Непринужденный цугцванг

Этюд о мягкой антиутопии

или фантасмагория в жанре Novus Ordo Seclorum

Посвящается тем, кому нечего ждать

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней

Небесный пастух пасёт облака

Город стреляет в ночь дробью огней

Но ночь сильней, её власть велика…»

«Спокойная ночь», Виктор Цой

«Глядя на лошадиные морды и лица людей,

на безбрежный живой поток, поднятый

моей волей и мчащийся в никуда по багровой

закатной степи, я часто думаю:

где Я в этом потоке?»

Чингиз Хан (Виктор Пелевин «Чапаев и Пустота»)

– Маска!

– Что маска?

– Одень сейчас же маску, а то пожалеешь об этом, курва!

Противный лысый, как хуй, старикашка стоял перед Люсей и пристально заглядывал ей в глаза, нервно постукивая своей корявой палкой о тротуар.

– Что Вам ещё? – раздраженно спросила она, пытаясь уйти.

– Одень маску, сучка, я тебе сказал! Перезаражаешь нас всех тут, падла!

– Да пошёл ты, старый хрен! – злобно крикнула Люся прямо ему в лицо и сделала шаг в сторону.

Глаза старикашки налились венозной кровью, он противно хрюкнул, потом резко поднял свою палку и моментально расчленил её на две части, одна из которых представляла собой длинный шприц из стекла и металла, наполненный жёлтой прозрачной жидкостью.

– Leck mich ins Arsch! – истошно заорал он нечеловеческим голосом и направил острое жало иглы Люсе прямо в грудь.

Ещё секунда и последует укол, она закрыла от страха глаза и… проснулась.

– Берлинское время – 6 часов утра! – проинформировала радиоточка испуганную сновидением Люсю.

За окном шумел отбойный молоток и работал компрессор. У соседей почему-то во всю гремел безумный Рихард Вагнер. Она провела ладонью по потному лбу и вспомнила кошмарный сон, из которого насилу выбралась.

– Твою мать! Приснится же такое! – выругалась она вслух и встала, натягивая на себя шёлковое кимоно цвета бордо.

Люся подошла к окну и резко раскрыла шторы, да так и застыла от изумления от увиденного: по улице катила бесконечная танковая колонна, рядом с которой шли железным строем солдаты в странном красно-желтом камуфляже. По небу плыли огромные цеппелины и в воздухе мелькали везде миниатюрные дроны с горящими красными глазами.

Люся вновь закрыла глаза, потом сосчитала три раза по семь (так она всегда делала, когда ей было страшно или она нервничала) и вновь открыла глаза. Цеппелины никуда не исчезли. Танки тоже.

Из ниоткуда раздался невидимый металлический немецкий голос:

– Achtung! Achtung! Kameraden, impfen! Impfen!

– Что это ещё за хрень? – вопрошала Люся саму себя и вновь закрыла шторы.

На подоконнике назойливым пятном формата А4 белела тонкая пачка кем-то распечатанного неизвестного текста, озаглавленного следующим образом:

«Мишель де Монтень. Есть ли духовная жизнь у пидарасов?

Многие интеллектуальные умы интересовал этот, казалось бы, абсурдный вопрос. Причём тут пидарасы и духовная жизнь? Вроде всё так, а вроде и нет: сложно найти взаимосвязь между двумя этими понятиями, но такая взаимосвязь всё-таки есть, как ни странно.

