Истоки и судьба идеи соборности в России

ВВЕДЕНИЕ

В который раз уже встает перед Россией проблема выбора пути, проблема осмысления своей истории и задача уразумения своего предназначения. То, что эти вопросы привлекают не только чисто научный интерес, вполне естественно, ибо они явно имеют не только познавательное значение в смысле удовлетворения научного любопытства. Они вообще неизбежно выходят за рамки научного исследования с его выверенной строгостью. И все-таки, хотелось бы не отдавать на откуп профессиональным болтунам и сплетникам святые предметы. Судьба России – для нас именно священный предмет. Это ни в коем случае не должно означать казенно-благодушного оптимизма: «прошлое России великолепно, настоящее восхитительно, а для описания будущего и слов найти нельзя». Напротив, сознание священного характера исторической судьбы России должно быть сознанием нашей великой ответственности перед миром, перед Богом, перед совестью за то, что с нами происходит. Священный не означает безгрешный, это означает – обращенный к Богу, посвященный на служение Ему. В отношении серьезных вещей хотелось бы дать слово глубокой мысли.

Для гуманитарного же исследования вообще невозможна наивная иллюзия простого видения предмета, которое по существу до сих пор остается естественнонаучным идеалом. Судьба гуманитария всегда – участие в предмете, что влечет и другой тип ответственности ученого. Вместо ответственности «когда-то потом» (весьма эфемерной и чаще всего перед самим собой) за результаты своего исследования и последствия их применения на практике (в виде атомной бомбы), гуманитарий всегда уже в сам момент своей мысли, уже на подступе к ней имеет ответственность перед предметом своего исследования, и мысль его движима именно этой ответственностью, ибо – философы лишь интерпретировали мир различным образом, но дело в том, что они меняют его.

Гуманитарное исследование всегда является неким поступком внутри собственного предмета осмысления. Принципиальное отсутствие возможности отстраненного наблюдения, участная вовлеченность в свой предмет имеют при этом исток в самом характере этой предметности, которой является жизнь человека в собственно человеческих своих проявлениях. Дело даже не в интроспекции, которую порою принимают за метод гуманитарных наук. Просто, выстраивая те или иные концепции, гуманитарий тем самым строит и собственную жизнь, намечает и собственную судьбу, и судьбу своих читателей, и народа в целом. Эти судьбы не подконтрольны ему, но он не может быть свободен от ответственности за них, – не может быть безответственен ни в случае своих печатных, ни устных выступлений, ни в случае самоустранения от каких-то вопросов. Ответственность влечется и словами, и молчанием, которые все суть поступки, а устраненности от поступка – «алиби в бытии» – не бывает.

Современная ситуация в России давно уже ставит гуманитарное мышление перед необходимостью осмыслить путь, пройденный русским народом и его предназначение, вычленить основополагающий принцип русской нации – некую «Русскую Идею» – и через такое вычленение противопоставить разношерстной эмпирической данности единый и простой идеал заданности, состоящий в максимальном развитии личности русского народа, в максимальной реализации этой идеи.

На этом пути существует опасность выдать свои пожелания – благие, конечно, – и фантазии, – разумеется, радужные – за искомый русский национальный принцип, причем совершенно устранить эту опасность невозможно, и причины этой невозможности указаны выше: неизбежная и необходимая личная вовлеченность в исследуемый предмет: без такой вовлеченности гуманитарное мышление вырождается. Только любовь к своему предмету может дать гуманитарному исследованию зрение, чтобы видеть, и силы, чтобы выразить видимое. Ни в коем случае, однако нельзя смешать любовь с пристрастием, ясное и зрячее единство со слепым поклонением, которое всегда неумолимо катится под уклон: «Поклонение своему народу как преимущественному носителю вселенской правды; затем поклонение ему как стихийной силе, независимо от вселенской правды; наконец, поклонение тем национальным односторонностям и историческим аномалиям, которые отделяют народ от образованного человечества, то есть поклонение своему народу с прямым отрицанием самой сути вселенской правды»1.

Однако, хотя гарантированных рецептов против указанной опасности искажения предмета нет, в каждом конкретном случае от нее можно так или иначе уберегаться. Определенную надежность в этом смысле может дать лишь освоение традиции и мышление в русле традиции, ибо «все, что не в традиции, – то плагиат» (Игорь Стравинский). Осмысление пути, о котором говорилось выше, невозможно в отрыве от корней русской мысли и от ее богатств, которые являются таковыми лишь в том случае, если оживают в движении традиции через нашу собственную мысль.

