Катарсис

Повисло долгое молчание.

— Вы просите меня жениться на девушке, чья семья десятилетиями пыталась меня уничтожить? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было злости. Только удивление. И, кажется, уважение. — Вы смелы, Моника. Или безумны, что, впрочем, подобает вашей крови.

— И то, и другое, — ответила она. — Но я также отчаянна. Моя дочь — это всё, что у меня есть. И я готова на всё, чтобы защитить её.

Ещё одна пауза.

Звук открывающейся дверцы, стук стекла о дерево, звон льда о стекло. Звук откупоривания бутылки и бульканье жидкости.

Джон налил себе что-то покрепче кофе.

— Я слышал о буйном нраве наследницы Динарди, — сказал Джон задумчиво. — И, как бы мне ни нравилась ваша дочь, для серьёзного человека такая жена нежелательна. Мне не нужны дополнительные проблемы. Моя жена должна быть покладистой и послушной.

Мама не ответила сразу. Я представила, как она стоит перед ним и ищет нужные слова. Бледная, с горящими глазами, крепко сжав руки в замок.

— Каталея на самом деле очень спокойная и покладистая, — наконец солгала она. — То, что вы слышали, лишь слухи. И то был просто переходный возраст. Знаете, как это бывает у подростков с бушующими гормонами. А так, Каталея очень нежный и хрупкий цветочек.

Снова тишина.

Тяжёлый вздох.

— Позовите её к нам, — сказал Джон. — Невежливо обсуждать её судьбу без её участия.

Я услышала шаги. Мама вышла из кабинета, взяла меня за руку и привела к Джону. Её пальцы сжали мою ладонь так, что кости хрустнули.

— Скажи ему, Каталея, — прошептала она, глядя мне в глаза.

Я посмотрела на Джона. На его тёплые карие глаза, в которых не было ни капли жестокости. На его светлые шелковистые волосы. На его ухоженные руки и дорогие часы на запястье.

— Значит, Каталея, — он впервые назвал меня по-настоящему имени, и оно в его устах звучало непривычно, но не чуждо. — Очень красивое имя.

— Спасибо.

— Мне не понравилось, что вы меня обманули

— Но тогда ваша охрана никогда не разрешила бы нам встретиться с вами, — перебила его мама.

Джон сжал челюсти. Стакан с алкоголем в его руке жалобно заскрипел, и я испугалась, что он треснет. Но Джон ничего не сказал.

— К тому же, — продолжила мама, — Каталея помнит наизусть схемы запланированных поставок Синдиката. Это же поможет вам перехватить товар и избежать проблем?

Мама сжала мои пальцы так, что косточки, кажется, треснули.

— Всё именно так, — сказала я, чувствуя, как слова царапают горло.

— И мы обещаем, что с Каталеей не будет проблем. Правда, mi vida? — спросила мама, и в её голосе звучала мольба.

— Конечно, — я выдавила улыбку. — Обещаю.

Джон посмотрел на меня долгим взглядом. Повращал стакан в руке, наблюдая, как жидкость лижет стенки бокала. Сделал глоток. Потом перевёл глаза на маму.

— Замечательно, — сказал он. — В таком случае мы подпишем договор. Не поймите меня неправильно, я бизнесмен. Всё должно быть отражено на бумаге.

— Брачный договор? — спросила мама.

Джон странно улыбнулся.

— И брачный тоже. Я передам всю информацию своим юристам, и они начнут подготавливать документы.

Я выдохнула. Мама тоже. Мы сделали это.

— А пока, — он подошёл к столу и взял ключи из ящика, — я выделю вам свою квартиру в Гринвиче. Это недалеко отсюда, часа полтора езды. Там круглосуточная охрана. Вы будете в безопасности.

— Спасибо, — прошептала мама.

— Ну что вы, мама, — он усмехнулся. — Мы же скоро станем семьёй.

Он перевёл взгляд на меня.

— Каталея, — Джон выдвинул другой ящик стола и достал оттуда бирюзовую коробочку. — Подойди ближе, цветочек.

Я вырвалась из маминой хватки и подошла к нему.

Джон открыл коробку, и из неё на меня смотрело кольцо с бриллиантом размером с крупную клубнику. Камень переливался в золотистом свете, что проникал в кабинет сквозь арочные окна. И по стенам, будто осколки волшебного сна, трепетали крошечные радуги. От этой красоты у меня перехватило дыхание.