Давайте начнём этот непростой разговор с времён глубокой древности человечества, – с мира эллинов и диких фавнов: известно, что греческий философ Сократ был известным пидарасом, о чём свидетельствует знаменитый силлогизм Аристотеля «Все пидарасы -смертны. Сократ – пидарас. Следовательно, Сократ-смертен». Этой античной ахинее уже тысячи лет и не стоит её воспринимать всерьёз. Многие несознательные граждане полагают, что раз жизнь у пидарасов яркая и весёлая, то и смерть у них такая же. Я не хочу разубеждать этих граждан в их глубоком заблуждении на этот счёт, ведь когда говорят, что «на миру и смерть красна», то мало найдётся желающих проверить это на деле, хоть и звучит это весьма красиво и изысканно. Так и с пидарасами. Взять, к примеру, историю знаменитого французского писателя Марселя Пруста, изысканного пидараса и бонвивана. Его радостная пидарасность сочится сквозь страницы его книг широкой безудержной рекой, но жизнь его отнюдь была трудна и трагична. Здесь не было места особому веселью и радости. Но в то же время если мы, как вдумчивые читатели, прошелестим страницами его великих книг и вникнем в их содержание, примерив на себя географию его скитаний от его родного провинциального Комбре до курортного Бальбека с экзотической персидской церковью, а затем, как правнуки Гаргантюа, насладимся его гастрономическими привычками, включающими в себя всевозможные изыски, начиная от легендарного и уже изрядно подзаебавшего всякого истинного прустиниста – печенья мадлен и, заканчивая, к примеру, жареной рыбой тюрбо, которую Пруст вкушал вместе со знаменитым омлетом матушки Пуляр среди развалин аббатства Мон-сен-Мишель, то, возможно, только тогда, мы, дети лжи и потреблядства, сможем насладиться тихой идиллией прогулки в сторону Сванна и тенью девушек в цвету. Однако, здесь мы должны отметить тот факт, что всякое наслаждение, направленное на себя и одновременно присутствующий в нас страх, как другая сторона невидимой для нас качели амбивалентности, есть ничто иное, как…».

В этот момент за входной дверью раздался противный шум и громкий хлопок, а затем, дверь ввалилась внутрь и перед взором Люси предстали хорошо вооружённые люди в чёрной униформе, головы которых были скрыты в тёмно-зелёных балаклавах и медицинских масках.

– Вы арестованы за распространение экстремистских материалов согласно параграфу 221 «О запрете на чтение» федерального Комитета по антитеррористической деятельности во время глобальной пандемии! – четко прокричал небольшого роста капрал, нервно сжимающий в своей руке вороного цвета винтажный пистолет марки «Люгер».

– Чего блеать? – взорвалась Люся, пытаясь подняться с кресла, – это не моё! Подбросили!

Капрал ударил её по щеке, и она завалилась обратно на кресло.

– Подбросили? «Это бывает!» —сказал он тоном весьма знающего человека.

Удар был настолько сильным и мастерски отработанным, что она на какое-то время провалилась в глубокий обморок.

Когда Люся пришла в себя, то поняла, что её тащат двое за руки, словно простой деревянный крест, который должен собой украсить вершину символической Голгофы.

В этот момент она почувствовала себя маленькой и испуганной английской овечкой Долли, которую помимо её воли втаскивали в дивный новый мир, к которому, если честно, она была блядь нихуя не готова.

Её долго тащили по каким-то дворам и переулкам, пахнущим мочой и прокисшим хамовническим пивом.

На одной из заброшенных детских площадках она увидела трёх людей в странном цветастом камуфляже, которые беседовали с двумя статными офицерами в чёрной форме СС.

Один из эсэсовцев показывал свой винтажный пистолет «Люгер», которым искренне восхищались солдаты в камуфляжной форме, активно жестикулируя руками.

Она пыталась оглядеться, чтобы понять географию своего передвижения.

Но, если честно, география была нихуя непонятна. Может это было и к лучшему.

Почему-то она вдруг вспомнила странную русскую сагу о скитаниях какого-то древнего алкаша, который избороздил под вечным шофе всю Москву вдоль и поперёк, лишь бы увидеть Кремль, но так его и не увидел.

И сейчас в сторону Кремля, чтобы увидеть вживую, Его святейшество, преподобного Алана Маска, тянулась бесконечная цепь паломников в красных куртках Bosco и с чёрными миниатюрными рюкзачками Nike за спиной.

Приближался канун Буддистского Нового года, и столица готовилась к празднованию карнавального фашинга.

На Болотной шёл безудержно фееричный концерт сильно помолодевшего за последние тридцать лет Элтона Джона, разогревающего разношерстную публику перед выступлением седовласого сэра Николая Баскова.

Румыны, собравшиеся на площади перед сценой, были в восторге, судя по радостным и непрекращающимся крикам.

