Катарсис

Глава 31

Тело, прижатое к другому телу, не сопротивляется.

(Это мог бы быть 4й Закон Ньютона.)

— Каталея Динарди

Сейчас.

Дом Дарелла.

— Ты чего тут делаешь? — спросил Дарелл, оглядывая меня с головы до ног. — И почему до сих пор не одета?

Тяжёлое сердце гулко колотилось где-то в горле. Я старалась дышать ровно, опустив руки в раковину и смывая с них чужую кровь. Делала вид, что отстирываю своё платье, под которым прятала испачканное красным полотенце.

— Не смогла включить стиральную машинку, — соврала я с максимально невинным лицом.

После того как я вылетела в коридор, нашарила рукой дверь в подвал и закрыла её с едва слышным щелчком, я преодолела путь до ванной Дарелла за рекордное время. Ноги скользили по холодному полу, полотенце норовило сползти, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: быстрее, быстрее, быстрее.

Я едва успела кинуть отмычки в ящик под раковиной, скинуть испачканное полотенце и нацепить на себя чистое. Оно сидело криво и грозило вот-вот сползти вниз, демонстрируя больше, чем следовало бы.

В зеркале я заметила, как капля крови Паблито предательски украшала мой висок — маленькое тёмное пятно на бледной коже, которое выдало бы меня с потрохами. Я со вздохом великомученицы плеснула мокрым платьем о раковину, нарочно разбрызгивая воду вокруг, чтобы затем незаметно вытереть каплю тыльной стороной ладони. Кровь размазалась по коже розоватым следом, но это уже можно было списать на аллергию на стиральный порошок. Или на то, что я неудачно поцарапала себя ногтем. Вариантов масса.

Я поправила полотенце за секунду до того, как повернулась лицом к Дареллу.

Он стоял на пороге ванной с пакетами еды на вынос в руке и с лёгким недоумением на лице. Его потемневшие глаза скользнули по моим влажным волосам, по открытым плечам, по полотенцу, которое жило своей жизнью и, кажется, собиралось подать заявление на развод с моим телом.

— Никак не могу отстирать, — сокрушительно пожаловалась я. — Наконец-то ты вернулся. — Нет, но ему мы об этом не скажем. — Помоги мне включить эту чертову штуку. — Я указала мокрой рукой на стиральную машинку. Рука была красной от трения о ткань, но чистой от крови. Я проверила.

Дарелл прищурился. Всего на секунду.

— Ладно, — сказал он медленно. — Только отнесу на кухню наш обед.

Он развернулся и скрылся из моего поля зрения. Я выдохнула, но не расслабилась. Время сжималось, как пружина.

Я быстро завернула испачканное полотенце в платье поплотнее, засунула всё в машинку, кинула в барабан капсулу для стирки и закрыла дверцу. Затем облокотилась на стиралку задницей, ногами загораживая прозрачную часть двери, и с напускной скукой принялась изучать свои ногти.

Сердце всё ещё бешено колотилось. В ванной пахло хлоркой, стиральным порошком и моим микроинсультом. Я взглянула в зеркало над раковиной и вытерла висок о плечо, окончательно уничтожая все улики. А потом опустила взгляд чуть ниже и заметила, что неплотно закрыла ящик под раковиной. Из ящика торчал край чёрной отмычки, которую я бросила в спешке.

И тут же на пороге нарисовался Дарелл.

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Он подошёл ближе, и я беззаботно ему улыбнулась, скрывая малейшие проявления паники. Моя улыбка была такой безмятежной, что хоть на рекламу зубной пасты.

Если Дарелл чуть повернёт голову и посмотрит в ту сторону, то непременно заметит. А когда заметит, начнутся такие вопросы, что мне не хватит всех моих легенд, чтобы выкрутиться.

Надо его отвлечь.

И тут моя интуиция, которая никогда не подводила меня в вопросах выживания, подсказала самый идиотский, самый рискованный и самый эффективный способ отвлечь мужчину.

