Повитухин Лог

Людмила прошлась по перрону и вдохнула. Воздух здесь был другой. Не городской, не тот, к которому она привыкла за сорок лет в Стародубе, — сырой, с привкусом торфа и еще чего-то, отчего слегка кружилась голова. Или это от бессонной ночи и накрывающей ее паники?

Солнце уже поднялось, но светило как-то неохотно, сквозь белесую пелену. Тени от скамеек и столбов лежали бледные, размытые, будто не решались стать настоящими.

На перроне было по-утреннему людно. Женщины с ведрами, полными зелени — укроп, петрушка, перья лука торчали во все стороны, как зеленые пальцы, тянущиеся к свету. Мужик с мешком картошки, из дырявой мешковины которой сыпалась земля — мелкая, черная, жирная, не то, что песок в городе. Парень в телогрейке, с гитарой без трех струн, сидел на скамейке и курил, глядя в никуда.

Людмила присела на свободную лавочку, поставила сумку между ног и закрыла глаза. Всего на минуту. Просто чтобы перевести дух. Перед ней все еще стояло лицо старика из поезда и лужица воды на сиденье с ивовым листом.

— Семечки брать будешь, голуба?

Она распахнула веки. Перед ней стояла бабка — невысокая, сгорбленная, в черном платке, завязанном так туго, что концы торчали в стороны, как уши у испуганного зверька. Лицо ее покрывали глубокие морщины, похожие на трещины у старой иконы. Глаза смотрели цепко, по-птичьи, и в них плескалось что-то такое, от чего Людмиле стало не по себе.

— Не надо, спасибо, — ответила она машинально.

— Бери, бери, — бабка сунула ей в руки кулек из газеты, теплый еще и пахнущий подсолнечным маслом. — Без денег. Для знакомству.

— Я не...

— Ты, подруга, чай, не из наших? — перебила старуха, присаживаясь рядом, хотя Людмила ее не приглашала. — В Замшелое, поди, направляешься?

Людмила замерла. Второй раз за утро. Откуда они все знают?

— Да, — ответила она осторожно. — Сестру давно не видела. Веру.

Она снова подумала о том, что, возможно, опоздала, а бабка медленно кивнула, будто соглашалась с чем-то своим, давно известным.

— К Верке, значится, — повторила она скрипуче, но со странной мягкостью. — Хороша баба, Верка-то. Душевна. Я яе ишо девчонкой помню. Белобрыса така, все по грибы бегала с Федькой да робятами. А опосля он, горемычный-то, под колеса Подледному попал. Жалко парня. Всего-то пятьдесят годочков было, а ушел рано. А Верка молодец, в Замшелом и осталася. Ты ей передай, пущай свечку поставит за упокой. За всех, кто в Повитухином Логе лежит.

— За кого?! — оторопела Людмила и отшатнулась невольно. — Что значит — «за всех»? И в каком еще Логе?

Бабка же посмотрела на нее долгим взглядом. Глаза у нее были почти белые, но в самой глубине, в зрачках, горели две черные точки, как угольки, которые никак не хотят гаснуть.

— За тех, кто не дошел, — сказала она просто. — За тех, кто ушел и не вернулся. За детей, что не народилися. За матерей, что не дождалися. За всех, кто в трясине лежит и покоя не знат. Вера должная смекнуть. А ты... и ты тож.

Она легко поднялась и пошла, не оглядываясь, вдоль перрона, шаркая разношенными калошами. Прошла мимо мужика с картошкой, мимо парня с гитарой, и вдруг — исчезла. Просто растворилась в утреннем воздухе, за рядами скамеек, за бабками с семечками, которые продолжали торговать, не замечая ничего странного.

Людмила вскочила. Сжала в руке кулек с семечками. Хотела окликнуть и побежать следом. Но тут за углом, со стороны шоссе, взревел мотор, и на привокзальную площадь вполз автобус. Старый облезлый «пазик» с мутными фарами и заляпанными грязью стеклами. На лобовом стекле красовалась табличка, приклеенная синей изолентой: «Замшелое». Дверь открылась с таким вздохом, точно автобус только что пробежал марафон и теперь умирает.

— По Замшелому есть кто? — крикнула кондукторша, довольно молодая еще женщина лет сорока, с красным лицом и сигаретой в зубах. — Садимся, садимся, через пять минут отправляемся!

Людмила схватила сумку и почти побежала к автобусу. Обернулась на прощание на перрон — и замерла.

