Катарсис
- -
- 100%
- +
Я спустила ноги с кровати. Пол был деревянным, тёплым. Его футболка доходила мне почти до колен, что делало вид одновременно смешным и интимным. Волосы спутались в воронье гнездо, в котором, кажется, поселилась целая семья. Лицо, наверное, такое, что даже зеркала отворачиваются в ужасе.
Но запах круассанов тянул неумолимо, как ниточка Ариадны, только вместо лабиринта — кухня, а вместо Минотавра — Дарелл Грейвс.
Шлёпая босыми ступнями, я поплелась на запах, чувствуя себя зомби, которого ведёт не голод по мозгам, а голод по выпечке и углеводам.
Кухня оказалась такой же просторной, как и спальня. Большие окна, деревянные столешницы, медная посуда, свисающая с потолка, как трофеи охотника за вкусной едой. И Дарелл с голым торсом.
Святые угодники.
Он ещё и готовит!
Дарелл стоял у плиты, повернувшись ко мне спиной. На его бёдрах низко сидели кремовые треники — настолько низко, что у меня возникли вопросы к его моральному облику и к моему самоконтролю. Его плечи были широкими, как у атлантов, что держат небо. Мышцы перекатывались под кожей, когда он наклонялся к духовке. Солнечный свет падал на его спину, подчёркивая каждый изгиб, каждую тень, каждую линию, которую я так хотела исследовать языком вчера — и которая так молила прикоснуться к ней сейчас. Но я решила, что позавтракаю всё-таки круассанами. А потом, может быть, подумаю о грехе.
Дарелл выпрямился, достал противень с румяными, золотистыми круассанами и поставил на столешницу. Запах стал почти невыносимым.
— Ты сказал, что отвезёшь меня домой, — сказала я, прислоняясь к дверному косяку, потому что ноги держали хуже, чем мои прошлые отношения. А те держались исключительно на лжи и манипуляциях.
Дарелл обернулся. Его глаза скользнули по мне — по футболке, по голым ногам, по моему растрёпанному виду — и в них мелькнуло что-то тёплое. Почти нежное. Это было так непривычно, что я на секунду забыла, как дышать.
— Ого, потрясён возможностями твоей памяти, — он облокотился на кухонный островок и невозмутимо отпил кофе из чашки. — Я и отвёз тебя домой. К себе. — поставил чашку и поднял бровь. — Ещё что-нибудь помнишь?
Я замялась. Опустила глаза в пол. Изучала рисунок деревянных досок так, будто от этого зависела моя жизнь. Древесина была красивой, дубовой, с тёплыми прожилками. Я готова была поклясться, что запомню каждую трещинку, лишь бы не смотреть на него.
— Я не мы же не?
— Переспали? — закончил он за меня с лёгкой усмешкой, от которой мне захотелось провалиться сквозь этот самый дубовый пол.
— Ну да.
Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Я вжалась спиной в косяк, но он не остановился. Выставил руку над моей головой для опоры и навис надо мной, как грозовая туча, обещающая либо ливень, либо пожар. Мышцы его пресса напряглись — и, чёрт возьми, зачем я это заметила?
— Ты больно ранишь меня, Каталея, — сказал он, и в его голосе послышалась наигранная обида. — Разве я похож на того, кто воспользовался бы пьяным телом?
— Ты похож на того, кто мог бы убить любое тело, — парировала я, старательно отводя взгляд от его груди, от ключиц, от линии челюсти, которую так хотелось укусить. — И на мне твоя футболка.
— В чём-то ты права. Я могу убить любого в полной темноте, — он наклонился ближе, и я почувствовала его тёплое, с нотками кофе дыхание на своей щеке. — И я могу переодеть тебя с закрытыми глазами, даже ни разу не взглянув.
Его взгляд медленно скользнул по моим голым ногам — от щиколоток до бёдер — с такой откровенностью, что у меня загорелась кожа, и встретился с моими глазами.
— Не могу сказать, что так и сделал
В его наглых синих омутах плескались веселье и похоть.
— Дарелл.
— Каталея.
Не знаю, что было написано на моём лице, но он усмехнулся и покачал головой.
— Между нами ничего не было, — он выпрямился, и я с облегчением выдохнула воздух, который, оказывается, задерживала. — Я спал на диване, — кивнул в сторону дивана напротив телевизора, которые я сначала и не заметила. Диван был кожаным, большим, явно неудобным для сна. Почему-то это вызвало у меня лёгкий укол совести.