Я закусила губу, наблюдая, как он приближается к стиральной машинке. Ко мне.

— Может, отойдёшь?

Моё тело не загораживало сенсорную панель, и я не собиралась рисковать и отходить от прозрачной поверхности дверцы. Так что пошёл он к чёрту.

Я откинула руки назад и ещё больше облокотилась на стиралку.

— Хочу посмотреть, как ты её включишь. Вдруг пригодится на будущее. Куплю себе такую же, если она справится с пятнами лучше, чем я.

Дарелл подошёл ко мне и поставил руки по обе стороны от моего тела. Его взгляд упал на мои губы всего на миллисекунду, но я заметила. О, я прекрасно заметила.Он нажал пару кнопок на панели стиральной машины, и она тихо загудела, наполняясь водой. Барабан медленно пришёл в движение, заталкивая улики в пучину стирального порошка.

Прощай, моё маленькое криминальное преступление. Здравствуй, стирка при 40 градусах.

— Готово, — сказал он, поднимая на меня взгляд.

В этот момент я, не отводя от него глаз, медленно приблизилась и впилась зубами в его нижнюю губу так, будто он кислород, а я задыхалась целую вечность. Прикусила сильнее, чувствуя, как проступила капелька его крови, затем отпустила и облизала ранку языком. Умри, благоразумие, я занята.

Дарелл замер на долю секунды, и этого было достаточно, чтобы я испугалась, что просчиталась. Но в следующее мгновение случилось сразу несколько вещей: его губы украсила усмешка, нарисовавшая ямочку на левой щеке, его рука вцепилась в мою челюсть, запрокидывая голову наверх и заставляя разомкнуть губы. Пальцы другой руки впились в волосы на затылке, а его губы наконец-то накрыли мои.

Поцелуй был грубым, голодным, без капли нежности. Его язык кружил у меня во рту, а внизу живота начинала тикать бомба замедленного действия. У меня закружилась голова — то ли от его вкуса на языке, то ли от недостатка кислорода. И я тонула в этих ощущениях, не желая быть спасённой. Теперь уже Дарелл прикусил мою нижнюю губу до крови, и тогда внутри меня взорвался тикающий механизм.

Дарелл подхватил меня за бёдра — сильные, горячие ладони сжали кожу сквозь тонкое полотенце — и одним движением усадил на стиральную машину. Та загудела громче, забилась подо мной, вибрируя, и эта вибрация прошла сквозь мои бёдра, заставив выгнуться ему навстречу.

Спасибо, производитель, за многофункциональность. Пожалуй, реально куплю себе такую же.

Мы целовались так, будто хотели сожрать друг друга заживо. Я запустила пальцы в его волосы, потянула, заставив запрокинуть голову, и впилась зубами в его шею, прямо над пульсирующей жилкой. Он низко, гортанно зарычал, и его руки сжали мои бёдра так сильно, что на коже наверняка останутся синяки в форме его пальцев.

И в этот момент полотенце предательски сползло.

Или не предательски.

Я сама чуть дёрнула плечом, помогая ему упасть. Махровая ткань соскользнула вниз, открывая мою грудь и царапая затвердевшие соски.

Дарелл отстранился на секунду. Его потемневшие, расширившиеся глаза, ставшие почти чёрными, скользнули по моему телу. По ключицам, где белел тонкий след от ножа. По рёбрам, где сломанное дерево оставило неровный розовый рубец. По животу, где осколок вазы едва не проткнул меня насквозь.

Дарелл провёл пальцами по моим увечьям с такой нежностью, что я почувствовала себя любимой скульптурой в руках своего мастера.

Лепи меня заново. Я не против.

Он наклонился и втянул в горячий, влажный рот мой правый сосок, поигрывая пальцами с левым, потом спустился ниже и провёл языком по самому длинному шраму — от подреберья до тазовой кости. Медленно, благоговейно, как будто читал молитву по моей коже. Я вцепилась ему в плечи, впиваясь ногтями в ткань футболки, и зажмурилась от ощущения его влажного, горячего языка на этом безжизненном рубце, который никто никогда не трогал, потому что считал уродливым.