На площадке, перед музеем Революции (бывшим Английским клубом), какие-то бородатые и смуглые повстанцы в шафрановых чалмах расстреливали священнослужителей в чёрных траурных рясах, среди которых Люсе удалось разглядеть сквозь щель в наглазной повязке недавно свергнутого папу римского Хорхе Марио и бывшего византийского президента, обнулившего все свои сроки путём весьма «независимого» всенародного голосования.

И если бы не реальность всего происходящего («А это реальность?» -спросила сама себя Люся), то она могла бы подумать, что здесь снимают ремейк фильма Луиса Бунюэля «Призрак свободы».

По Тверскому проспекту в сторону Варшавы тянулась бесконечная череда тяжёлых немецких танков «Тигр-VI» с изображением белых медведей на броне и лаконичной надписью «Повторим?» на русском и немецком языках.

– Что за пиздец! – пролепетала она от удивления, – прямо фантасмагория!

– Achtung! Achtung! Kameraden, impfen! Impfen! – раздался вновь громовой голос с высоты небес, пестрящих стальными цеппелинами и скоростными немецкими «Торнадо».

Люся вдруг вспомнила, что вчера сказала соседке по этажу, что до сих пор не вакцинирована и смотрит на это не столь позитивно, как иные лояльные режиму граждане. Потом она вспомнила подозрительно крысиный взгляд этой тёти Раи и всё поняла в мгновение ока.

– Ах же ты, сука старая! – пронеслось у неё в голове, но тут капрал снова ударил её тяжелым прикладом по спине.

Да, мой дорогой читатель, донос в то время был экономически выгодным явлением – платили золотыми ойро и платиновыми биг-пойнтами, на которые можно было купить вполне комфортабельный Wohnwagen для путешествий по Тавриде и турецкому Черноморскому побережью, от Онапы до Эфеса.

Насколько она могла разглядеть, везли её в сторону бывшего собора Василия Блаженного (ныне – главного имперского «Кроноцентра»), где на историческом Лобном месте проводили показательные публичные казни с прижиганием на кожу раскалённым металлом священного тавро SP-QR, который служители культа Новой Изиды расшифровывали как «Senatus Populus Que Russiae» – «Именем Сената и народа России».

– Я ведь ещё, дура, и флешку в компе оставила перед самой перезагрузкой, а потом отлетела после этих мексиканских трюфелей, и вот те результат, – пронеслось в голове у Люси, когда её вытаскивали, как сникшую свиную тушу, из тёмно-зелёного гелендвагена напротив красных Спасских ворот.

Из чёрного советского репродуктора, торчавшего как одинокое око Циклопа на площади, раздалось привычное, но такое уже далёкое – «Московское время 7 часов 30 минут», а затем дикторша с неповторимым сексуальным голосом произнесла следующее:

– В эфире ежедневная программа «Театр у микрофона», сегодня вы услышите вторую часть радиоспектакля по пьесе Антуана Поля Чехова «Тётя Ваня» с участием актёров столичного театра МХОТ имени Вахтаногова.

Ей бы в этот момент задуматься о своей судьбе, но нет же, что за отстой, почему-то, именно сейчас, она вдруг вспомнила эти строки из запрещённой книги, из-за чтения которой её чуть ли не лишили обоих кистей по приговору мобильной комсомольской тройки, во время учёбы в университете сионисткой культуры и магии.

Она до сих пор помнила каждое из слов, которые словно крупицы золота перекатывались на её внутренних весах личного противоборства между добром и злом:

«Лишь бы трудились и размножались – а там пусть делают что хотят. Предоставленные сами себе, как скот на равнинах Аргентины, они всегда возвращались к тому образу жизни, который для них естественен, – шли по стопам предков. Они рождаются, растут в грязи, в двенадцать лет начинают работать, переживают короткий период физического расцвета и сексуальности, в двадцать лет женятся, в тридцать уже немолоды, к шестидесяти обычно умирают. Тяжелый физический труд, заботы о доме и детях, мелкие свары с соседями, кино, футбол, пиво и, главное, азартные игры – вот и всё, что вмещается в их кругозор. Управлять ими несложно. Среди них всегда вращаются агенты полиции мыслей – выявляют и устраняют тех, кто мог бы стать опасным; но приобщить их к партийной идеологии не стремятся. Считается нежелательным, чтобы пролы испытывали большой интерес к политике.