Нас в этой книге будет интересовать судьба и место понятия «соборность» в русской общественной мысли, а также различные воплощения идеалов соборного единства в русской действительности. Не претендуя на открытие глубинного принципа «русской идеи», мы, тем не менее, надеемся, что разработка этого понятия может помочь приблизиться к выражению единого и простого начала русской национальной личности, присутствие которого интуитивно несомненно, но содержание которого трудно поддается изучению извне, и проговариванию изнутри. Может быть, и с другими национальными характерами дело обстоит не лучшим образом – русским от этого не легче.

В идее соборности, как нам кажется, отражается некое русское понимание основ целостного единства нации и тех первоотношений, которые делают возможным существование общества. Поэтому объясним тот факт, что в дискуссиях последнего времени, касающихся «русской национальной идеи», вопросов патриотизма, национализма, интернационализма, космополитизма и т.д. наряду с другими то и дело мелькает и это понятие. Вышла, например, книга, прямо озаглавленная «Что такое русская соборность». Ее автор Евгений Сергеевич Троицкий, долгое время занимавшийся вопросами развития стран «третьего мира», последние годы (около 15 лет) отдает изучению своеобразия русского народа. Под его руководством функционирует даже «Ассоциация по комплексному изучению русской нации».

В этом изучении у Евгения Сергеевича намечается и некоторая переоценка ценностей, причем в пределах четырех лет. В книге 1989 года «Русская нация: социалистическое преобразование и обновление» Великая Октябрьская социалистическая революция и последующее строительство социализма расцениваются как безусловно позитивный этап в творческом самосозидании и самообновлении русской нации (несмотря на отдельные досадные перегибы, периодически отмечаемые), а колхозный строй и вообще экономическая, политическая и социальная система социализма объявляются новой более высокой и более адекватной формой реализации «русской идеи». Общий вывод, который делает Е.С.Троицкий в этой книге следующий: «После Великого Октября русская социалистическая нация, выросшая из капиталистической, преобразовала на новых основах свою экономическую, социальную, политическую, культурно-идеологическую жизнь, сохранив вместе с тем и преемственность с прежней национальной общностью, духовность, часть традиций и обычаев»2. Обратная логика прослеживается в упомянутой книге «Что такое русская соборность». Здесь уже, несмотря на отдельные позитивные моменты Советской истории, в целом она объявляется уклонением от исконно русского пути развития, а коммунизм и иже с ним – издевательством над идеалом соборности и его извращением3.

Однако, к большому сожалению, в отличие от поступательного движения в сфере оценок (направление которого, в конечном счете, – личное дело каждого), таких же явных подвижек в прояснении существа вопроса, вынесенного в заголовок, не наблюдается. Из книги читатель может почерпнуть немало мыслей на злобу дня и понять авторское отношение к политическим фигурам современной (1991-1993 гг.) России, но «что такое русская соборность» вряд ли для него прояснится.

Точно также трудно, например, понять из книги «Россия и Европа: опыт соборного анализа», почему предлагаемый анализ назван соборным (разве что выпущена книга творческим объединением «Собор»), и что же, все-таки, она такое есть – русская соборность. Вполне возможно допустить, что эта книга, действительно, является примером именно соборного действия, соборного анализа, но на каком основании, и что это значит «непосвященный» не поймет. Вступительная статья П.В.Тулаева – единственное, кажется место в книге, где встречается это понятие – лишь упоминает о «подмене мессианской русской идеи о Соборности (…) идеями безбожного интернационального коммунизма и кровавой диктатуры пролетариата»4. Тон, как мы видим, мало располагающий к продумыванию существа дела.

В дальнейшем, правда, делается противопоставление: «Запад Европы рождает субъективно-деятельное, активное начало, рассудочное и своевольное; восток Европы утверждает начало родовое, общинное, разумное и соборное»5, и заявляется необходимость «объединить истинно европейское начало – личность, с истинно русским – соборностью», и тогда, де, «Россия восстанет, как Феникс из пепла»6. Опять-таки – любовь к Родине и страстное желание ее возрождения и процветания не избавляют от необходимости продумывания корней и глубинного смысла тех понятий, которые кладутся в основу понимания русских начал жизни.

Такова судьба почти всех понятий, попадающих на орбиту злободневной публицистики и политических лозунгов: «Вырванные из совокупности дефиниций и правил употребления языка науки слова теряют связь с соответствующей системой понятий и получают практически неограниченные возможности употребления (…) Утрата точности значения служит предпосылкой их употребления в языке политики»7. К этому можно добавить, что, стремясь удержать в своем обороте те или иные понятия, язык политики скрыто, но властно саботирует попытки их продумывания, увязывая используемые термины с теми или иными политическими ценностями, обильно нагружая их произвольными и весьма примитивными значениями, делая их оружием в своей борьбе или объявляя оружием противника.