— Ты выйдешь за меня замуж, Каталея?

Я закусила губу, обернулась, чтобы посмотреть на маму. В её глазах стояли слёзы — счастья, облегчения, отчаяния — всего сразу. И снова повернулась к Джону.

— С одним условием.

Джон поднял бровь и склонил голову набок, как хищное животное, озадаченное нехарактерным поведением добычи. Его глаза блеснули незнакомым блеском.

— Слушаю, — сказал он через зубы, но всё же улыбнулся.

— Я бы хотела, чтобы впредь никто не называл меня Каталеей. Хочу, чтобы моё имя теперь было Кая.

Джон коротко кивнул.

— И да, — добавила я, глядя ему прямо в глаза, — я буду рада выйти за тебя, Джон.

И это не было ложью.

Тогда — не было.

Шесть месяцев спустя.

Полгода промелькнули как один долгий, сладкий сон.

Я летала. Буквально. На белых и пушистых крыльях, которых у меня никогда не было, но которые вдруг, абсолютно нереалистично, выросли за плечами. Джон осыпал меня подарками, как рождественскую ёлку. Бриллиантовые серьги, норковая шуба, новая машина — зеленый Mercedes, который стоял у подъезда нашей гринвичской квартиры и сверкал на солнце так, что слепил глаза. Я ничего не просила. Он просто дарил. И я принимала, чувствуя себя Золушкой, которая наконец-то попала на бал.

— Ты счастлива, mi vida? — спрашивала мама, глядя на меня с той надеждой, которая когда-то была хрупкой паутинкой, а теперь превратилась в крепкий канат.

— Счастлива, — отвечала я, и это была правда.

Джон познакомил меня со своими друзьями и партнёрами. Банкиры, политики, владельцы заводов и газет — все они были солидными, влиятельными мужчинами в идеальных костюмах, и их жёнами — такими же идеальными, как дорогие куклы на витрине. Они улыбались мне, пожимали руку, целовали в щёку.

— Какая прелестная, — говорили они. — Джон, ты везунчик.

— Это Кая Беннет, — представлял меня он, и никто не задавал лишних вопросов.

Кто такая Кая Беннет, откуда она взялась, почему мистер Вандербильт женится именно на ней — никого не волновало. Слова Джона не подлежали критике.

— Как вам повезло, дорогая, — шептала мне одна из жён, похлопывая по руке. — Такой мужчина, такая партия. Вы — счастливица.

— Знаю, — улыбалась я, и в моей улыбке не было фальши.

Я и правда была счастливицей. Джон был идеальным: вежливым, заботливым, внимательным. Он никогда не повышал голос, не опаздывал, не забывал о наших встречах. Каждое утро в квартире появлялся букет свежих цветов — орхидеи, розы, пионы, гортензии. Каждую неделю — новое платье, новая пара туфель, новая сумочка. Он знал мои размеры лучше, чем я сама.

Мама светилась от гордости. Она перестала работать, Джон оплачивал все наши расходы, и впервые за долгое время она не выглядела уставшей. Спала по ночам, нормально питалась и улыбалась. По-настоящему, а не той дежурной улыбкой, которую я привыкла видеть.

— Он тебя любит, — сказала она однажды, когда мы сидели на веранде его поместья и пили чай. — По-настоящему. Я вижу.

— Я знаю, — ответила я, и в этот момент Джон вышел из дома, подошёл ко мне, поцеловал в макушку и спросил, не холодно ли мне.

Мне не было холодно. Мне было тепло. Впервые в жизни по-настоящему тепло.

Я любила его. Или думала, что любила. Тогда я ещё не знала разницы.

— Я хочу, чтобы наша свадьба была камерной, — сказал он за месяц до торжества. — Только самые близкие. Никакой прессы. Никаких фотографов. Я не хочу, чтобы твоё лицо попало в газеты.

— Почему? — спросила я, хотя догадывалась.

— Чтобы тебя никто не узнал, — он взял мою руку, поцеловал пальцы. — Ради твоей безопасности, цветочек. Ради нашего будущего. Ради нашей семьи.

Нашей семьи.

Я кивнула, чувствуя, как в груди разливается благодарность. Он заботился обо мне. Всегда. Во всём. Даже когда я не просила.