Я глубоко вздохнула и сама не поняла — с облегчением или сожалением. Обычно я лучше разбиралась в своих желаниях. Но не сегодня. Сегодня я вообще не разбиралась ни в чём, кроме того, что круассаны пахнут божественно, а голый торс Дарелла — это оружие массового поражения.
— Тогда почему я в твоей футболке?
— Потому что тебя укачало в машине, — он вернулся к круассанам, и его спина снова стала идеальной мишенью для моих нездоровых фантазий.
Боже.
Меня стошнило в его машину? Какой позор.
Больше никогда не буду пить.
— Чёрт. Прости. Я оплачу тебе автомойку. И дезинфекцию. И, возможно, сеанс психолога для бедной машины.
— Зачем? — он усмехнулся через плечо. — Всё в порядке. Я остановил машину, ты вышла и сделала своё коварное дело в урну. Но всё же испачкала платье.
А, ну раз так, забираю свои слова назад насчёт того, что больше не буду пить. В урну — это же вполне цивилизованно, да?
Но тогда другая проблемка
— А мои трусики?
Дарелл не оборачивался, но я готова была поклясться, что его плечи слегка трясутся от беззвучного смеха.
— Трусики ты сняла сама. Сказала, что они тебя душат.
Я прикрыла глаза. Глубоко вдохнула. И мысленно попрощалась с остатками своего достоинства.
— Боже, — выдохнула я в потолок. — Значит, я не только осквернила урну, но и публично разделась?
— Ты была очень убедительна, — Дарелл наконец обернулся, и в его глазах плясали черти. — Я решил не спорить с пьяной женщиной, которая угрожала оторвать мне кое-что важное, если не отдам футболку. Ты сказала, что это вопрос жизни и смерти. Мне пришлось подчиниться.
— Я угрожала тебе кастрацией?
— Красочно и с подробностями, — он пододвинул ко мне тарелку с круассаном и чашку кофе. — У тебя богатый словарный запас, когда ты пьяна. Я впечатлён.
Я схватила круассан и откусила огромный кусок. Маслянистое тесто таяло на языке, и я поняла, что, возможно, рай существует. И в этом раю подают свежую выпечку, а дьявол ходит с голым торсом и умеет шутить.
— Дарелл?
— Мм?
— Спасибо, — сказала я тихо, не глядя на него. — Что не воспользовался. И что подобрал мои трусы. Кстати, где они?
— Виснут на люстре в ванной. Ты потребовала, чтобы они летали. Я решил не спорить.
Я подавилась кофе. Но почему-то улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
Мы позавтракали в почти дружеском молчании. Я умяла три круассана, выпила две чашки кофе и украдкой рассматривала его красивые руки, когда он резал хлеб.
Я размышляла о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно я думала, что Дарелл опасен. А сегодня сижу на его кухне, в его футболке, без трусов и чувствую себя спокойно. Почти в безопасности. И это пугало больше, чем любой враг за спиной с занесённым ножом.
Потому что такой мужчина, как Дарелл Грейвс, не должен был быть безопасным. А он был. И это ломало все мои внутренние настройки.
Я доела круассан, и, когда облизывала пальцы, Дарелл следил за каждым моим движением. Я сделала вид, что не заметила, — а потом вспомнила.
— Ты говорил, у тебя подарок для меня? — спросила, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Получилось так себе. Внутри проснулся зверь, который любил опасность и новые игрушки.
Дарелл посмотрел на наручные, дорогие часы с тёмным циферблатом. Потом перевёл изучающий взгляд на меня, как будто читал мысли по моему лицу.
— Сейчас мне нужно поработать, — сказал он спокойно. — Пара часов. А потом я покажу тебе подарок и отвезу в город.
— Пара часов? — я приподняла бровь. — Ты оставишь меня одну в своём доме? Доверяешь? Я могу украсть что-нибудь ценное. Или подложить жучок. Или просто переставить твои кружки, чтобы ты сходил с ума.
— Я знаю, — он улыбнулся той улыбкой, которая рисовала ямочки на его щеках. Выглядело очаровательно. Эти ямочки всегда там были? — Поэтому я запер оружейную комнату. И кружки тоже.
— Ах ты...
— Можешь пока воспользоваться моей ванной и постирать платье, — перебил он, даже не взглянув в мою сторону. — Полотенца в шкафу. Шампунь и гель для душа — тоже. Не стесняйся. Твои трусики могут продолжать там летать — я не против.