Дарелл обводил каждый шрам по очереди, ни одного не пропуская. Слизывал с моей кожи воспоминания о боли, превращая их в дрожь и жар. Я выгнулась дугой, когда его язык коснулся чувствительной точки между ног, и закусила губу, чтобы не застонать слишком громко.

Оказывается, я очень громкая, когда мне хорошо.

Я схватила его волосы и потянула вверх, снова сливаясь с ним в поцелуе, обхватила его бёдра ногами, притягивая ближе. Так близко, что почувствовала его возбуждение даже через джинсы. И одновременно, как бы невзначай, вытянула правую ногу и толкнула пальчиками проклятый ящик под раковиной.

Щелчок — и ящик встал на место.

Дарелл даже не заметил. Звук потерялся в моих стонах, когда его губы уже были на моей шее, на груди и везде, куда только могли дотянуться.

Всегда отвлекай внимание зрителя от места, где поворачиваешь фокус.

— Твоя порочная красота сводит меня с ума, — прорычал он, отрываясь от меня ровно настолько, чтобы стянуть через голову свою футболку. Под ней оказалось тело, которому я уже втайне поклонялась: широкие плечи, твёрдая, рельефная грудь, идеальные кубики пресса, уходящие дорожкой за пояс джинсов и гладкая, горячая кожа, по которой хотелось провести языком от шеи до самого низа.

Я не собиралась поддерживать этот бессмысленный диалог, потому что знала куда лучшее применение его губам.

Стиральная машина гудела и вибрировала подо мной, отбивая такт нашему безумию. Дарелл сорвал с меня помятое полотенце, рывком сдёрнул с себя джинсы вместе с боксерами, и я увидела его — большого, твёрдого, нетерпеливого. Член встал стволом, готовым к выстрелу, и у меня перехватило дыхание. Калибр впечатлял несмотря на то, что я видела его уже не в первый раз.

— Смотри на меня, — приказал Дарелл, и я послушалась.

Он схватил меня за бёдра и рывком придвинул на край машинки. А я, теряя равновесие, упала спиной на поверхность стиралки со вскриком и смехом. Это было чертовски властно. Запишите это в мой список фетишей.

Дарелл подошёл вплотную. Я чувствовала, как головка члена упирается в мой вход. Он раздвинул мои ноги ещё шире и резко вошёл — одним толчком, растягивая меня до предела. Я вскрикнула, из глаз брызнули слёзы — от боли, от удовольствия, от того, как идеально он заполнил меня собой. Стиральная машина подо мной загудела громче, и этот звук смешался с моим стоном и его хриплым дыханием.

Он двигался жёстко, глубоко, почти жестоко. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в голове, в каждой клетке тела, которое сейчас было в его абсолютнейшей власти. Я вцепилась ему в плечи, оставляя ногтями красные полосы, и шептала что-то бессвязное — не то проклятия, не то молитвы. Кажется, я благодарила всех богов, которые придумали этого мужчину.

— Ещё, — выдохнула я. — Жёстче.

Дарелл бесспорно подчинился и это напугало меня.

И возбудило до чёртиков.

В какой-то момент мир сузился до двух точек: его глаза напротив и точка нашего соприкосновения, где всё горело. Внезапно, как удар под дых, оргазм сокрушил меня с криком, который разодрал мне горло. Тело свело судорогой, и я чувствовала, как пульсирую вокруг него, сжимая, не отпуская.

Дарелл кончил следом — с глухим рыком, уткнувшись лицом в мою шею, и я ощутила, как он пульсирует внутри меня.

Мы замерли на несколько секунд, тяжело дыша. Стиральная машина всё ещё гудела подо мной, но теперь этот звук казался почти убаюкивающим.

Нежный поцелуй в плечо, затем в ключицу, в шею, потом в чувствительную кожу под ухом — и вот губы Дарелла снова терзают мои. Этот поцелуй был мягче и бережнее, словно изучающий и медленно вербующий меня в поклонницы этого мужчины.

