Его собственность

«У всего есть границы. У него — нет.»

Я стояла у барной стойки, вжимаясь плечом в холодный мрамор, будто он мог стать невидимой стеной между мной и этим сверкающим, насквозь фальшивым миром. Вокруг звенели бокалы, кто-то хохотал слишком громко, кто-то флиртовал слишком откровенно. Всё это казалось декорацией к спектаклю, в котором мне не досталось ни одной строчки. Я натянула на лицо ту самую «вежливую полуулыбку», которую мама годами шлифовала во мне, как ювелир, и смотрела куда угодно, только не в глаза окружающим. Мне хотелось просто исчезнуть. Стать тенью в углу, которую никто не заметит.

Но он заметил.

Он появился будто из ниоткуда: высокий, резкий, с этим дерзким, почти нахальным взглядом, который скользил по залу, как лезвие. Даже не глянув на бармена, он бросил короткое: «Виски». А потом его взгляд остановился на мне. И в ту же секунду я поняла… незаметной мне уже не быть.

— Скучаешь? Или просто строишь из себя монашку, чтобы казаться загадочной? — его голос был низким, чуть хриплым, и в нём слышалась насмешка, от которой у меня внутри всё сжалось. Я сжала пальцы на ножке бокала, стараясь удержать голос ровным.

— Я не притворяюсь. Просто не вижу повода для веселья.

Он усмехнулся, будто услышал что-то забавное, и наклонился чуть вперёд, вторгаясь в моё пространство.

— Знаешь, ты и правда, как заблудшая монашка на балу сатаны. Слишком правильная среди всех этих грешников. Думаешь, это делает тебя особенной?

Его слова обожгли, но я не собиралась показывать, как сильно они меня задели.

— А вы, видимо, считаете себя здесь главным грешником? — ответила я, стараясь вложить в интонацию максимум холода.

Он рассмеялся не искренне, а так, будто играл роль, которую сам себе придумал.

— О, я даже лучше. Я тот, кто поджигает фитиль.

Я попыталась сохранить спокойствие, но его наглость пробивала мою броню слой за слоем.

— Может, тогда отойдёте и подожжёте что-нибудь в другом месте? Здесь и так душно.

Каждое моё слово он встречал циничной усмешкой, словно наслаждался тем, как я пытаюсь держать оборону. Он продолжал поддевать меня, указывая на мою «закрытую позу», на то, что за этой скромностью, мол, скрывается обычное желание привлечь внимание кого-то побогаче. С каждым его словом во мне разгорался гнев: горячий, колючий, почти неуправляемый. А потом он наклонился слишком близко. Так близко, что я почувствовала запах его парфюма: дорогой, терпкий, оставляющий след. И в этот момент что-то странное, пугающее и электрическое пробежало между нами. Это было не притяжение, нет… или всё-таки оно? Я замерла, не в силах пошевелиться, разрываясь между желанием оттолкнуть его и… чем-то ещё, чему я отказывалась давать имя. Этого было достаточно. Я не могла позволить ему видеть, как он выбивает меня из колеи. Резко поставив бокал на стойку, коктейль остался недопитым, горьким напоминанием о вечере, который пошёл не по плану, я выпрямилась и, не оглядываясь, пошла прочь. Шаги звучали твёрдо, хотя внутри всё дрожало. По дороге домой я твердила себе: «Это ничего не значит. Один неприятный случай. Больше наши пути не пересекутся». Я цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг.

Утро обрушилось на меня звоном фарфора и шёпотом слуг, будто даже дом боялся нарушить ту хрупкую тишину, в которой я пыталась спрятаться от вчерашнего кошмара. Я лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, надеясь, что, если не открою глаза, то ничего не случится. Но дверь бесшумно отворилась, и в комнату ворвалась мама не с заботой, а с тем ледяным, деловым выражением лица, которое я знала лучше собственного отражения.

— Лия, вставай. Сегодня особенный день. Всё должно быть безупречно.

Я села на кровати, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

— Мам, я… мне нехорошо. Может, я пропущу…

Она даже не дала мне договорить. Её взгляд скользнул по мне, как рентген, выискивая малейший намёк на слабость.

— Не время для капризов. Сегодня приезжают Османы. От этого вечера зависит будущее империи. Ты наденешь жемчужное платье, оно подчёркивает статус. И перестань смотреть на меня так, будто я требую от тебя невозможного. Это твоя обязанность.