Вставая из-за стола, я подавила улыбку и унесла чашку в раковину. Уходя с кухни, чувствовала его взгляд на своей спине до тех пор, пока не свернула за угол.
Просторная ванная комната Дарелла была выполнена в скандинавском стиле: белый кафель, матовое стекло, огромное зеркало во всю стену. Я посмотрела в него и не узнала себя. Замученная, но счастливая. Помятая, но живая.
А ещё — без трусиков. Которые, если верить Дареллу, живописно висели на люстре. Я подняла голову, и точно: мои кружевные трусики сиротливо покачивались под потолком, как странный трофей после ночи безумия. Боже. Я даже не знала, краснеть мне или аплодировать собственной изобретательности.
Я сняла его футболку и аккуратно повесила на крючок, почему-то не хотелось бросать её на пол. Она пахла им: океаном, виски и чем-то неуловимо опасным. Забралась в душевую кабину, включила горячую воду и зажмурилась от удовольствия.
Вода стекала по лицу, по плечам, смывала вчерашнюю ночь, остатки алкоголя, остатки страха. Я стояла под струями, чувствуя, как уходит напряжение, как тают последние комки где-то в груди. Пар наполнил ванную, и на запотевшем стекле можно было бы пальцем написать «я в порядке». Но я не была уверена, что это правда.
Я думала о том, что Дарелл Грейвс — это катастрофа. Что он знает подозрительно много. Что совершенно точно что-то скрывает и смотрит на меня так, будто знает меня лучше, чем я сама. И при этом он готовит круассаны, спит на неудобном диване и не использует моё нетрезвое состояние. Какой кошмарный, невыносимый, бесячий джентльмен.
Я усмехнулась своим мыслям. Джентльмен. Слово, которое никогда не вязалось с Дареллом, но сегодня утром примерка прошла идеально.
И что, чёрт возьми, за подарок он мне приготовил?
Звери внутри согласно завыли. Им не терпелось узнать.
А мне — тем более.
Я выключила воду, вытерлась мягким полотенцем, которое пахло тем же океанским бризом неукротимых бурь, что и его подушка. Обернулась в него, посмотрела на свои трусики на люстре и решила, что они переживут ещё полчаса разлуки со мной. В конце концов, у них выдалась тяжёлая ночь.
И тут меня накрыло тихое, почти запретное осознание: за сегодняшнее утро я влюбилась в его дом. В его кухню. В то, как солнечный свет падает на его спину. В то, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.
В него самого влюбляться было нельзя. Это я знала точно.
Но, кажется, мой организм с этим знанием был категорически не согласен — и уже строил планы, как саботировать все мои рациональные решения.
Я встряхнула головой, чтобы прогнать наваждение, что было зря, потому что похмелье ещё не полностью отпустило мою дурную голову. Мир слегка качнулся, и мне пришлось опереться о раковину. Однако один важный нюанс всё же встал на место, словно потерянный пазл.
Мой план.
Дарелл, сам того не ведая, упростил мне задачу с его выполнением. Мистер Грейвс знает куда больше, чем говорит и показывает.
Я думала, мне придётся потрудиться, чтобы найти место, где он прячет все свои секреты. Оказывается, достаточно было напиться и устроить показательные выступления, чтобы вызвать его ревность. То, что я оказалась здесь, не было чистой случайностью — это был просчитанный ход с учётом возможных рисков. Это первый пункт моего плана: оказаться на его территории, чтобы узнать всё, что он сам знает о Синдикате и Феликсе Алькасаре. Уверена, в папке, которую они с Изабель передали мне, было далеко не всё.
Ну что ж:
Раз, два, три, четыре, пять — Каталея Динарди идёт искать.
Глава 30
Ничто так не нуждается в свежем воздухе, как тайна.
Она плесневеет за закрытой дверью.
— Марк Твен
Сейчас.
Где-то в доме Дарелла.
С улицы донёсся звук захлопывающихся ворот и скрип колёс по гравию. Дарелл уехал по своим делам и оставил меня одну.
Я выждала минуту, прислушиваясь к удаляющемуся гулу мотора, а потом бесшумно ступила босыми ногами на холодный деревянный пол коридора. Уют, который ещё минуту назад обволакивал меня в ванной, испарился, сменившись липкой, настороженной тишиной. Дом, казалось, притих — даже половицы перестали поскрипывать, будто затаили дыхание. Где-то глубоко в стенах едва уловимо гулял сквозняк — низкий, протяжный звук, похожий на сдавленный стон. Или на предупреждение.