И у меня наконец-то будет настоящая семья. Такая, как я всегда мечтала.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросила мама, когда я примеряла платье. — Выйти за него? Я имею в виду я почти заставила тебя это сделать

— Нет, мам. Джон — лучший человек из всех, что я встречала, — ответила я, глядя на своё отражение в зеркале. — После тебя, конечно. — сказала с улыбкой, замечая мамины дрожащие губы в отражении. — Так что уверена. Я никогда и ни в чём не была так уверена.

Из зеркала на меня смотрела девушка с искрящимися малахитовыми глазами в белоснежном пышном платье — настоящем облаке из кружева, шёлка и тысячи крошечных жемчужин, расшитых вручную. Лиф с открытыми плечами, корсет, который утягивал талию до неприличных размеров, и юбка, которая струилась по полу, как водопад. Длинная, прозрачная, с кружевной каймой фата закрывала лицо, делая меня похожей на куклу. Живую куклу, которую выставили на витрину.

— Ты прекрасна, — прошептала мама, вытирая слёзы. — Как ангел.

Я и была ангелом. Белым, невинным, чистым. Никто не знал, что под этим платьем скрываются руки, приносившие смерть. Никто не знал, что под фатой — не Кая Беннет, а Каталея Динарди, наследница самой страшной преступной империи двух континентов. Никто ничего не знал. И я хотела, чтобы так и оставалось.

Свадьбу сыграли в мае, через полтора месяца после моего совершеннолетия, в небольшой старинной церкви, увитой плющом. Внутри пахло ладаном и воском, торжественно, но негромко играл орган. Гостей было человек двадцать. Девяносто девять процентов из них — со стороны Джона: партнёры, друзья и их жёны. С моей стороны — только мама, которая сидела в первом ряду и плакала.

Я шла к алтарю под руку с чужим мужчиной — старым другом Джона, который вызвался меня проводить. Я не знала отца. Я отказалась от деда. Кроме мамы у меня никого не было.

И Джона. Теперь ещё и Джона.

В безупречном чёрном костюме он ждал меня у алтаря с цветком орхидеи в петлице. Светлые волосы зачесаны назад, карие глаза блестят. Будущий муж смотрел на меня так, будто я была единственным, что имело значение в этом мире.

— Ты прекрасна, — прошептал он, когда я встала рядом.

— Спасибо, — ответила я, и мои губы дрогнули в улыбке.

Священник говорил что-то о любви, о верности, о том, что брак — это священный союз. Я не слушала. Я смотрела на Джона, на его идеальный профиль, на его руки, которые держали мои. На кольцо с бриллиантом, которое сверкало на моём пальце.

— Согласна ли ты, Кая, взять в мужья Джона...

— Согласна, — сказала я, не дожидаясь конца фразы.

Гости засмеялись. Джон улыбнулся.

— Тогда объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Поцелуй был коротким, но властным.

Потом был банкет в его поместье. Длинный стол, белая скатерть, хрусталь, серебро. Шампанское лилось рекой. Гости говорили тосты, желали счастья, здоровья, детей. Мама сидела рядом, сжимала мою руку и улыбалась.

— Я так за тебя рада, mi vida, — прошептала она. — Так рада.

Я улыбалась в ответ. Всё было хорошо. Всё было замечательно.

Идиллия.

Сказка.

Хэппи-энд.

Но сказки заканчиваются. Всегда.

Банкет был в разгаре, когда Джон отозвал меня в сторону. Мы вышли в пустой коридор, подальше от гостей, от музыки и от смеха. Я думала, он хочет сказать что-то романтичное, может быть, пригласить на танец, может быть, сделать сюрприз.

Вместо этого он развернул меня к себе и со всего маху влепил мне пощёчину.

Сильную. Жестокую. Такую, что голова мотнулась в сторону, а щека загорелась огнём.

Я замерла. Мир замер вместе со мной. Где-то в зале играла музыка, кто-то смеялся, звенели бокалы, а я стояла, уставившись в пол, в пустом коридоре, в своём белоснежном платье, прерывисто дышала, держала рукой пульсирующую щёку и не понимала, что произошло.

Что?

Что я сделала? Что случилось?

— Что... — начала я, но Джон перебил.

— Ты что, не видела, как он на тебя смотрел? — его голос был низким, шипящим, полным такой злобы, какой я никогда в нём не слышала. — Ты позволила ему до себя дотронуться? Позволила?

— Джон, я не понимаю...