Жемчужное платье. То самое, в котором я чувствовала себя не женщиной, а витриной, выставленной напоказ. Я сжала кулаки под одеялом, но спорить было бесполезно. С мамой спорить вообще никогда не имело смысла. Когда я спустилась в гостиную, дом уже гудел, как улей перед бурей. Слуги сновали туда-сюда, расставляя вазы с цветами, проверяя каждую салфетку, каждый бокал. Отец курил у окна, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу с такой силой, будто хотел её расколоть. Он бросил на меня короткий, напряжённый взгляд.

— Ты готова? Не вздумай сегодня играть в свои игры, Лия. Сейчас не время для эмоций.

Я хотела ответить, что у меня и не было никогда права на эмоции, но вовремя прикусила язык. Вместо этого я просто кивнула. А потом раздался звук подъезжающих машин: чёткий, ритмичный, как шаги судьбы. Кортеж Османов. Ладони мгновенно стали ледяными. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а в груди всё сжалось в тугой узел. «Это просто встреча. Просто переговоры. Ничего личного», — повторяла я про себя, но голос внутри шептал другое: «Капкан. Он уже захлопнулся». Гости вошли в гостиную, и я стояла, словно прикованная к месту, не в силах пошевелиться. Сначала я увидела только спину: высокую, прямую, в идеально сидящем тёмном костюме. Ткань облегала плечи так, будто была создана специально для него. Что-то внутри меня оборвалось. Отец сделал торжественный жест, его голос звучал громко, уверенно, как будто он объявлял не о встрече, а о капитуляции.

— Позвольте представить вам Амира Османа, наследника империи Османов.

И тогда он повернулся.

Наши взгляды встретились, и в этот миг весь мир будто перестал существовать. В его глазах не было ни удивления, ни растерянности. Только холодный, расчётливый блеск и едва заметная усмешка, словно он заранее знал, что так и будет. Пока родители обменивались светскими любезностями, Амир сделал шаг ко мне, не спеша, как хищник, который знает, что добыча уже никуда не денется. Он наклонился чуть вперёд и прошептал так тихо, что слышала только я:

— Мир тесен, монашка.

От этих слов у меня потемнело перед глазами. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как земля уходит из-под ног. «Это не может быть правдой. Это какой-то кошмар». А потом господин Осман-старший торжественно объявил о помолвке. Голос его гремел под сводами зала, а я будто смотрела на всё со стороны, как будто это происходило не со мной, а с какой-то другой девушкой, которая просто случайно оказалась в моём теле. Амир подошёл ко мне, взял мою дрожащую руку и запечатлел на ней поцелуй: короткий, властный, лишающий последней надежды на спасение. Его пальцы на мгновение задержались на моей коже, и это прикосновение обожгло сильнее любой пощёчины. Я подняла глаза и встретилась с его холодным взглядом. В нём не было ни капли тепла, ни намёка на сочувствие. Только абсолютная уверенность в том, что теперь я — его.

«Ты принадлежишь мне». Эти слова ещё не были произнесены вслух, но я уже слышала их в тишине между нашими взглядами.

Не выдержав, я резко вырвала руку и, не глядя ни на кого, бросилась прочь. Гостиная, коридор, лестница… всё слилось в размытое пятно. Я выбежала на террасу, жадно глотая ночной воздух, будто он мог смыть с меня этот вечер, этот дом, эту судьбу.

Но тишина длилась недолго.

Дверь скрипнула, и я почувствовала его присутствие ещё до того, как услышала шаги. Он вышел на террасу и остановился в нескольких шагах от меня, закурил, наблюдая за мной с тем самым холодным любопытством хищника, который изучает свою жертву. Я повернулась к нему, и голос мой дрожал, но в нём уже звенела сталь:

— Вы должны отказаться от этой помолвки. Это безумие. Я никогда не стану вашей женой по-настоящему. Никогда.

Он медленно выпустил дым, не сводя с меня глаз, и усмехнулся.

— В нашем мире, Лия, твоё «никогда» стоит дешевле пустой рюмки. Этот брак сделка. И твоё мнение в ней не учитывается.