Я двинулась вперёд, поплотнее закутавшись в полотенце, и старалась ступать беззвучно, хотя каждый шаг отдавался в висках вместе с остатками похмелья.
Для начала я решила осмотреть то, что лежало на поверхности. Спальня Дарелла. Аккуратно, стараясь не нарушить порядок, я прошлась по ящикам комода, заглянула под матрас, проверила карманы пиджаков в шкафу. Ничего. Обычные мужские вещи, пара запонок, старые часы. Ни документов, ни секретных записок, ни намёка на тайны.
Кабинет оказался интереснее. Кожаное кресло, тяжёлый дубовый стол, ноутбук, защищённый паролем, который я даже не пыталась взломать — для этого не хватило бы ни времени, ни моих скромных хакерских навыков.
Я открыла ящики стола. Папки с какими-то досье, счета, договоры, финансовые отчёты. Скука смертная.
Но в нижнем ящике, под стопкой бумаг, я нашла досье со знакомой старой фотографией. Пожелтевшей, с замятыми краями, будто её пересматривали сотни раз. На ней был мужчина с жёстким, волевым лицом и пронзительными глазами — такими же, как у меня в детстве.
Мои глаза смотрели на меня с чужого лица через десятилетия.
Алехандро Динарди.
Дедушка.
Сердце кольнуло остро и неожиданно, будто кто-то воткнул иглу прямо в грудную клетку. Я провела пальцами по фотографии, по родным, до боли знакомым чертам. По тому, как он держал голову с той же гордой осанкой, что и я. По морщинам, которые время вырезало на его лице. По глазам, которые видели слишком много крови.
А рядом с фотографией, на листе бумаги, чья-то рука — твёрдая, уверенная — написала два слова.
«Безумие?» — и ниже: «Убийство?»
Я нахмурилась.
Что бы это могло значить?
Дедушка был безумен — это общеизвестный факт. С годами всё становилось только запущеннее. Безумие — да, это про него.
Но убийство?
Он умер от сердечного приступа — так сказали Клара с Хлоей. От моего предательства.
А значит, эти вопросы — какой-то бред. Чья-то паранойя, запечатлённая на бумаге.
Я помассировала виски пальцами, пытаясь унять нарастающую пульсирующую боль. Вчерашний алкоголь напоминал о себе с каждой минутой всё настойчивее.
Сжала досье в пальцах, чувствуя, как старый картон хрустит под нажимом. Потом заставила себя положить его на место. Сейчас не время раскапывать семейные тайны. Сначала нужно закончить то, зачем я сюда пришла.
Я закрыла ящик, встала и оглядела кабинет ещё раз, уже без надежды найти что-то ещё.
Дарелл мог вернуться в любую минуту. Да, он сказал «пара часов», но люди, которые убивают так же легко, как дышат, редко бывают предсказуемыми.
Моя собственная персона — яркий тому пример.
Я вышла из кабинета и двинулась дальше по коридору. Гостиная, столовая, какая-то кладовка — ничего полезного. Ничего такого, чего бы я ещё не знала. Дарелл умел прятать секреты. Но один секрет он спрятал слишком хорошо.
И как же я горда собой, что мне удалось его найти.
Светлые стены дома Дарелла казались гостеприимными, но что-то в их геометрии было не так. Слишком правильные углы. Слишком глухие проёмы. В одном месте я заметила, что ширина коридора сужалась на добрых полметра безо всякой архитектурной необходимости — за фальш-панелью из грубой штукатурки явно скрывалось пустое пространство.
Я провела пальцами по стыку. Холодный. Никакой вибрации. Воздух из щели тянул подвальной сыростью и ещё чем-то металлическим, солоноватым — запахом, который я слишком хорошо знала по катакомбам Организации. Запахом старой крови и страха, въевшегося в бетон.
Сердце пропустило удар, но не от испуга, а от узнавания.
Оглянулась через плечо. Коридор позади пустовал, но тени от высоких окон ложились на пол длинными пальцами, что тянулись ко мне, словно хотели схватить за лодыжки. Солнце за окном вдруг показалось обманчивым — слишком ярким для дома, где под половицами, возможно, лежали цепи.
Я подавила желание обернуться на шаги, которых не было слышно.
Паранойя? Или инстинкт, который не раз спасал мне жизнь?