Понятие соборности, долгое время похороненное, а ныне вновь извлеченное из-под спуда, сразу вовлеклось в орбиту национально-патриотических дискуссий, не успев ни мало подвергнуться научному и философскому осмыслению. Для людей, его употребляющих на ту или иную «потребу» оно так и осталось лишенным собственного смысла. Для одних – оно являетсявыражением чего-то неизбывно русского и несказанно светлого, когда все вместе и любят друг друга, и общая цель одухотворяет всех, и «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», а для других – выражением столь же «неизбывно русского» стадного инстинкта, отутствия личности и забитости индивидуального начала.

Даже в случаях весьма серьезного отношения к этому понятию, как показывают наши примеры, к сожалению, часто имеет место подмена его (понятия) зыбким и непроясненным «представлением». Такая подмена, возможно, происходит невольно, однако она показывает всегда разрыв с традицией. Между тем как у этого понятия, надо полагать, есть и свои истоки, и своя история, и свой собственный, личный смысл, этой историей сформированный, и вполне определенные взаимоотношения с другими понятиями, не сводимые к тому, что Запад с его индивидуализмом – это плохо (или хорошо), а у нас – единство в любви (или безликое стадо), или Запад это принцип личности, а у нас светлая (или темная) общинность, большевизм – насильственное единство, космополитизм и «кровавая диктатура», а «русская идея» это свободная всечеловечность, вырастающая из глубокой народности (или же наоборот – такое же насильственное единство). До тех пор пока такие трескучие фразы подменяют собою мысль, Россия, совершенно точно, не восстанет «как Феникс из пепла», и никуда не полетит, как «птица-тройка», обгоняя изумленные народы и государства.

В этой книге мы бы хотели через исследование истоков идеи соборности и рассмотрение ее судьбы в русской философской мысли вычленить определяющие черты в образе соборного единства, а также проанализировать некоторые варианты сознательного или неосознанного его осуществления.

Что для этого необходимо, с нашей точки зрения? Во-первых, как сказал блистательно сыгранный Владимиром Семеновичем Высоцким Глеб Жеглов, «милосердие – поповское слово». Он был прав: милосердие, действительно, «поповское слово», и, чтобы понять до конца его смысл, нужно обратиться к христианству, к его первоистокам и к его культуре. Как непереводимы на другой язык хорошие стихи, так непереводимо, по сути, и это слово в полноте своего смысла на язык иной культуры. Соборность – тоже поповское слово, и для понимания его смысла тем более необходимо (ибо в отличие от «милосердия», «соборность» не имела хождения в живом языке России последние три поколения людей) обращение к церковному значению этого слова и к тем различным интерпретациям, которые «соборность» получала в церковном сознании. Только такой анализ может дать действительную основу для исследования темы соборности в русской духовной истории, может сформировать исходное представление, о том, что, собственно говоря, должно лежать в основании всякого рассуждения о соборном единстве.

Выяснению происхождения и сути церковной соборности, как принципа, отражающего одну из основополагающих черт Церкви и реализующегося в ее внутренней жизни и организационном устройстве, мы посвятим свое внимание первым делом. Далее необходимо будет попытаться проследить мотивы соборности в русской общественной и государственной жизни и идеологии от принятия Русью христианства до XIX века. Таким образом, первая глава посвящена вцелом воссозданию идейной и жизненной основы философского мышления о соборности и того контекста, в котором оно началось и развивалось.

Далее необходимо понять своеобразие той рецепции идей соборности русским философским сознанием, которая заложила основы дальнейшего существования этого понятия в рамках русской философии. Философия в данном случае рассматривается нами как квинтэссенция духовной жизни, как максимально яркая реализация определенного ее склада. В деле вхождения идей соборного единства в контекст русской философии огромную роль сыграли богословские работы Алексей Степанович Хомякова, которые представляют собою некий мостик от внутрицерковного употребления понятия соборность к общекультурному и философскому его звучанию. Учение Хомякова впервые, видимо, пытается философски осмыслить (хотя еще в рамках экклесиологии) принципы соборного единства. Дальнейшая судьба и этих принципов, и самого понятия в русской мысли оказалась весьма непростой, ибо они подверглись определенным аберрациям. С этой точки зрения наиболее интересными являются теократически-утопические построения Владимира Сергеевича Соловьева и проект «общего дела» Николая Федоровича Федорова. У обоих этих мыслителей отсутствует не только явная, декларируемая опора на принципы соборности, но, фактически, даже и просто употребление этого слова. Однако исходная интуиция, ведущая их, имеет самое непосредственное отношение к русскому, православному пониманию мира и общества, а кроме того Соловьев и Федоров в определенном смысле предопределяют те направления, в которых шла дальнейшая разработка этой темы.