Эти слова ударили больнее любой пощёчины. Во мне вспыхнуло всё сразу: обида, ярость, отчаяние. Я не думала, просто действовала. Замахнулась и ударила его по лицу. На секунду в воздухе повисла звенящая тишина. Я ожидала, что он отшатнётся, разозлится, ударит в ответ. Но он не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он молниеносно перехватил мои запястья, с пугающей силой прижал меня к каменной балюстраде. Камень впился в спину, но я почти не чувствовала боли, меня сковал ужас от того, насколько близко он был. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего, дыхание касалось моей кожи, и между нами вспыхнула эта проклятая искра, та самая, которую я отказывалась признавать. Ненависть и что-то ещё, тёмное, опасное, обжигающее.

Он наклонился ещё ближе и прошептал прямо в губы:

— Мне нравятся непокорные игрушки, Лия. И я с удовольствием сломаю твою волю, если ты продолжишь сопротивляться.

Потом он отступил на шаг, отпустил мои руки, и я тут же прижала их к себе, ощущая, как пульсируют запястья в местах его хватки.

— Правила просты, — продолжил он уже спокойнее, будто мы обсуждали не мою судьбу, а расписание деловых встреч. — На публике мы будем идеальной парой. Улыбки, взгляды, безупречные манеры. А за закрытыми дверями… ты принадлежишь мне.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив меня одну на тёмной террасе. Я осталась стоять, глядя на свои покрасневшие запястья, на дрожащие пальцы, на мир, который рушился и собирался заново по чужим правилам. Ветер шевелил подол ненавистного жемчужного платья, а я наконец поняла одну вещь: эта война только начинается. И я не собираюсь проигрывать.

Глава 2. Блеск фальши

Лимузин плавно затормозил, и в ту же секунду реальность ударила по глазам ослепительными вспышками. Камеры щёлкали, как хищные птицы, готовые выклевать любую слабину. Я инстинктивно отшатнулась, но не успела, Амир уже обхватил мою талию, притянув к себе в этом нарочито идеальном, глянцевом жесте. Его ладонь легла на бок, обжигая даже сквозь тонкую ткань платья. Я чувствовала каждый миллиметр его пальцев, их уверенную, собственническую хватку, и внутри всё сжималось от отвращения.

Но я улыбнулась.

Улыбнулась так, как меня учили с детства: ровно, сдержанно, так, чтобы никто не догадался, что внутри меня всё дрожит.

— Держи спину прямо, — прошептал Амир, едва шевеля губами, и его голос прозвучал не как нежность, а как приказ.

Мы двинулись вперёд, сквозь толпу, сквозь этот удушающий аромат дорогого парфюма и фальшивых улыбок. Вокруг шептались, и я ловила обрывки фраз: «Какая пара…», «Говорят, это любовь с первого взгляда…», «Ей так повезло…». От этих слов хотелось рассмеяться в голос или закричать. «Повезло» — это когда тебя не продают, как ценный актив. Один из журналистов, слишком назойливый, слишком уверенный в своей безнаказанности, преградил нам путь.

— Господин Осман, правда ли, что помолвка стала экстренной мерой на фоне кризиса в компании Виктора Бельмонта? Есть ли основания полагать, что активы семьи Бельмонт находятся под угрозой?

Я замерла. На секунду весь мир сузился до этого вопроса, до его колючего, жадного взгляда, до того, как в груди всё сжалось от страха выдать правду. Отец предупреждал: ни слова о делах. Ни намёка на слабость. Но слова застряли в горле, и я не успела ничего сказать.

Амир не дрогнул. Он лишь чуть крепче прижал меня к себе: не для защиты, а чтобы показать: мы единое целое, непробиваемая стена. Его улыбка была ослепительной, но в глазах мелькнуло что-то холодное, опасное.

— Кризисы приходят и уходят, а настоящие союзы строятся на доверии и силе. Наша семья всегда отличалась умением видеть перспективу. Уверяю вас, будущее наших корпораций в надёжных руках.

Он говорил так уверенно, так гладко, что даже я почти поверила. Почти. Но я знала: за этой безупречной речью скрывается не забота, а расчёт. Журналист отступил, удовлетворённый или просто запуганный этим спокойствием, в котором чувствовалась сталь. Как только мы оказались в приватной зоне, вдали от камер и чужих глаз, маска Амира мгновенно спала. Он наклонился к моему уху, будто собираясь прошептать что-то нежное, но его слова обожгли, как кислота:

— Ты чуть не провалила всё за одну секунду. В следующий раз, когда тебе зададут вопрос, даже, если ты не знаешь ответа, улыбайся и кивай. Ты моя витрина, Лия. И я не позволю тебе выглядеть слабой.