Там, в самом конце, у туалета с облупившейся табличкой «М» и «Ж», стояла та самая старуха и смотрела на нее. Медленно подняв руку, она перекрестила Людмилу на дорогу.

— Едете? Так, заходите, женщина! — гаркнула кондукторша. — Я долго ждать не буду!

Людмила вскочила в автобус, чуть не споткнувшись о высокую ступеньку. Внутри пахло бензином, потом и чем-то сладковатым, как от засохших цветов. Сиденья были обиты дерматином, кое-где продранным, а из дыр торчала грязная серая вата.

Она прошла в конец и села у окна. Рядом никого не было — автобус заполнялся медленно. Вошли две бабки с авоськами, неопрятный мужчина с большой коробкой и молодая пара с ребенком, который сразу тонко и противно заревел. Кондукторша проверила билеты и хлопнула ладонью по железу:

— Трогай, Петрович!

Автобус дернулся, чихнул выхлопной трубой и покатил по разбитой дороге. За окном поплыли окраины Мглина — частные дома с палисадниками, где доцветали запоздалые георгины, гаражи-ракушки, покосившиеся заборы. Потом дома кончились, и началось поле.

Оно было бескрайним, желто-зеленым, с проплешинами кустарников, с редкими березами, которые стояли в одиночку, как брошенные дети. А за полем, ближе к горизонту, начиналось болото. Людмила узнала его сразу. По цвету — какому-то бурому, ржавому, с вкраплениями ярко-зеленых островков, где трава росла слишком густо и сочно, чтобы быть настоящей. По запаху, который просачивался даже сквозь закрытые окна, сырой, тяжелый, с нотками гнили. По птицам, что кружили над ним низко-низко и не пели, только кричали, как будто их кто-то душил.

Она смотрела в сторону трясины и не могла отвести взгляд. Оно тянуло, звало и медленно шевелилось там, внутри себя.

Автобус тряхнуло на ухабе. Людмила мотнула головой и случайно глянула в противоположное окно, на лес, который подступал к самой дороге. И у обочины стояла старуха. Та самая. В черном платке. Она была в двух шагах от дороги, у кромки леса, и махала рукой Людмиле, не отрывая взгляда от автобуса.

— Твою ж... — выдохнула она и вжалась в сиденье.

«Этого не может быть. Она не могла обогнать автобус. Это просто похожая женщина. Или мне кажется».

Она зажмурилась, а когда открыла глаза, обочина была пуста. Потом обернулась назад. Никого. Только лес и дорога. Но автобус уже проехал метров двести, а пешком старуха не могла — не бежала же она за ними по лесу?

— Ты чего, мать? — спросил мужик с коробкой, сидевший через проход. — Плохо?

— Нет, — ответила Людмила севшим голосом. — Показалось.

Он посмотрел на нее странно, хотел что-то сказать, но передумал и отвернулся к окну.

Автобус ехал дальше. Дорога становилась все хуже — ямы, колдобины, следы от тракторных колес, заполненные водой. Вода в них была черная, как деготь, и стояла неподвижно, даже когда колеса взбивали ее в брызги.

И вдруг Людмила отчетливо почувствовала, что запах тины стал сильнее. Намного. И тянулся не из окна.

Она посмотрела на пол под ногами. У сумки, на грязном полу автобуса, лежал маленький сухой листик. Ивовый. Такой же, как тот, что плавал в лужице в поезде. Она хотела нагнуться и поднять его, но автобус резко затормозил, и листик укатился куда-то под сиденье.

— Замшелое! — громко крикнула кондукторша. — Кто там, выходим!

Людмила подхватила сумку и вышла. Автобус взревел, чихнул и укатил дальше, оставив ее одну на пыльной обочине посреди поля, у самого края топи, которая дышала и ждала. Но она этого еще не знала.

Звук его мотора таял в воздухе, как сахар в горячем чае — сначала слышно, потом только ощущение, а после и вовсе ничего. Она сжимала ручку старой сумки, и слушала тишину. А далеко впереди угадывались первые избы деревни. Серые, старые, вросшие в землю по самые окна. И над ними, в белесом небе, кружили вороны. Молча, как будто знали: кричать здесь некому. Или незачем.

Она огляделась. Остановка представляла собой ржавый железный столб с обломанной табличкой, на которой угадывалось только «...ое», и автобусную будку из красного кирпича, а теперь бурого от времени и грязи. Стекло в будке было разбито, и осколки валялись на земле, втоптанные в грязь так давно, что стали ее частью. Внутри этой развалюхи, на скамье, кто-то оставил пустую бутылку из-под молока и тряпку, похожую на забытую кем-то детскую распашонку.