Наконец, завершим мы наше исследование выяснением места и роли соборных интуиций в рамках «высокой» философской мысли, конкретно – осмыслением той разработки, которую понятие «соборность» получило в русской «философии всеединства» начала ХХ века, поскольку именно в рамках этого направления мысли понятие соборности получило некоторое прояснение, именно здесь были намечены и пути дальнейшего углубления его смысла. Попутно мы дадим оценку идеям «христианского социализма» и попыткам провести параллель между социалистическим и соборным принципами общественности.

Основной методологической предпосылкой нашего предприятия является признание генетической связи философской разработки темы соборности с православной мыслью. Как в методологическом, так и в содержательном плане наша книга имеет определенные сходства и различия с историко-философским исследованием. Во-первых, она пытается восстановить традицию, не претендуя, однако, на исчерпывающий анализ тех или иных философских концепций в полноте их собственного смысла и в их собственной внутренней логике. Историко-философская часть книги посвящена судьбе понятия в тех или иных учениях и анализирует эти учения на предмет воспроизведения в них и творческой переработки выделенного понятия, на предмет становления в русской мысли философского понятия «соборность». Поэтому неизбежна некоторая узость нашего анализа философских концепций. Извиняет нас то обстоятельство, что данная тема, на наш взгляд, не является случайной для русской духовной традиции, не является для нее искусственной конструкцией, а напротив – лежит в самых истоках русской мысли, особенно если понимать «философский процесс в России как встречу философии и православия»8.

Во-вторых, – наша работа существенно выходит за рамки задач истории философии в узком смысле, ибо пытается найти внефилософские, жизненные корни идеи соборности, затрагивая, таким образом, многие аспекты человеческого существования. А кроме того, поскольку автор убежден, что философское наследие обладает реальной ценностью лишь в том случае, если оно живет в движении традиции, осуществляющемся через нашу мысль, постольку одной из задач нашей работы является и определение возможных путей этой нашей мысли в деле разработки темы общественной соборности, как одного из существенных моментов нашего русского миропонимания.

Заканчивая эти вводные замечания, попробуем предварительно определить, хотя бы и чисто формально, смысл таких словоупотреблений, как: «идея соборности», «понятие соборности», «принцип соборности», «принципы соборного единства», «идеал соборности».

К идее соборности, судьбе которой посвящена наша работа, следует идти, отталкиваясь от классического понимания Платоном и Аристотелем идеи как некоего формообразующего и смыслообразующего начала, на которое указует собою эмпирическая реальность. В этой категории традиционно фиксируется некий несоставный, нерасчленимый, лишенный различия сторон, срезов и аспектов, различия внешности и внутренности, – но, тем не менее, практически неисчерпаемый в своем потенциальном богатстве, – и единственный в своем роде первообраз, стягивающий на себе многообразие и противоречивое богатство своих воплощений и дарующий всему этому многообразию единство, строй и смысл. Поскольку нас будет интересовать идея соборности, неудивительно, что уже в том понятии идеи, которое мы только что наметили, чувствуются соборные мотивы.

Соотношение понятия и идеи соборности определено вообще соотношением понятий и идей. Идея, как таковая, как первичный отклик человека на весть бытия, лежит в основе философии, как таковой, как «любви к Софии (мудрости)», когда же философия пытается сделать своим другом () еще и Логос, становясь в некотором роде «филологией», тогда идея, как способ софийного видения мира, начинает отливаться в понятие, как способ логического его постижения. «Принципы соборного единства» – это как раз и есть реализация понятийного оформления и освоения идеи соборности. А «идеал соборности» с этой точки зрения – есть продукт преобразования софийного видения идеи соборности в некую форму организации целеполагающей деятельности, которая является способом внелогического и внепонятийного освоения этой идеи, освоения практически-деятельностного. Нас в нашей книге будет интересовать и это практически-деятельное освоение идеи соборности, в виду чего наше исследование можно назвать отчасти «идеало‑логией»

«Принципы соборности» надо отличать от «принципа соборности», несмотря на большую созвучность, – различать, идет ли речь о первоначалах соборности, или о соборности, как первоначале. «Принцип соборности» означает, что эта идея не только является одной из фундаментальных интуиций мыслителя, но и понята им в своей имманентной логике, то есть приобрела вид логического понятия, далее – что это понятие не просто является одним из базовых в философском тезаурусе автора, но и что именно в его имманентной логике, в логике соборности выстраивается вся внутренне многообразная целостность данной философской концепции.