Я сжала зубы, чтобы не ответить резкостью, чтобы не выдать, как сильно меня ранят эти слова. «Я не витрина. Я человек». Но здесь, в этом мире, где всё измеряется капиталами и связями, моё «я» не имело веса. Вместо танца, который я ненавидела ещё с детства, Амир подвёл меня к центральному столу, к самым влиятельным гостям, к тем, чьи решения могли разрушить или вознести любую империю. Он поднял бокал, и все взгляды устремились на нас.

— За наше счастливое будущее, — произнёс он, глядя мне прямо в глаза, и в этом тосте не было ни капли тепла.

Я подняла свой бокал, чувствуя, как его пальцы сжимают мой локоть: не сильно, чтобы было заметно, но достаточно, чтобы я ощутила его власть. Пузырьки шампанского поднимались к краю бокала, и я смотрела на них, пытаясь удержаться на плаву в этом океане лжи. «Он лучший актёр из всех, кого я знаю», — мелькнуло в голове. И я вдруг поняла: чтобы выжить рядом с ним, мне придётся стать не менее искусной в этой игре. Либо я научусь носить маски, либо этот свет софитов сожжёт меня дотла. Я сделала глоток шампанского: холодный, колючий, почти горький на фоне всего, что творилось внутри. Пузырьки обожгли горло, но я даже не поморщилась: показывать слабость здесь было равносильно поражению. Амир по-прежнему держал мой локоть, и эта едва заметная хватка действовала на нервы сильнее крика. К нам подплыла одна из светских львиц Элеонора Вронская, женщина с улыбкой, способной заморозить даже лето, и взглядом, который оценивал людей, как породистых лошадей.

— Лия, дорогая, ты сегодня такая… сдержанная. Словно боишься, что одно лишнее движение раскроет все твои тайны. Или, может, ты просто ошеломлена своим счастьем?

Я почувствовала, как пальцы Амира на моём локте чуть дрогнули. Единственная реакция, которую он себе позволил. А я вдруг поняла: он ждёт, что я снова растеряюсь, снова стану той самой «сломанной куклой», которую легко направлять. Но сегодня я не собиралась оправдывать его ожидания. Я чуть наклонила голову, позволяя улыбке стать чуть теплее, но не от искренности, а от расчёта.

— О, Элеонора, вы же знаете, как это бывает: когда счастье слишком яркое, боишься моргнуть и упустить его. Но я стараюсь не терять ни секунды.

Она на мгновение замерла, будто не ожидала, что у «куклы» есть голос. Её улыбка стала чуть менее безупречной, и в этом было моё маленькое, тихое торжество. Амир наконец отпустил мой локоть и, не глядя на меня, произнёс:

— Прости, Лия, мне нужно на минуту отойти. Обсудить один вопрос с партнёрами. Не скучай.

«Не скучай». Как будто я могла скучать среди этих позолоченных масок. Как будто скука была моей главной проблемой. Он ушёл, растворился в толпе, оставив меня одну, но не по-настоящему. Я чувствовала на себе десятки взглядов, ощущала, как они скользят по моему платью, по лицу, выискивая трещины в моей броне. Кто-то шептал, кто-то улыбался, кто-то откровенно оценивал. Я стояла, выпрямив спину, и заставляла себя дышать ровно, хотя внутри всё дрожало. Рядом со мной остановилась молодая женщина, чуть старше меня, с тёмными волосами и усталыми, но живыми глазами. Она не смотрела на меня с любопытством или презрением, скорее с пониманием.

— Первый выход в качестве «невесты года»? — спросила она тихо, почти шёпотом, и в её голосе не было насмешки.

Я невольно сжала пальцы на ножке бокала.

— Похоже на то.

Женщина чуть улыбнулась.

— Меня зовут Кира. И я знаю, каково это быть выставленной на всеобщее обозрение. Главное правило здесь: если чувствуешь, что тонешь, делай вид, что ты плывёшь. Даже если приходится грести одной рукой, пока вторая тянет ко дну.

Я посмотрела на неё, впервые за вечер встретив взгляд, в котором не было ни расчёта, ни жадности.

— А если обе руки тянут ко дну?

Кира чуть наклонила голову.

— Тогда учись держаться на воде одной улыбкой. И постарайся запомнить: не все в этом зале хотят видеть твоё падение. Некоторые просто ждут, когда ты поднимешь голову и скажешь: «Я здесь. И я не позволю вам меня сломать».