Я согласна. Где поставить подпись?

А потом Дарелл подхватил меня под бёдра — не выходя, всё ещё внутри — и поднял на руки. Я обхватила его ногами за талию, обняла за шею, чувствуя, как его член скользит глубже от каждого шага.

— Ты куда? — прошептала я, уткнувшись носом в его шею.

— В спальню, — ответил он хрипло. — Я с тобой ещё не закончил.

В спальне было полутемно. Шторы задёрнуты, солнечный свет пробивался сквозь щели, рисуя на полу золотые полосы. Он опустил меня на кровать, где я проснулась сегодня утром, и навис сверху, не давая опомниться.

— Теперь ты никуда не денешься, — сказал он, скользя губами по шраму, пересекающему мой правый глаз, вниз по шее, к груди, к животу, к тому месту, где мы всё ещё были соединены.

— А я и не собиралась, — солгала я.

Но он, кажется, не поверил.

Впрочем, через секунду мне было уже всё равно.

Глава 32

Хитростью поймаешь даже льва,

силой не поймаешь и сверчка.

— русская пословица

Сейчас.

Дом Дарелла.

Я говорила, что ночь в клубе была лучшей в моей жизни?

Забудьте.

Дамы и господа, вот она — лучшая ночь в моей жизни.

И ночь. И следующий день. И ещё раз ночь. И нельзя, нельзя забивать на нужды своего тела так долго. Потому что потом оно мстит с особой жестокостью.

Кто бы мог подумать, что всё моё тело будет болеть не после драки с мерзавцем, а после ночи с красавцем?

Я пережила нападения, аварию, допросы и одно эпичное падение с лестницы, но сейчас, когда попыталась встать с кровати, мои мышцы издали звук, похожий на скрип несмазанной двери в заброшенном доме.

Боже, как же больно двигаться.

Не двигаться — тоже больно. В сидячем положении, например, просто невозможно. Я пробовала. Просидела ровно три секунды, после чего с тихим, но очень выразительным «сука» рухнула обратно на подушки.

Мы прерывались только на пару часов сна и один раз всё же поели боулы с креветками, которые Дарелл принёс в качестве нашего обеда. А потом снова набрасывались друг на друга, словно два человека, которые сидели на пожизненной диете и наконец-то дорвались до запретного торта. И этот торт был слоёным. Божественно вкусным. И с кремом.

Каждая мышца ныла. Кожа горела в местах его укусов — их было столько, что я чувствовала себя дегустационной тарелкой в ресторане каннибала. И я была уверена: на моей заднице уже красовался черно-фиолетовый синяк в форме зубов Дарелла. Вероятно, даже с оттиском его челюсти, будто он решил оставить автограф на самом ценном экспонате своей коллекции.

Но это была приятная боль. Такая истома, такая сладкая тяжесть во всём теле, что я никогда бы не призналась в этом Дареллу, лишь бы он не переставал меня касаться.

Даже несмотря на то, что, вставая с постели, я обнаружила на простынях немного крови.

С моей последней интрижки прошло сколько? Месяцев десять? Неудивительно, что моё тело почти вернулось к базовым настройкам, как новый телефон после сброса к заводским. А внушительные размеры Дарелла, надо отдать ему должное, не были изобретены для нежных ласк. Его создавали для того, чтобы ломать и покорять.

И мне, чёрт возьми, только этого и хотелось.

Новое утро встретило меня солнечным светом, который нагло пробивался сквозь шторы, и пониманием, что я хочу есть. Не просто хочу — жажду. Нормальной, человеческой еды. С большим количеством жиров и углеводов. С маслом, сыром, хрустящей корочкой и кучей калорий.

Я аккуратно, без резких движений — потому что резкие движения теперь были моими заклятыми врагами — выскользнула из кровати, натянула всё ту же чёрную футболку Дарелла, которая за последние дни стала моей второй кожей. И на цыпочках — больно, очень больно! — я отправилась на кухню.