Конечно, глубина интуирования идеи всегда в принципе остается под вопросом и исчерпывающее постижение ее в понятии невозможно, однако существо философского принципа состоит в сознательной установке на следование логике именно этого понятия с опорой на интуиции этой именно идеи. Слова, закрепляющие такую установку, могут встречаться редко или вообще отсутствовать, но на ее восстановление ориентирована всякая речь о философских принципах, в том числе и о «принципе соборности».

Судьбой идеи соборностив отечественной философии, то есть – прорисовкой черт ее уникального облика, исследованием логического освоения ее в понятии и практического ее освоения через формирование идеала, прояснением принципов, фундирующих ее реализации, и выявлением возможной специфики ее в качестве философского принципа мы намерены заняться в нашей книге.

ГЛАВА 1

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИДЕИ СОБОРНОСТИ

Будучи всегда, как таковая, бытийным мышлением человека, философия не располагает для своих целей другими словами, кроме тех, которыми размечено и организовано человеческое бытие, в которых мыслимое бытие обитает и которыми оно выговаривается. В своих попытках сделать явственным такое выговаривание философия не имеет другого пути, кроме обращения к бытийному опыту, открывающемуся в слове, всматривания в его самораскрывающуюся суть или, скорее, – вслушивания в нее. Как уже было заявлено, тот язык, который интересует нас в нашей работе, тот язык, на котором говорится о соборности, имеет своим истоком и наполнением бытийный опыт русской православной духовной культуры, который нарабатывается как в религиозной, так и в общественной и государственной жизни народа. Первичным облечением этого живого опыта в слово и мысль, первичным живым опытом такого слова и мысли необходимо оказаться захваченным для того, чтобы стала возможной философская речь об этом языке и на этом языке: философский дискурс, как саморефлексия этого языка.

§1 Учение о кафоличности Церкви

«Верую (…) во едину, святую, соборную и апостольскую Церковь», поем мы на литургии в Символе веры, который излагает основополагающие догматы христианской веры. Понятие соборности оказывается, таким образом, одним из четырех ключевых слов, какими характеризуется христианская Церковь, как предмет веры. Однако сразу же по поводу этого слова возникают вопросы и неясности, ибо «западный человек, исповедуя свою веру в Eglise catholique, catholic Church, katolische Kirche, думает попросту, что речь идет о католической церкви, имеющей свой центр в Риме, в лучшем случае под этим словом он воображает себе Церковь вселенскую, распространенную по всему миру»9. Это дает повод католикам упрекать славянские церкви в неправильном и искажающем переводе греческого стоящего в подлиннике Символа.

Этот упрек повторяет и Соловьев в пору своего увлечения идеей всемирной теократии (о чем мы будем говорить в свое время): «Если в славянском чтении Символа веры Церковь признается соборною, то это, как известно, есть лишь архаический перевод греческого слова и, следовательно, означает Церковь, собранную отовсюду, Церковь всеобщую, а никак не Церковь, управляемую собором епископов: для выражения этого последнего смысла по-гречески должно было бы стоять не , a «10. Однако, следует, во-первых, спросить, действительно ли православие понимает соборность в смысле приписывания исключительного руководящего авторитета соборам епископов, а во-вторых, с тем же правом можно сказать, что для выражения католического смысла по-гречески должно было бы стоять не , весьма редко встречавшееся в дохристианской литературе, а очень употребительное и понятное .

Собственно говоря, то, что Запад оставляет это слово без перевода, просто транскрибируя его, вовсе не обеспечивает сохранение смысла: кроме как на греческом языке, «кафоликос» ни на каком другом не означает ровным счетом ничего. И если по-латыни (и на романо-германских языках) «католичность» несет вполне определенный смысл, то это столько же результат перевода, как и славянское «соборность». Речь, таким образом, может идти об удачности того или другого перевода, о точности воспроизведения исходного смысла.

Впервые в христианской литературе это слово встречается у свт. Игнатия Антиохийского (II век) в его послании к жителям города Смирны: «Где появляется епископ, там да будет и община, подобно тому, как там, где Христос, там и кафолическая Церковь». Для католиков, сделавших это слово своим самоназванием, кафоличность равна вселенскости, всеобщности, и, следовательно, слова Игнатия в их понимании проводят аналогию: епископ для местной церкви является тем, чем Христос является для вселенской Церкви в целом.