлак. Холод тени, звук топора, вой — все это бред. Два. Выдох на подъеме. Три. Вдох. Четыре. Выдох.

Каждое движение удаляло кусок ночного хаоса. Пятьдесят. Семьдесят. Девяносто. Дыхание стало глубже, ровнее. Мысли превратились в белый шум. В этом была его нирвана. В режиме и самодисциплине.

«Отец бы сейчас гордился, — хмыкнул про себя Станислав. — Сколько раз он лещей отвешивал, когда я отлынивал...»

Сотый рывок. Задержка в верхней точке. Тело дрогнуло от напряжения, и на миг снова прорвался отзвук той чужой, яростной силы из сна. Он резко опустился, оттолкнулся и встал.

«Надо собраться. Душ».

Вода текла то прохладная, то горячая. Контрастный душ — еще один неотъемлемый ритуал. Плотный брусок мыла без отдушки. Он намыливал тело, как протирают служебное оружие: методично, без пропусков. Каждый сантиметр кожи подвергался процедуре очищения. Пена смывала пот, соль и остаточные впечатления. Он стоял под мощной струей, и вода, стекая, уносила с собой последние крошки ощущений того леса.

Дальше следовала чистка зубов. Зеркало над раковиной — немой свидетель его постоянства. Он водил щеткой с почти невротической тщательностью, исследовал ротовую полость, как место преступления, выискивая следы — привкус страха, оскомину от того леденящего крика. И с облегчением заключал — ничего. Только свежесть мяты. Отрава выведена. Его идеальная система очищена.

Оглядев в зеркале едва-заметную щетину, он заключил, что сегодня можно не бриться. Завтра. Вышел из ванной комнаты, подошел к шкафу и придирчиво заглянул внутрь. На вешалке висел парадный китель МВД — темно-синяя шерстяная ткань, отутюженная до состояния брони. Каждый шов, каждый кант лежал идеально. Его непробиваемый щит.

С удовлетворением вздохнув, он потянулся к другой вешалке, где ждала повседневная форма. Ткань послушно осела в руках, отдавая легким холодом, запахом нафталина и служебной серьезности.

Он мог носить и гражданское, но всегда надевал форму как доспехи, соблюдая незыблемый церемониал. Даже в этом Батьков не давал хаосу просочиться в свою жизнь. Каждый предмет был щитом, скрывающим тело от мира, а мир — от него самого.

Сначала — брюки. Плотная ткань, ровная стрелка, идущая от бедра к голенищу. Потом — голубая рубашка. Он застегнул манжеты, неизменно проверил — между запястьем и тканью должен проходить ровно один палец, не больше. Затем темно-синий галстук. Узел полный «Виндзор», туго затянутый и давящий на горло ровно настолько, чтобы напоминать: речь — только по делу.

Он с сожалением взглянул на парадный китель, висящий в шкафу и меняющий его мир одним своим прикосновением. Плечи Стаса тотчас становились шире, грудь — плоскостью для знаков отличия и служения, а фурнитура — холодный, «золотистый» металл — щелкала с тихим, властным звуком.

Когда об облачался в служебную форму, в зеркале мгновенно исчезал обычный человек, растворяясь в строгом силуэте и символах системы. Оставался лишь взгляд — серый, пристальный, сканирующий самого себя на предмет соответствия уставу.

Батьков повернулся, оглядев комнату. Мельком взглянул на часы. На завтрак оставалось ровно шестьдесят минут. Все по его внутреннему распорядку.

Маленькая, но уютная кухня. На плите уже стояла кастрюлька с овсянкой, замоченной с вечера. Без соли и сахара. Он включил огонь, помешал, а потом переложил кашу в глубокую тарелку и добавил немного сливок. Сидел с прямой спиной. Ложка с овсянкой двигалась от тарелки ко рту не торопясь, не смакуя. Каждая порция тщательно пережевывалась до состояния безвкусной пасты. Пища не должна приносить удовольствие. Это лишь поставщик энергии.