От них требуется лишь примитивный патриотизм – чтобы взывать к нему, когда идёт речь об удлинении рабочего дня или о сокращении пайков. А если и овладевает ими недовольство – такое тоже бывало, – это недовольство ни к чему не ведёт, ибо из–за отсутствия общих идей обращено оно только против мелких конкретных неприятностей. Большие беды неизменно ускользали от их внимания».

Она пыталась вспомнить, как звали английского автора, сочинившего этот текст, но никак не могла, как не старалась.

Выходило что-то вроде Ореал или Ариэль. Вместо этого она неизвестно почему вспомнила старинный английский стишок, который она выучила ещё в школе на днях славянской письменности:

«Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня

Я тебя, а ты – меня

Апельсинчики как мёд,

В колокол Сен-Клемент бьет

И звонит Сент-Мартин

«Отдавай мне фартинг!»»

Тут же из глубин её памяти, как пузыри из слипшегося придонного ила, поднялись на поверхность её сознания странные слова – Ангсоц, КПСС, СДПГ, Ротфронт, Евросоюз и Комсомол, значения которых она не могла вспомнить, как не старалась.

Жуткий пиздец, одним словом. Тупик по всем направлениям.

Люсю вывели из гелендвагена и повели в сторону Лобного места, откуда уже раздавались радостные возгласы представителей модного в то время молодёжного движения «Наноцыгане», организованного после своего избрания на пост и. о. византийского кесаря бывшего мага и попа-расстриги Джона Аклабыстина, более известного под прозвищем «Иоанн Безземельный».

– Жаль, что я так и не увижу Улан-Батор! – грустно отметила про себя Люся.

Здесь необходимо на минуту прерваться, чтобы объяснить незнающему читателю, что в те времена главной мировой столицей или, как её ещё называли – Welthauptstadt, являлся метрополис Внутренней Моголии – Улан-Батор, также, как в своё время этот почётный титул когда-то носили поочерёдно Вена, Париж, Лондон и Москва.

Ярким подтверждением этого феномена являлись такие артефакты нанокультуры, как знаменитые-фильм «Последний твист-хоп в Улан-Баторе» с Джуд Лоу в главной роли и роман Сладимира Ворокина, ставший мировым бестселлером – «Увидеть Улан-Батор и умереть», ставший культовым.

Даже модная тогда группа Queers посвятила этой теме свой феерический альбом “A Night in Ulan-Bator”, получивший за короткое время статус «платинового».

Одним словом, в Улан-Батор хотели все, как когда-то наши предки хотели жить на экзотическом Бали или в имперском Лондоне.

Кроме того, Улан-Батор входил в политический союз, известный своей нано-геополитической стратегией «Ось Востока», куда помимо него вступили Москва и Пекин для противостояния англо-американским интересам.

Боже, как ей захотелось выпить в этот момент чего-нибудь отрезвляющего и дарующего забытьё, например, янтарного китайского виски со странным названием «Гленморанжи», более известного в народе как «хрен моржовый». В него и правда добавляли при изготовлении моржовый хрен, рога марала и мумиё. Вкус был так себе, но вставлял отменно, особенно в сочетании с хамовническим пивом.

Но этому было не суждено произойти, так как в репродуктор назвали её имя, и два крепких амбала в балаклавах на голове потащили её в центр сцены, где в раскалённой печи одноглазый палач нагревал до красна страшное тавро SP-QR.

Наверное, так чувствовали себя покорённые римлянами галлы или германцы, ожидавшие нанесения на их тела рабского тавро.

Ах, приходилось ли вам, мой неизвестный читатель, когда-либо бродить в кромешной тьме, под проливным дождём, неприкаянным и одиноким, и думать о судьбе своего великого языка, засранного иноземными неологизмами и прочим лингвистическим мусором?

Именно этим были сейчас заняты мысли Люси, чтобы хоть на миг отвлечься от той жути, которую ей сейчас предстояло пережить. Скажем прямо, земля уходила у неё из-под ног.

Она зачем-то гоняла в голове эти древние строки, неизвестно когда и кем написанные:

«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!

Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома».

Глядя на безразличного к чужим страданиям одноглазого, в её голове сама собой произнеслась какая-то неизвестная ей фраза, которую ей не приходилось слышать ранее:

– Mamma mia, Mamma mia, let me go! Nothing really matters to me! Anyway, the wind blows…

О чём это?