Дорога уходила вперед, к деревне. Серая лента с колеями, полными черной воды, в которой отражалось белесое небо. По краям росла трава — высокая, сочная, неестественно зеленая, как на кладбищах, где земля слишком хорошо помнит, что в ней лежит.

Деревня начиналась сразу за полем. Несколько десятков изб, вросших в землю по самые окна, с темными срубами и покосившимися заборами. Крыши были крыты шифером, кое-где дранкой, а одна — просто ржавым железом, на котором громоздились вороны, как черные плоды. Они сидели неподвижно и смотрели на нее. Все.

Людмила пошла по дороге, и деревня казалась ей чужой. За двадцать лет изменилось все — и заборы покосились сильнее, и крыши просели. Ноги вязли в пыли, смешанной с глиной, — после ночного дождя земля еще не просохла, и каждый шаг оставлял глубокий след, который тут же начинал заполняться водой. Она прошла мимо первого дома. Мимо второго. У третьего, на завалинке, сидели старухи.

Их было трое. Все в черном — платки, кофты, длинные юбки до земли. Они сидели неподвижно, как три галки на проводе, и смотрели на нее. У той, что посередине, лицо было такое старое, что казалось — ветер дунет, и оно рассыпется в пыль. Глаза их казались совсем светлыми, но в них горело что-то живое, цепкое, изучающее.

Людмила сдержанно, но вежливо кивнула, не сумев вспомнить ни имен, ни их самих.

— Здравствуйте.

Старухи не ответили. Только головы чуть повернулись, провожая ее взглядом. А она пошла быстрее. Спина горела под их взглядами, как под солнцем. У калитки крайнего дома, перед тем как дорога сворачивала к центру деревни, стояла женщина с большим, тугим животом, обтянутым плотной тканью платья в мелкий цветочек, прислонившись спиной к косяку. Руки ее лежали на округлом боку, лицо было открытым, румяным, и смотрела она на Людмилу с живым, ничем не омраченным любопытством. Светлые волосы выбивались из-под косынки, и на щеках горел тот особенный, глубокий румянец, какой бывает только у беременных — как налитое яблоко на солнце.

Женщина улыбнулась. Просто так, от души.

— Здравствуйте, — сказала она чуть хрипловато, но приветливо. — Вы к кому, коли не секрет? А то я гляжу, ходите тута, оглядываетеся.

Людмила остановилась. Сердце после старушечьего молчания на лавке оттаяло, но не до конца.

— Здравствуйте. Я... к Вере Кореневой. Она здесь живет? Я давно не была, вот и...

— К тетке Вере? — женщина оживилась, глаза засияли еще ярче. — А вы ей кто будете? Родня, поди? Дети яе редко заявляются. Она у нас сказывала, что одна на свете осталася, а вы...

— Сестра, — сказала Людмила виновато. — Я Людмила.

— Ой! — женщина всплеснула руками, и живот ее колыхнулся под платьем. — Сестра! А тетка Вера и не гутарила ни разу. Думали, нету у ей никого. А вы вона как! А она ж через два дома отседова. Вон та изба, зеленая, с палисадником. Токмо вы не ждите ее тута. Она в магазин направлялася. Я мигом сбегаю, покличу!

— Не надо, — поспешно сказала Людмила и сама удивилась, как резко это вышло. — Я сама... Я подожду. Посижу у крыльца.

Женщина помолчала, разглядывая ее, и вдруг спросила, чуть стесняясь. — А вы, можа, ко мне зайдете? Я вона тута, рядом. Чайку попьете, покамест тетка Вера объявится. А то я одна, скучно сидеть-то. Да и вы с дороги, поди, устали.

Она хотела отказаться, но та смотрела так открыто, так по-хорошему, что язык не повернулся.

— Как вас зовут? — спросила, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Валька я, — женщина снова улыбнулась и погладила живот. — А вы в городе живете? Работаете там?

— Да, в Стародубе, — ответила Людмила. — В роддоме работаю. Акушеркой.

Валя вдруг замерла, потом лицо ее разом просветлело, и она радостно всплеснула руками, совсем по-детски.