— Молчи! — он схватил меня за подбородок, сжал так, что кости хрустнули. — Ты моя жена. Моя. Ты поняла? Не смей заигрывать с моими друзьями!

— Но я не... — он закрыл мне рот рукой, не дав договорить, и поцокал, как непослушному ребёнку.

Я смотрела на него, чувствуя, как щека горит, как внутри всё сжимается в тугой комок страха и непонимания. Я не знала этого человека. Этот человек не был Джоном, который дарил мне цветы и целовал руки. Это был кто-то другой. Кто-то, кого я никогда не видела.

Я была в таком ступоре, что даже не могла заплакать.

Как вдруг что-то в груди зашевелилось.

Мои звери подняли головы и зарычали.

Оцепенение разбилось внутри, просочился гнев и породил горячую, слепую, животную ярость.

Да как он смеет?

Я замахнулась на него кулаком, который все ещё помнил, как ломать челюсти, сворачивать носы и отправлять людей в нокаут. Но Джон перехватил меня свободной рукой, пока другая сжимала мой рот. Его хватка была железной и уверенной.

Он сильнее. Чёрт, он намного сильнее.

Джон снова поцокал и покачал головой.

— В договоре, — прошипел он, усиливая захват на моей руке и сжимая лицо, — ты дала мне обещание быть хорошей женой. Ты помнишь?

Я заскрежетала зубами. Звери внутри рвались наружу, требовали крови, требовали сопротивления. Моё тело кричало: ударь его, укуси, пни, сделай хоть что-то!

Но я кивнула. Настолько, насколько позволяла его хватка.

— Так будь ею, — в его глазах сейчас не было той теплоты. В них горела опасная злоба. — Или я отправлю тебя с мамашей обратно, откуда вы вылезли.

Он может. Он действительно может.

И в этот момент я была уверена, что он обязательно так и сделает.

Внутри меня разверзлась пропасть. Два голоса спорили на равных. Один рычал: убей его, зарежь, разорви глотку, ты — Каталея Динарди, тебе не позволено подчиняться. Второй шептал холодно и рассудительно: он сильнее. У него власть. У него деньги. Если ты ударишь сейчас, он сделает больно маме. Он отправит вас обратно в Колумбию. К Феликсу. К деду. К смерти и насилию.

И я дала обещание маме, больше никогда не слушать своих демонов.

Мама она не заслужила она столько всего вытерпела ради меня

Я сжала кулак так, что ногти впились в ладонь до крови. Боль помогала, притупляла ярость, возвращала контроль.

Успокойся. Успокой их.

Ты справишься.

Я сделала глубокий вдох через нос, чувствуя, как его пальцы давят на щёки и сжимают челюсть. Потом ещё один. Звери неохотно затихали. Рычали, скреблись, но отступали вглубь, в темноту, откуда пришли.

Я не могла дать отпор. Не тогда, когда подписала договор о подчинении и послушании. Не в свадебном платье, окружённая его гостями, его людьми, его миром.

Подчинись. Выживи. Потом разберёшься.

— Прости, — выдавила я сквозь его пальцы. Голос прозвучал глухо и сдавленно, но он должен был разобрать.

Джон ослабил хватку, но руку не убрал.

— Прости, — повторила я уже чётче. — Я не хотела. Просто не заметила. Я не буду больше позволять им касаться меня. Обещаю.

Джон смотрел на меня несколько секунд, сканировал лицо, искал ложь. Потом кивнул, отпустил меня и отряхнул руки, будто запачкался. Поправил галстук, одёрнул пиджак и снова стал идеальным. Спокойным. Уверенным. Таким, каким я его знала.

Я уверяла себя, что он просто очень сильно меня любит. Что просто всё неправильно понял. Что мой муж очень чувствительный, а значит мне следует быть не такой приветливой с его друзьями. Не позволять им касаться меня — и всё. Всё будет хорошо.

Я почти поверила в это. Мне нужно было поверить.

В тот момент я ещё не поняла, что заключила сделку с дьяволом и оказалась в клетке из роз.

— Иди, цветочек, — сказал Джон, не глядя на меня. — Твои гости ждут.

Я пошла. Ноги не слушались, платье путалось под подолом, фата съехала набок. Я вошла в зал, улыбнулась гостям, села на своё место.

— Всё в порядке, дорогая? — спросила одна из жён.

— Всё замечательно, — ответила я. — Я просто счастлива.