Люся приготовилась к самому ужасному в её короткой жизни. Она смирилась с происходящим.

Вот сейчас одноглазый палач извлечёт из печи раскалённое ритуальное тавро SP-QR и прикоснется к её лбу, навеки оставив на нём этот знак.

Она закрыла на мгновение свои глаза, но в этот миг услышала какой-то потусторонний шум, который заставил её открыть свои уставшие очи: откуда-то сверху, чуть ли не на невидимом небесном лифте к ней явился сам Император Новой Византии мессир Алан Маск в пурпурно-алой тоге, на которой красовался золотой символ Тесла и непонятная для неё надпись Oxymocrone, и объявил ей Императорское помилование со стороны власти.

Тут же раздались оглушительные аплодисменты и чоканье серебряных потиров. Массовые празднества начались по всей метрополии.

Рядом с Императором гарцевали на гнедых жеребцах – Герцог Безос и серый кардинал Нового Мира Биль О’Правах.

– Прямо, всадники Апокалипсиса! – пронеслось в голове у шокированной от происходящего Люси, – как у Дюрера.

Кто такой Дюрер, она, конечно, не знала, но почему-то она произнесла именно это имя. Наверное, был серьёзный чувак, раз нарисовал такой ужас.

О блять, что за поворот, хоть плачь, хоть пой! То смерть, то рождение, одним словом, полный Бардо!

– Ты прощена! – надменно произнёс Алан Маск и тут же улетел на своей невидимой ракете в космические пространства.

Люсю освободили, и она отправилась восвояси (тоже не очень понятно, где географически находится это место, куда отправляются люди в состоянии своих вынужденных духовных поисков?), но, судя по всему, это всё-таки более выгодная трата своего времени и сил, нежели бесплодные поиски Кремля подшофе, как у того древнерусского алкаша.

Светало.

Люся шла как новорожденная, прыгая с одной тротуарной собянинской плитки на другую, лужковскую.

Москва была чиста и прекрасна, как непорочная невеста, в это весеннее утро.

На Трафальгарской площади гуляла какая-то пышная румынская свадьба, веселившаяся так громко, что даже было слышно у Бранденбургских ворот и галереи старых мастеров Цвингер в далёкой Саксонии.

Какой-то пьяный весельчак спрыгнул насмерть с парашютом с Эйфелевой башни, а перед Большим театром танцевал модный твист-хоп Ник Цискаридзе под песни из нового наноальбома группы «Rolling Stones» со странным названием «Glück auf!». В те времена было модно всё называть по-немецки, особенно, после смерти короля fashion – Карла Лагерфельда.

Тут же невдалеке носатая баба била корытом своего ребенка. А молодая толстенькая мать терла хорошенькую девочку лицом о кирпичную стенку. Маленькая собачка, сломав тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик ел из плевательницы какую-то гадость. У бакалейного магазина стояла очередь за сахаром. Бабы громко ругались и толкали друг друга кошелками.

– Это где-то уже было? – подумала Люся и не стала развивать эту мысль дальше, – ну его нахуй!

Однако, что же было ещё в Москве интересного в этот день?

На московском гранитном мавзолее – зиккурате вместо привычной миллионам древних паломников надписи «ЛЕНИН» красовалось эпическое пятибуквие «ИИСУС», выполненное в вольном нео-арабском стиле в виде готической вязи. Под именем пророка было мелко инкрустировано золотом – «Последний оплот».

На Патриарших, рядом с Сент-Джеймс-парком и станцией метро Alexanderplatz, седой и длиннобородый, как архимандрит, князь МихАлков снимал ремейк «Мастера и Маргариты» с Джонни Питтом и Ксенией Собчек, тем самым привлёкши огромное количество праздных зевак, в основном состоящих из таджиков и беглых западных немцев, которым пришлось покинуть свою страну из-за наплыва немилосердных арабов и цыган.

Люся нырнула в подвал первого попавшегося ей на пути круглосуточного магазина и купила шкалик коньяка из Кёнигсберга, который прямо на бетонной лестнице ввалила в себя, закусив шоколадкой с позитивным названием «Восторг».