— Ой, да что ж вы сразу-то не сказали! Акушерка! Да тута у нас никого, фельдшер в соседней деревне, до Мглина далеко, а я вон... — она прижала руки к животу, и глаза заблестели. — А може... може вы послухаете? Гинеколог наш из Мглина сказыват, все хорошо, через месяц в роддом-то, а я пужаюся, вот. Первый раз все-таки. А вы, знамо, многое повидали. Може, зайдете?

Людмила посмотрела на ее живот, на руки, бережно его придерживающие, на лицо, в котором светилась такая надежда, что отказать было невозможно.

— Зайду. Обязательно. Ты не бойся. Все будет хорошо.

Валя просияла, кивнула, придерживая живот рукой, и скрылась за калиткой, напоследок крикнув:

— А тетка Вера через два дома! Зеленый забор-то, не ошибетеся!

Людмила постояла еще минуту, глядя на закрывшуюся дверь, и вдруг почувствовала холодок от мысли, что сейчас подойдет к Вериному дому, постучит, и сестра откроет. И что она скажет? Как посмотрит? Через двадцать лет — что там осталось?

Она поправила сумку на плече и медленно пошла дальше, считая дома. Третий от Валиного — зеленая калитка, крашеная когда-то, а теперь облупленная, забор покосился, крыльцо просело. Все чужое. И родное.

Людмила постояла у калитки, переводя дух. Ноги гудели после дороги, в пояснице ныло привычное, осеннее. Сердце колотилось, когда она ступила на вытоптанную тропинку. Она поднялась на крыльцо, переступила через высокий порог и села на лавку. Доски были холодные, промозглые, но она не стала проверять — заперто или нет. Боялась. Сидела на крыльце, как нашкодившая девчонка, и не знала, как переступить порог.

Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Время в деревне текло иначе. Где-то за огородами протяжно и тоскливо ухнула выпь. Людмила ежилась, пряча руки в рукава плаща, и все прислушивалась к тишине.

Вдруг различила шелест пакетов, а потом тяжелое дыхание и шарканье ног по гравию. Из-за угла вышла Вера.

Она тащила хозяйственную, туго набитую сумку, опустив голову, и что-то бормотала себе под нос — то ли молитву, то ли список покупок. На ней был старый пуховый платок, из-под которого выбивались седые пряди, и ватник, застегнутый на все пуговицы, хотя настоящего холода еще не было.

Людмила как-то дергано поднялась. Вера остановилась и сначала просто смотрела, не понимая. Глаза у нее были уставшие, мутные от напряжения. Потом взгляд сфокусировался на лице сестры. Сумка выскользнула из рук и глухо ударилась о землю. Из нее с грохотом рассыпались по ступенькам упаковки спичек и свечи, которые покатились в грязь.

— Господи Боже... — выдохнула сестра. Голос дрогнул, и лицо вдруг осветилось радостью. Морщины разгладились, глаза влажно заблестели. Она сделала шаг вперед, вскинув руки, чтобы обнять. — Люська... Люська, живая...

Но на полдороги остановилась. Руки опустились. Свет в глазах погас так же быстро, как зажегся. Лицо окаменело, стало чужим, закрытым.

— Ты чего здеся? — спросила она глухо, будто не ждала ничего хорошего. — Зачем прикатила?

Людмила сглотнула. Во рту пересохло, а язык словно прилип к небу. Она машинально достала из кармана телефон — взглянуть на время. Ни одной полоски сигнала.

— Не ловит? — усмехнулась Вера.

— Ничего, — Людмила повертела телефон в руке. — А у вас вообще связь бывает?

— Быват. Токмо у сельсовета. И то — когда как. Года два уж так. Скажут, вышку починят, а воз и ныне там. Мы уж привыкли.

Она помолчала и добавила, как бы между прочим:

— А ты не звонила, я и не ждала. Думала, можно, и вовсе позабыла уж.

Людмила сжала телефон в пальцах.

— Я звонила, Вер. Два дня. А телефон не отвечал. Я испугалась, думала...

— Думала, померла? — сестра безрадостно усмехнулась. — Не дождешьси. Живу покамест. Одна. Как и жила. Без сестры.

— Вер...

— Двадцать лет, Люда. — Вера говорила тихо, но каждое слово било, как пощечина. — Двадцать лет молчком. Ни звонка, ни письма. А теперя испугалася? Чего ж раньше не пужалася-то? Когда я Федю хоронила? Одна... Когда Колька на Север поехал, а попрощаться не с кем было? Когда Сережка женился, а рядом ни души?

Людмила молчала. Слова застревали в горле, колючие и беспомощные.

— Я не знала, — выдавила она наконец.