Я хотела ответить что-то лёгкое, что-то, что снова спрятало бы мои настоящие чувства за вежливой фразой. Но вместо этого я вдруг сказала:

— Спасибо. Это… именно то, что мне сейчас нужно было услышать.

Кира кивнула, будто знала, что больше слов не требуется, и отошла, растворившись в толпе так же незаметно, как и появилась. А потом я увидела его снова. Амир возвращался через зал, и с каждым его шагом воздух вокруг будто становилсятяжелее. Он не спешил, двигался с той ленивой уверенностью хищника, который знает, что добыча никуда не денется. И всё же в его походке было что-то ещё… лёгкая напряжённость в плечах, едва заметная жёсткость в линии челюсти. Будто и ему этот вечер давался не так легко, как хотелось показать. Когда он подошёл, я уже не стояла, сжавшись от чужих взглядов. Я стояла прямо, с бокалом в руке и с улыбкой, которая больше не была просто маской. Она стала щитом.

— Хорошо справилась, — бросил он, негромко, так, чтобы слышала только я. — Но не расслабляйся. Здесь каждый ищет твою слабину.

Я подняла на него глаза, не отводя взгляда.

— Я начинаю понимать. И, кажется, я учусь её прятать.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление или, может, на уважение. Но он тут же спрятал это за привычной холодной усмешкой.

— Это хорошо. Потому что прятать придётся долго.

Мы снова двинулись сквозь толпу, бок о бок, но теперь я чувствовала не только его власть надо мной. Я чувствовала и своё собственное, хрупкое, но настоящее сопротивление. Этот вечер ещё не закончился. И я знала: впереди будет ещё много вопросов, много взглядов, много попыток сломать меня. Но теперь у меня был крошечный, но важный секрет: я больше не собиралась просто терпеть. Я собиралась учиться играть в эту игру и выигрывать.

«Он смотрел на меня так, будто уже решил всё за нас двоих. И почему-то именно это пугало меня сильнее всего.»

Глава 3. Амир

Я вернулся в зал, скользя взглядом по лицам, будто сканируя каждую трещину в их фальшивых улыбках. Лия стояла там же, где я её оставил, но что-то в ней изменилось. Не поза, та же безупречно прямая спина, не улыбка, всё такая же выверенная, почти механическая. Но в глазах… в глазах больше не было этого панического блеска, как у загнанного зверя. Она будто перестала пытаться исчезнуть и начала учиться быть видимой, но на своих условиях. «Хм. Быстро схватывает», — пронеслось у меня в голове, и я поймал себя на том, что в этом есть даже какое-то мрачное удовлетворение. Мне не нужна была трясущаяся от страха кукла. Кукла бесполезна. А вот женщина, которая учится держать удар… с такой можно играть по-крупному.

Я подошёл к ней, не торопясь, давая толпе время полюбоваться «идеальной парой». И когда оказался рядом, бросил тихо, только для неё:

— Хорошо справилась. Но не расслабляйся. Здесь каждый ищет твою слабину.

Она подняла на меня взгляд и в нём не было ни слепой покорности, ни истеричной ярости. Только холодная решимость, от которой по позвоночнику пробежал странный, почти приятный холодок.

— Я начинаю понимать. И, кажется, я учусь её прятать.

На секунду я замер, будто наткнулся на невидимую стену. «Чёрт, да она опаснее, чем кажется». Я едва удержал усмешку, не ту показную, для публики, а настоящую, внутреннюю. «Ладно, Лия. Посмотрим, сколько слоёв этой твоей брони мне придётся сорвать, чтобы добраться до сути».

— Это хорошо. Потому что прятать придётся долго, — бросил я, подхватывая её под локоть не грубо, но так, чтобы она чувствовала: я веду, а не она.

Мы снова двинулись сквозь толпу, и я ловил на себе взгляды: оценивающие, завистливые, хищные. Для них я был хищником. Для неё тюремщиком. А для себя… для себя я был просто игроком, который только что понял, что в этой партии есть фигуры, способные менять правила.

Позже, когда вечер наконец начал сползать к финалу, я ушёл. Не попрощавшись, не объясняясь, просто растворился в лабиринте коридоров особняка, пока слуги гасили лишние светильники. Мне нужно было проветрить голову, смыть с себя этот запах фальши и дорогого парфюма, который уже въелся в кожу. Кабинет встретил меня привычной стерильной тишиной и тяжёлым ароматом дорогого табака, запахом власти, которая не терпит возражений. Отец стоял у панорамного окна, глядя на город, будто он уже принадлежал ему целиком, до последнего кирпича. Он даже не обернулся, когда я вошёл.