Вечер переставал быть томным, ей все представлялось теперь в новом свете.

Она зашла в свой подъезд и поднялась к квартире, которую снимала у таджикского ландшафтного дизайнера, занимающегося облагораживанием внутренней территории Кремля.

На двери красовалось объявление с текстом на немецком языке -

«Vorsicht! Hier wohnen Deutschen!», украшенное чёрно-красным Bundesadler с распушенными словно стальная метла крыльями.

Внизу листа чёрной готикой было написано – «Gemeinsam gegen das Veritas!», что означало «Сообща против истины!». Смысла этой фразы Люся так и не поняла, сколько не пыталась.

Теперь в квартире проживала многодетная семья из Кёльна, которая бежала накануне Рождества Магометова из Германии из-за притеснения новых арабских завоевателей.

В помещении ароматно пахло свежезаваренным кофе и корицей, и ещё какой-то хлебной хуйней, которую беженцы трепетно именовали словом Brezel.

Квартирка была по-немецки опрятной, при Люсе, конечно, такого не было. На стене новые жильцы уже повесили два изображения в винтажных рамках из IKEA: на одном из них были старые Бранденбургские ворота с флагами эпохи Третьей империи и большим транспарантом с весьма доходчивым лозунгом – «Ein Land, ein Volk, ein Führer!», а на втором-большой железный крест, стоявший в свинцовых зимних водах Штарнбергзее, на месте трагической гибели баварского короля Людвига.

– Надо же какие сентиментальные немцы! – отметила про себя Люся, – а судя по их истории и не скажешь!

Главой семьи был бывший высококвалифицированный инженер с одного из заводов SIEMENS в Аугсбурге, который разорили американцы, используя на бывших германских территориях тактику «выжженной земли», которую они эффективно переняли у англичан, широко применявших её во время Англо-бурской войны.

Немцы оказались сердечным людьми и, к тому же, весьма гостеприимными: тут же Люсе были любезно предложены чисто немецкие угощения – рюмка ароматного вишнёвого шнапса, сало и традиционный турецкий дёнер. Она с удовольствием утолила свой голод.

После того, как американцы, чтобы не портить свои отношения с Кувейтом, так беспардонно бросили Германию на произвол судьбы, многие немцы обратили свой взор на Восток, даже появилось такое политическое течение «Drang nach Osten», выступающее за более тесные отношения с Россией.

Были конечно и перегибы в отношении бывшего населения Бундесрайха, распавшегося ныне на отдельные райхскантоны, если не принимать во внимание «территорию внешнего Имама», подвластную исключительно радикальному крылу движения Хамас.

Все немцы теперь были обязаны носить на одежде жёлтого бундесадлера для идентификации национальной принадлежности. Это было ужасно унизительно для них, кто-то даже осмеливался проводить исторические параллели с недалёким прошлым, но их тут же пресекали как националистические и экстремистские.

Хуже всего обстояло дело с немцами, проживающими в Лютеции (мегаполис когда-то известный под названием Париж): там ежемесячно проводилось массовое мероприятие, известное как Kehrwoche, то есть «широкая неделя», когда согнанные сотнями немцы должны были с помощью зубных щёток до блеска натирать мостовые и тротуары, особенно возле главной мечети Эль-Мириам (когда-то называвшейся Нотр-Дам-де-Пари).

Когда перешли к кофе и брецелям, Саша, так звали бывшего немецкого инженера, близко придвинулся к ушам Люси и шёпотом произнёс – «Человек – не господин сущего, человек – пастух бытия» и хитро улыбнулся ей, глядя прямо в её зелёные глаза.

Эта фраза сбила её с толку, и она наконец-то поняла, что с этим, блять, миром происходит что-то не так. Уж если с ней общаются языком Хайдеггера, то это просто пиздец!

Допив кофе, она выскользнула наружу и вдохнула полной грудью душистый воздух разросшегося за последние двадцать лет до небывалых размеров живописного Замоскворечья. Дикие природные ароматы крапивы и резеды сразу же ударили ей в голову.

Бредя как в бреду в сторону ближайшего метро, Люся назойливо повторяла про себя фразу, которая никак не выходила из её головы:

«А жизнь – только слово,