— А кто ж тебе виноват-то? — перебила Вера. Голос ее вдруг сорвался на крик. — Ты ж не хотела знать-то! Сама не возжелала!

Она медленно наклонилась, медленно и с кряхтением стала подбирать выпавшие свечи и спички. Руки дрожали. Людмила шагнула к ней, чтобы помочь.

— Не надоть, — резко сказала та, не глядя. — Не трожь. Сама я.

Людмила растерянно отступила. Стояла на крыльце, сжимая пальцы в кулаки, и чувствовала, как по щеке ползет слеза. Она не вытирала ее. Пусть. Может, Вера увидит и поймет, как ей стыдно и горько. А сестра собрала все в сумку и поднялась. Посмотрела на нее, на мокрую щеку, и лицо дрогнуло. Но она сдержалась и отвела глаза.

— Чаю, поди, с дороги хочешь? — спросила она уже спокойнее.

— Хочу, — сказала Людмила севшим голосом.

Вера кивнула и достала из кармана ключи. Долго возилась с замком — руки не слушались. Наконец дверь со скрипом отворилась.

— Заходи, — бросила она в темноту сеней. — Не студи избу.

И переступила порог, скрываясь в полумраке. Людмила постояла секунду, прислушиваясь к тишине, что навалилась снова. А потом шагнула следом.

Глава 3

«Не всяка обидушка словами мерится. Иная — как заноза: не видать, а ноет. И выташить некому, и привыкнуть не можется».

— Старая поговорка Замшелого.

В сенях пахло сушеными яблоками, керосином и особенным, деревенским запахом, который въедается в одежду и не выветривается годами. Людмила сняла плащ и повесила на гвоздь. Руки дрожали.

Вера снова вернулась в сени и вернулась уже с сумкой. Прошла в кухню, поставила ее на лавку у стола и принялась греметь посудой. Людмила остановилась на пороге, глядя на сестру. Та стояла у печи спиной и нервно вытирала руки о передник. Плечи мелко вздрагивали.

В доме было чисто, уютно, по-деревенски просторно. Большая печь занимала пол избы. От нее тянуло теплом и чуть-чуть дымком. Полосатые самотканые половики лежали на полу. На столе, накрытом белой скатертью с вышивкой, расположились пузатый самовар, горка пирожков да разное варенье в розетках — вишневое, смородиновое, крыжовенное.

— Я не знала, что ты живешь совсем одна, — проговорила Людмила тихо. — Если бы знала...

— А что б изменилося? — Вера обернулась. Глаза у нее были красные, но сухие. — Заявилася б раньше? Али позвонила б?

— Да, — твердо сказала Людмила. — Приехала бы. Позвонила.

Вера долго смотрела на нее изучающе. Потом вздохнула и достала из шкафа кружки.

— Садися. Чай стынет.

Они расположились за столом напротив друг друга. И Людмила только тогда обратила внимание: на боку сумки прилип сухой ивовый листик. Она замерла. Такой же был в поезде и в автобусе.

— Чего испугалася? — Вера обернулась, заметив ее тревогу.

Людмила подняла глаза. Сестра смотрела настороженно, а потом перевела взгляд на сумку.

— Осень, — пожала плечами она. — Листья опадают же. Неужто не видала никогда? Знать, прилип-то, покамест на земле валялася.

Она подошла, отцепила лист, покрутила в пальцах и бросила в печь. Тот вспыхнул и рассыпался в пепел. И Людмиле стало легче.

Между ними были кружки с дымящимся чаем, рассыпанные по клеенке крошки и двадцать лет молчания. Она смотрела на руки сестры — натруженные, с узловатыми пальцами, с темными пятнами на коже. Не такими она их помнила.

— Вер, — начала она. — Прости меня. За все прости. Дура я была. Гордая, злая...

— Ладноть, — перебила Вера дрогнувшим голосом, но держалась, стараясь не показывать особой холодности. — Чего уж теперя. Приехала — и ладноть.

Она отхлебнула чай и поморщилась — слишком горячий.

— Надолго?

— На месяц, — ответила Людмила. — Отпуск взяла.

Вера подняла на нее глаза. В них мелькнула то ли радость, то ли испуг.

— Месяц? — переспросила она. — А работа? А дома как же?

— Дома — нормально. К тебе я хотела, — сказала Людмила. — Если пустишь, конечно.

Вера долго молчала, а потом вздохнула, отставила кружку и вдруг улыбнулась старой, доверчивой улыбкой, которую Людмила помнила с детства.