Из своей сумочки, которую нашла в гостиной на журнальном столике, достала телефон и эйрподсы. На экране светились несколько непрочитанных сообщений от Клары и одно от Хлои с вопросами: как я, где я и что нужно обязательно повторить такой вечер ещё раз. Ничего важного. Я смахнула уведомления, разберусь потом, когда подниму уровень сахара в крови и не буду ходить как солдат, переживший артобстрел.

Пританцовывая с грацией раненого фламинго под трек I LUV IT - Camila Cabello, играющий в наушниках, я рылась в холодильнике Дарелла в поисках ингредиентов.

У нашего повара в асьенде был рецепт «Huevos pericos» — яичница с помидорами, луком и свежими травами, которая пахнет детством, солнцем и чем-то таким родным, от чего у меня всегда щипало в носу. Долгое время это был мой любимый завтрак. Но сегодня мне хотелось чего-то большего — наверное, организм требовал компенсации за последние бессонные сутки.

Я нашла всё, что нужно: сладкий картофель, кукурузную муку, сыр, немного сливочного масла. Arepas de queso — сырные лепёшки, которые тают во рту и напоминают о том времени, когда моя жизнь ещё не была замешана на крови и предательстве. Тогда я ела их за завтраком, болтая ногами на кухне, пока дедушка гладил меня по голове и говорил, что я стану великой женщиной. В то время он еще не уточнял, что великой в сфере насилия и лжи.

Я замесила тесто, раскатала, бросила на разогретую сковороду. Тёплый, уютный аромат поплыл по кухне, по дому, где пахло опасностью и океаном. Смесь греха и ностальгии. Интересный парфюм.

Сильные руки обвили талию сзади, и горячие губы прижались к моей шее. Туда, где бился пульс, где кожа была тоньше всего.

— На кухне так вкусно пахнет, — пробормотал Дарелл сонным, хриплым голосом прямо мне в ухо, перекрывая басы музыки. — Но ты пахнешь вкуснее.

Я закатила глаза. И улыбнулась, сама от себя не ожидая.

— Ты спишь как младенец, — сказала я, снимая наушники, чтобы не поджарить их вместе с завтраком. — При том что сам утверждал, что никогда долго не спишь.

— Ты меня вымотала, — ответил он без капли стыда и уткнулся носом в мои волосы.

— Я тебя вымотала? — фыркнула я, переворачивая лепёшку. — Дарелл, я еле хожу. У меня синяк на заднице в форме твоих зубов. Я чувствую себя боксёрской грушей, которую оттрахал поезд.

— Звучит сексуально, — он прикусил мочку моего уха, и я чуть не уронила лопатку.

— Отвали, — беззлобно огрызнулась я. — Я готовлю завтрак. Настоящий. Калорийный. И если ты его испортишь своими неумелыми домогательствами, я зарежу тебя этой же лопаткой.

Он низко, гортанно засмеялся, и его смех вибрацией прошёл по моей спине, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел.

— Тебе идёт моя футболка, — отметил он, чуть отстраняясь и окидывая меня взглядом. Футболка доходила мне до середины бедра, сползала с одного плеча и была такой тонкой, что я догадывалась, сколько он мог видеть на просвет.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — пригрозила ему лопаткой. — И если ты сейчас начнёшь, мы никогда не позавтракаем.

— Звучит как план.

Дарелл снова прижался ко мне сзади, его руки скользнули под футболку. Собственнические, уверенные, горячие ладони легли на мой живот. Я замерла, чувствуя, как его дыхание участилось, как его пальцы поползли выше, к груди.

— Дарелл, — предупреждающе сказала я.

— Каталея, — ответил он так же, и в его голосе не было ни капли раскаяния.

Я вывернулась из его рук с ловкостью кошки, которой очень больно, и ткнула в него лопаткой.

— Завтрак. Сначала завтрак. Потом — посмотрим.

Он вздохнул с такой трагической обречённостью, будто я только что отменила Рождество, но послушно отошёл к кухонному островку и сел на высокий табурет.