Тишина сгущалась. Где-то в глубине дома глухо ухнула старая труба отопления, будто кто-то ударил чем-то мягким, но тяжёлым. Я замерла, прислушиваясь к биению собственного пульса, который вдруг стал слишком громким в этой неестественной тишине.
Я приложила ладонь к стене и, скользя по ней, пошла вдоль коридора. Шершавая поверхность царапала кожу — точно так же, как мои звери скребли когтями грудную клетку изнутри, требуя ответов, требуя действий.
Каждый сантиметр стены отдавался под пальцами то штукатуркой, то холодным камнем, то внезапной пустотой, которая заставляла сердце на мгновение замирать.
Коридор вилял, сужался, расширялся, как блуждающая артерия больного организма. Я уже сбилась со счёта, сколько шагов сделала. Пять? Пятнадцать? Сорок? Дом Дарелла был больше, чем мне казалось вначале. Намного больше.
И вдруг ладонь упёрлась в тупик.
Прямо передо мной, в полуметре, вздымалась глухая стена из грубого камня. Коридор просто обрывался, как недостроенный мост над пропастью.
Я повернулась лицом к той стене, на которой всё ещё покоилась моя рука, осмотрела её, опустила глаза вниз — и заметила едва заметную щель в полу.
Клянусь всеми грехами человечества — это была дверь.
Выкрашена в тот же белый цвет, что и стены, почти незаметная, если не знать, куда смотреть. Слабый, едва уловимый сквозняк, тянущий из-под неё холодом, шептал мне, приглашая внутрь. Я присела на корточки. Пол возле двери был чище, чем в остальном коридоре, будто его недавно мыли. Слишком старательно. Слишком тщательно. Тот, кто это делал, хотел стереть не грязь. Он хотел стереть следы.
Пальцы ощупали псевдостену один раз, другой и бинго!
Я почувствовала едва заметную выемку — крошечную замочную скважину.
Приложила ухо к отверстию и замерла, слушая. Ни звука. Только моё дыхание и далёкое гудение вентиляции где-то за стеной.
Приложила глаз — с той стороны меня встретила глухая чернота. Я отстранилась и внимательно осмотрела скважину.
Чёрт. Замок требовал ключа или специальной отмычки. У меня не было ни того, ни другого. Только голые ноги, полотенце и похмельная голова.
Я пошла на кухню в надежде найти что-нибудь подходящее для этой задачи. Скользила по коридору обратно, стараясь не бежать, хотя каждая секунда промедления казалась вечностью.
Кухня встретила меня всё тем же солнечным светом и запахом свежей выпечки, который теперь казался почти издевательским. Я начала рыться в ящиках. Ножи. Лопатки. Венчики. Всё, что нужно для готовки, и ничего — для взлома.
Тогда прошла в спальню и поискала там. Но опять ничего не нашла. Прошла в ванную, уже теряя последние крупицы надежды, но когда открыла ящик под раковиной — я улыбнулась.
Там лежал старый, покрытый царапинами набор отмычек. Профессиональный. С десятком разных насадок, изогнутых и прямых, с регулируемым нажимом. Такой набор не покупают в хозяйственном магазине. Такой набор передают по наследству или забирают с тел тех, кто уже не возражает.
— Ну, Дарелл, — прошептала я, — какие же у тебя тёмные тайны в этом светлом доме.
Я выбрала две отмычки: тонкую, с крючком на конце, и плоскую, для натяжения. Нащупала в себе давно не практиковавшийся, но не забытый навык. Пальцы вспомнили старые уроки.
Вернулась к потайной двери, присела на корточки и вставила отмычки в скважину. Холодное, сосредоточенное сердце билось ровно. Я слушала не ушами, а кончиками пальцев. Щелчок. Ещё один. Чуть больше натяжения. Ещё один щелчок — мягче, глубже.
И тихий, почти невесомый клац.
Замок поддался.
Хищная усмешка изогнула мои губы.
— Так-так-так, — прошептала я едва слышно. — Посмотрим, какие скелеты ты прячешь в своём шкафу, Дарелл Грейвс. Вернее, в своей стене.
Дверь бесшумно открылась внутрь, открывая тёмный зев прохода и лестницу вниз. Изнутри пахнуло ледяным, спертым воздухом и запахом лекарств — резким, химическим, перебивающим даже металлический привкус крови.
Там, внизу, кто-то был.