Мама посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень. Тень вопроса, тень страха, тень того, до чего она уже догадывалась, но не хотела признавать. Я открыла рот, что бы сказать ей, но она меня перебила:

— Не зли мужа, дочка. Усмири свой характер и посмотри как тебе повезло. Джон дает тебе всё, о чём мечтает любая женщина.

Я проглотила не высказанную обиду и закопала своих зверей ношей ответственности, которую я теперь несла и за себя, и за свою мать.

— Всё хорошо, мам, — сказала я, беря её за руку. — Правда.

Она кивнула, но не улыбнулась.

Это был первый удар.

Удар, после которого мир треснул, но не развалился.

Пока.

Глава 35

Сделай то, чего ты больше всего боишься,

и обретешь свободу.

— Роберт Тью

Сейчас.

Дом Дарелла.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить спальню золотистым светом, но я всё ещё чувствовала сладкую, тягучую тяжесть во всём теле, похожую на похмелье, только без головной боли и с приятными воспоминаниями.

Определённо, лучшее похмелье в моей жизни.

Дарелл спал на животе, раскинув руки и ноги, как морская звезда, которая наконец-то дорвалась до тёплого песка. Его лицо было расслабленным, почти беззащитным: без обычной маски опасности, без прищуренных глаз, без насмешливой улыбки.

Кто бы мог подумать, что человек, который держит пленников в подвале и убивает без свидетелей, спит как безобидное дитя?

Я смотрела на него несколько минут, запоминая каждую линию, каждую тень, каждую родинку на его широкой спине.

А потом осторожно, стараясь не скрипеть половицами, встала с кровати.

Стянула с себя пахнущую им футболку и надела своё платье, которое уже высохло. От пятен на нём не осталось и следа, так же, как и на испачканном кровью полотенце. Это лучшая реклама стиральной машинки, что мне довелось видеть. Продано.

Я нашла кроссовки, спёрла в гардеробной Дарелла лёгкую чёрную куртку, пахнущую тем же океаном, что и всё в этом доме. Обулась уже в коридоре, чтобы не разбудить.

В гостиной на столике лежал листок бумаги. Я взяла его и прочитала:

«Кофе в термосе на кухне. Круассаны в духовке.

Можешь взять мою машину, ключи в подставке у двери.

Не убегай далеко.

— Д.»

Я усмехнулась, свернула записку и сунула в карман куртки. Взяла кофе, засунула круассан в рот, прихватила ключи и вышла.

Когда я оказалась на улице, то наконец увидела дом Дарелла снаружи — не фрагментами через окна, не мельком в сумерках, а полностью, при свете утра.

И замерла.

Это было нечто невероятное. Современная архитектура, которая не спорила с лесом, а растворялась в нём. Стёкла и зеркала — целые панорамные плоскости, отражающие сосны, берёзы, небо, облака. Дом словно прятался, маскировался, сливался с окружающим пейзажем. В каком-то ракурсе его почти не было видно, только блики солнца на стеклянных стенах и смутные очертания крыши среди ветвей.

Хай-тек, эклектика и безумие архитектора гармонично смешались в этом великолепии. Чёткие линии, острые углы, бетон и стекло, но при этом дерево и камень, вписанные в ландшафт так органично, будто дом вырос здесь сам. Зеркальные поверхности отражали лес, делая строение почти невидимым. Идеальное жилище для человека, который не хочет, чтобы его нашли. Для человека, который умеет исчезать и внезапно появляться из тени.

Как он сам, так и его секреты.

Я бросила последний взгляд на спальню сквозь стекло огромного окна, которое отражало деревья, и едва могла разглядеть его фигуру на кровати. Дарелл всё ещё спал. Или притворялся. С ним никогда нельзя было быть уверенной.

Я села в его чёрный внедорожник с тонированными стеклами, пахнущий кожей и тем же океанским ароматом, завела мотор и выехала за ворота.

В зеркале заднего вида, Дарелл стоял на пороге дома и смотрел мне вслед. Он казался маленькой чёрной точкой.

Но я знала, что он не исчезнет.

Дарелл всегда будет рядом.

Вопрос только — зачем.

Сейчас.

Парковка у шоссе в штате Нью-Йорк.

Я остановилась на пустынной парковке, где не было ни камер, ни свидетелей. Только молчаливый, настороженный лес, и бетонные плиты, оставшиеся от недостроенного торгового центра. Остовы стен, затянутые граффити, торчащая из земли арматура, битое стекло. Место, где время застыло и превратилось в руины.