Следующим было яблоко. По кухне летел хруст, когда он вгрызался в сочный фрукт и ощущал во рту кисло-сладкий сок. Стас ловил себя на том, что анализирует текстуру как вещдок. Кожица — целая. Мякоть — без потемнений. Признаков внешнего воздействия нет.

И, наконец, кофе. Он подошел к старой эмалированной турке. Молотые зерна, щепотка соли, вода. Медленный нагрев. Это был единственный момент, больше похожий на шаманский обряд, нежели на процедуру. Но и тут незыблемый закон: кофе только после еды. Нарушить последовательность — все равно что начать допрос с обвинения, не собрав улик. А это породит неразбериху и бардак. Но Батьков никогда больше не пустит их в свою жизнь.

Властный аромат крепкого кофе заполнил кухню. Он налил напиток в кружку. Первый глоток — обжигающий и горький. Он закрыл глаза, позволив вкусу стать единственным фактом мироздания. Пил небольшими глотками, отставляя мизинец, чтобы не забрызгать манжеты. В мысли снова прорвались обрывки ночного кошмара, но Батьков равнодушно уничтожал их.

«Сны — это мусор. Нейроны разряжаются случайными образами. Связь с ментоловым запахом — классическая условно-рефлекторная петля...»

Стас разносил в клочья, появляющиеся воспоминания, и внезапно понял.

«Ну, конечно! Сале-ем... — на губах проступила довольная гримаса. — Полковник Волкова. Работа. Стресс. Уставший мозг подкидывает бессмысленный хлам».

Он поставил пустую кружку в раковину к остальной посуде. Ополоснул турку и сварил еще кофе. Наполнил им термос и вернулся к раковине. Вымыл, вытер насухо и разложил посуду по своим местам. Кухня всегда была идеально чистой. Потом подошел к окну и отодвинул занавеску. На дворе серел унылый рассвет, застилаемый моросящим дождем. Мир за стеклом был хаотичен, грязен и непредсказуем. Но здесь неизменно царил порядок. Его порядок.

Вдруг взгляд зацепился за парочку, идущую под одним зонтом. Девушка смеялась, запрокинув голову, а парень пытался ее обнять. Станислав отвернулся. Все это глупость. Временное помутнение рассудка, за которым следует либо пресыщение, либо боль. Отец был прав: любые чувства — это сбой в системе. Он уже допустил это однажды. Идиот! Провел эксперимент, называется. Результат оказался отрицательным, зато гипотеза теперь доказана: доверие — это уязвимость. Любовь — стратегическая ошибка, открывающая фланг для удара.

Неожиданно тишину нарушил телефонный звонок. Резкий, дребезжащий, безжалостный звук старого дискового аппарата «Ростелеком» цвета слоновой кости. Телефон был его реликтом, привинченным к стене на том самом месте, где висел еще при Михаиле Николаевиче, его отце. Батьков не снял его, даже не отключил.

Стационарный телефон — это линия. Прямая, физическая, не зависящая от заряда батареи или капризов сети. Провод, уходящий в стену, был корнем, связывающим его крепость с нервной системой города. С системой.

Он дал прозвонить трижды, потому что знал, кто на том конце провода может быть. Только Воевода, полковник Волкова. Она всегда сначала набирала на стационарный и лишь потом на мобильный, если его не оказывалось дома.

Станислав сделал несколько мерных шагов, поднял тяжелую, потертую от времени трубку, и поднес к уху. Молчание на том конце было напряженным. Он слышал в нем далекий гул, возможно, вентиляции, и редкие, глубокие затяжки, а потом — голос, который не представился. В этом не было нужды.

— Батьков...

Варвара Николаевна Волкова сделала затяжку. Ее голос был хриплым, исцарапанным годами, дымом любимых ментоловых Салем, чифиром и приказами, отданными сквозь стиснутые зубы. И сразу без предисловий:

— Утопленник. Улица Нижне-Портовая, четырнадцать. Двор. Выезжай.