— Куды ж я тебя дену-то? Сестра всеж-таки. Пущай и непутевая.

За окном уже смеркалось, где-то залаяла собака, заскрипела калитка. Обычный вечер в обычной деревне.

— Ну, сказывай, — Вера подперла щеку кулаком, но сказала это как-то дежурно. Словно и не интересно ей было, просто надо было чем-то заполнить тишину. Глаза у нее были голубые, с хитринкой, но казались равнодушными. — Как ты тама? Как работа? Как жизть?

Людмила откусила пирожок. Теплое тесто таяло во рту, капуста была чуть сладковатая, с луком, тушеная так, как только Вера умела. Она зажмурилась от удовольствия, но тут же пристыженно поникла.

— Работа как работа, — ответила она с набитым ртом. — Жизнь тоже. А ты-то как?

— А что я? — вздохнула сестра и откинулась на спинку лавки. — Старею, Люсь. Спина вот болит, к погоде крутит. Давление скачет. Таблетки пью, а толку... Колька звонит редко, раз в месяц, ежели напомнишь. Федька с Наташкой выросли, им не до бабки. Полинка все по командировкам мотатся. Так замуж и не вышла. Тридцать три уж. Вот, что за характерна девка получилася! В тебя, поди. Сережка к Кольке на Север работать умчался с Олюшкой. Третьего ждут уж. Одна я тута с хозяйством маячуся. Куры, огород, забор чинить надоть — а кому?

— А мужики? — спросила Людмила, чувствуя, как чувство вины больно грызет совесть. — В деревне же мужики есть.

— Есть, — Вера махнула рукой. — Пьянь одна. Работать не хотят, токмо самогон глушат да баб лупят. Хороших мало осталося. Кто уехал, кто помер, кто спился. Молодежь в город валит, а здеся одни старики да бабы.

— А Нина как? Поликарпова? — спросила Людмила. — Помню, вроде, неплохая девушка. Я тогда с ней только и подружилась. Она еще беременная была. Все мечтала, чтобы дочка была. Ты, вроде, писала, что девчонка и родилась?

— А то ж, Катюха народилася! — оживилась Вера. — Она тута, с нами. А Нинка-то уж годков десять как схоронена.

Она шмыгнула носом и отвернулась. На глазах Людмилы выступили слезы. Единственный человек, которого она здесь помнила, уже умер. Хорошо, что к сестре успела.

— И как у дочки ее жизнь сложилась? Замуж вышла? Дети? — спросила она, чтобы скрыть горечь от услышанного.

— Ага, — Вера вздохнула, и в глазах мелькнула тень. — Вышла, да неудачно. Мужик-то ейный, царствие небесное, пьяный под машину угодил, пять годов уж. А она тогда, как раз перед самым горем энтим, на сносях была. Роды раньше сроку-то и началися, прям в огороде.

Она перекрестилась, вспоминая.

— Я ее тама и нашла. Услыхала крик да прибежала. Она уж синеть начала, дитя не выходит. Я шуму наделала, соседей созвала, вместе и спасли. Фельдшерица из Замостья токмо к концу подоспела. Выжили оба. Ванька вот растет.

— Слава богу, — выдохнула Людмила, и внутри шевельнулась знакомая профессиональная тревога, смешанная с облегчением. — И она одна теперь?

— Одна, — кивнула сестра. — Сына растит. Ой, такой постреленок растет, смех! А ко мне заходит, помогат по хозяйству. И воды наносит, и дров наколет, и в огороде подсобит. Сказыват: «Вы меня, теть Вер, спасли тогда, я вам должная». Спасибо ей, а то я одна совсем не управляюся. Три-четыре раза в неделю забегат, как с работы ослободится. Она на ферме дояркой. Работа тяжела, а все одно мне помогат. Добра душа.

Людмилу снова кольнула совесть. Чужие люди помогают сестре, а она про нее забыла на столько лет.

— А свет-то у вас есть? — спросила она, оглядываясь на потолок, где висела обычная лампочка без абажура.

Вера махнула рукой.

— Есть, да толку? Уж два месяца как с перебоями. То вырубится, то еле теплится. Говорят, на станции чтой-то с трансформатором, а починить-то никак не сподобятся. То запчастей у их нету, то людей, то денег. Тьфу, одно слово — деревня. Мы уж попривыкли, свечки да керосинку наготове держим. Ты не пужайся, ежели ночью свет потухнет.