Я вышла из машины, опёрлась на капот и подпевала песне Give Me - KiNG MALA, играющей в эйрподсах.

Everything I want

Don't carе what it cost

I've been good for so long.

Сунула руки в карманы его куртки. Нащупала там пачку сигарет и зажигалку. Закурила — несмотря на то, что обычно никогда этого не делаю. Дым обжёг горло, заставил глаза слезиться, но мне было плевать. Боль была знакомой. Боль была понятной. В отличие от чувств, которые разрывали меня на части.

Сигарета дрожала в пальцах, но не от холода, а от таких чувств, которые сейчас было невозможно отличить друг от друга.

Я уже орала в голос, срывая связки, выкрикивая слова туда, где никто меня не слышал:

Somеthing I can feel

Something fucking real

I've been waiting for so long.

Всё, что я узнала от пленника в подвале, прокручивалось в голове, складываясь в чёткую картину. Склад, куда привозили живой «товар» для Синдиката и от Синдиката. Место, где, по словам Пабло, держали заложников.

Я сделала глубокую затяжку и выдохнула дым в серое небо. Погода изменилась. Солнце, ещё такое щедрое утром, теперь бессильно билось о серебряные тучи, не в силах пробить их тяжёлые животы. Небо наливалось свинцом, воздух стал плотным и липким. Пахло грозой, что вторила той, которая назревала у меня в груди уже несколько недель. Сама природа готовилась к буре. Или просто отражала то, что творилось у меня внутри.

План был прост. Слишком прост для того, чтобы сработать, но других вариантов у меня не было.

Я помнила расписание смен — Паблито оказался на удивление болтлив, когда речь заходила о спасении собственной шкуры. По четвергам на складе оставалось всего два охранника. Остальные сопровождали грузы до заказчиков или до границ. Два охранника — это не армия. Два охранника — это проблема, которую можно решить.

Я ни словом не обмолвилась с Дареллом, что, кажется, вычислила, где держат Сильвана. Во-первых, была уверена, что сама справлюсь с поставленной задачей. Вряд ли его будет интересовать, как именноя нашла Сильвана, когда верну его обратно.

Главное, что я его верну.

Во-вторых, как бы я ему объяснила, где раздобыла адрес склада?

«Случайно нашла, пока ты спал»?

«О, и кстати, дорогой, тот труп в подвале — моя работа, и он был очень разговорчив»?

В-третьих, я не могла до конца довериться ему. Каждый раз, когда я верила очередному мужчине, жизнь показывала мне, почему этого делать не стоило. Феликс с дедом были первыми. Потом Джон и ему подобные. Каждый оставлял шрам — если не на теле, то на сердце. И я поклялась себе, что больше никогда не позволю мужчине решать мою судьбу.

Я потушила сигарету о подошву кроссовка, села в только что подъехавшее такси, которое заранее вызвала сюда, и отправила Дареллу короткое сообщение с адресом, где оставила его машину. Хотя, он наверняка уже и так это вычислил по GPS.

Назвала таксисту адрес, где оставила свою машину перед встречей с девочками в баре. Он кивнул и нажал на газ.

Я откинулась на сиденье, закрыла глаза и попыталась успокоить зверей, которые проснулись и требовали крови.

Скоро. Совсем скоро.

Сейчас.

Фермерский дом.

Хлопнув дверью Maserati, я шлёпала кроссовками по влажной земле у калитки старого фермерского дома, который Винтер нашёл для меня несколько дней назад. При свете дня, наконец, смогла оценить моё жилище, стоявшее на отшибе, окружённое полями и лесом, и плотнее закутавшись в куртку с ароматом океана, направилась к крыльцу.

Место было глухим, забытым Богом и людьми. Дорога сюда петляла через лес так долго, что я успела дважды потерять сигнал и один раз надежду, что вообще куда-то доеду. Ближайший городок — если можно назвать городком пять домов и магазин с бензоколонкой — находился в двадцати минутах езды. Зато вокруг простирались поля, поросшие бурьяном и дикими травами, а за ними вставала тёмная, плотная и почти непроходимая стена леса. Осень уже раскрасила листву в жёлто-красные тона, но под серым небом эти краски казались не праздничными, а скорее болезненными, как синяки на старой коже.