И я без тени сомнения шагнула в темноту.
Ступени были бетонными, холодными, кое-где залитыми чем-то, что засохло тёмными потеками. Я спускалась медленно, стараясь не оступиться, полотенце то и норовило сползти, но я придерживала его одной рукой. Внизу горела тусклая лампочка без абажура — жёлтый, больной свет, вырывающий из темноты лишь пятна бетонного пола и ржавые трубы под потолком.
И он.
В центре подвала, примотанный скотчем и стяжками к старому деревянному стулу, сидел мужчина. Смуглая кожа, чёрные жёсткие волосы, тяжёлая челюсть. Даже избитый и связанный, он сохранял что-то звериное в позе — сгорбленная спина, напряжённые плечи, готовность броситься, даже когда броситься нечем. Его руки были заведены за спину и стянуты пластиковыми стяжками, лодыжки — примотаны скотчем к ножкам стула. Лицо представляло собой месиво из синяков, запёкшейся крови и ссадин. Один глаз полностью заплыл, второй — тёмный, блестящий — следил за пространством с настороженностью загнанного зверя.
Одежда на нём была дорогая, но разорванная: кожаная куртка, рубашка с пятнами крови, золотая цепочка на шее. Наёмник и не из дешёвых.
Когда он услышал мою лёгкую поступь и заметил меня, то поднял здоровый глаз — и на его разбитых губах расцвела медленная, масляная улыбка.
— Ay, mamacita — голос у него был хриплым, но уверенным. — Qué rica estás. ¿Vienes a hacerme compañía o a bailar para mí? — Ай, мамасита Какая вкусная. Ты пришла составить мне компанию или потанцевать для меня?
Он говорил с очевидным колумбийским акцентом.
Так вот где Дарелл прячет пленника, которого поймал в «Ла Сьенеге»?
Пленник скользнул взглядом по моим голым ногам, по полотенцу, по внушительной груди под ним, даже не поднимая глаз на моё лицо. Я мысленно щёлкнула языком. Как непрофессионально. Он не понял, кто перед ним. Принял за дешёвую сучку, которую хозяин дома спустил в подвал развлечь пленника.
Ошибка.
Я улыбнулась. Медленно, сладко, с той опасной нежностью, которую вкладываешь в улыбку перед тем, как вырвать человеку язык.
В углу комнаты стоял ещё один стул. Я схватила его за спинку и медленно, с визгом металла по бетонному полу, протащила в середину комнаты — так, что даже пленник поморщился от неприятного звука. Но для меня это было прелюдией к началу прекрасной симфонии.
Я поставила стул прямо напротив пленника и уселась на него, будто хозяйка жизни, закинув ногу на ногу, откинулась на спинку. Полотенце чуть сползло по груди и задралось на бедре, но я не поправила. Пусть отвлекается на свои низменные желания и не видит во мне угрозу. Пусть запоминает каждую деталь — это будет последнее, что он увидит.
Мужчина попытался облизать потрескавшиеся губы, впиваясь в моё тело единственным уцелевшим глазом.
— Ay, mamacita...
Я не дала ему закончить свою грязную пошлость и заговорила на испанском. Чистом, правильном, с колумбийским акцентом, который впитала с молоком матери — или, скорее, с кровью деда.
— Mira, pedazo de mierda. — Слушай сюда, кусок дерьма. Назовёшь меня мамаситой ещё раз, и я вырву твой язык собственными руками. А потом засуну его тебе в жопу. Ты понял или мне лучше продемонстрировать?
Улыбка сползла с его лица моментально, как полоска пены с остывшего кофе.
Он замер.
Теперь его глаз неотрывно смотрел только на моё лицо. На левый глаз цвета мха. На ещё влажные светлые волосы. На линию челюсти. На то, как я сижу — с лёгкостью человека, который привык приказывать, а не умолять.
— Ba — прошептал он. В его голосе впервые прозвучало узнавание. — No puede ser — Не может быть
Я подалась вперёд, оперлась локтями на колени, сложила руки перед собой. Полотенце угрожающе сползло, но мне было плевать.
— Может, — сказала я тихо, почти ласково.
— Señorita Dinardi
Его единственный здоровый глаз расширился. Он дёрнулся в стяжках, но те только глубже впились в запястья. Он наконец узнал меня.
Я улыбнулась шире.
— Вот и славненько. — продолжила на испанском. — Теперь мы с тобой побеседуем. И обещаю — тебе не понравится.