— Ты неплохо справляешься с ролью счастливого жениха, — его голос звучал ровно, без эмоций, как приговор, вынесенный заранее. — Но роль ещё не результат.

Я остановился в центре комнаты, чувствуя, как под кожей начинает закипать привычная, ядовитая смесь злости и усталости. «Опять. Опять этот тон, будто я не человек, а деталь механизма, которую можно заменить».

— Рад, что ты доволен представлением, — ответил я, стараясь держать голос ровным, не давать ему ни единого повода увидеть, как сильно меня это всё бесит.

Он наконец повернулся, и его взгляд скользнул по мне, как лезвие: холодный, оценивающий, безжалостный.

— Этот брак лишь первый этап сделки. Мне нужен не просто формальный союз корпораций. Мне нужен наследник. В кратчайшие сроки. Тот, кто окончательно и неразрывно свяжет капиталы двух семей.

Внутри всё сжалось, и я с трудом удержался от того, чтобы не выругаться вслух. «Наследник. Серьёзно? Как будто я завод по производству детей, а не человек».

— Понятно, — коротко бросил я, опускаясь в кожаное кресло, которое казалось слишком большим и слишком пустым для меня.

Осман шагнул ближе, и в его голосе зазвенела сталь:

— Если ты не справишься с задачей по «укрощению» строптивой Лии и не обеспечишь преемственность в течение года, твоё место в совете директоров и право на наследство перейдут к более эффективному кандидату.

Тишина повисла между нами, густая и ядовитая, как дым от его сигары. Я сжал стакан с виски так, что костяшки побелели, а стекло опасно скрипнуло. «Эффективный кандидат. То есть любой, кто быстрее сделает ребёнка. Потрясающе. Просто потрясающе».

Отец смотрел на меня, ожидая любой реакции: гнева, обиды, мольбы. Чего угодно, что можно было бы использовать против меня. Но я не собирался давать ему этот козырь.

— Год, — медленно повторил я, ставя стакан на стол с такой осторожностью, будто одно резкое движение могло всё разрушить. — Понял. Буду держать тебя в курсе.

Он чуть склонил голову, словно оценивая мою выдержку, и снова отвернулся к окну.

— Не разочаруй меня, Амир. Ты знаешь, что бывает с теми, кто разочаровывает.

Я поднялся, чувствуя, как внутри всё кипит, но лицо оставалось маской: ровной, непроницаемой, идеальной. «Да, папа, я знаю. Ты просто вычёркиваешь их из своей жизни. Как будто их никогда и не было». Как только дверь за мной закрылась, я остановился, прислонившись спиной к холодной стене, и наконец позволил себе выдохнуть. «Год. Они хотят наследника за год. Как будто чувства товар, который можно купить оптом». Но в этот момент в голове начал складываться новый план. Не ради отца. Не ради империи. А ради себя.«Я не стану просто выполнять твой приказ, папа», — думал я, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Я не буду пешкой в твоей игре. Я сам решу, как и когда двигаться. И если придётся ломать правила, чтобы сохранить хоть каплю себя, — я их сломаю».

Церемония помолвки станет не началом покорности, а стартом моей личной войны. Войны за свободу. За право выбирать свою судьбу. И, возможно, за право когда‑нибудь назвать кого‑то не «своей собственностью», а равным себе. Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, злым ритмом. Хотелось сорвать с себя этот проклятый смокинг, швырнуть его в стену, чтобы хоть так выпустить пар. Но я не мог. Здесь даже злость нужно носить, как ещё один костюм идеально сидящий, безукоризненный. В конце коридора мелькнул силуэт дворецкого, он тут же отступил в нишу, будто боялся попасться мне на глаза. «Правильно делаешь», — пронеслось в голове. Сейчас я был не тем Амиром, с которым приятно раскланиваться. Сейчас во мне кипела такая ярость, что хватило бы, чтобы сжечь половину этого особняка. Я свернул в сторону зимнего сада, туда, где редко кто появлялся. Стеклянные стены, холодные растения в кадках, тишина, которую нарушал только тихий шелест кондиционера. Я упёрся ладонями в мраморный парапет и опустил голову, пытаясь загнать эту бурю обратно, в самую глубь.