Его собственность

Глава 4. Броня из шёлка

Я проснулась от резкого звука. Кто‑то с силой раздвинул шторы, и утренний свет ворвался в комнату, ослепляющий, почти враждебный. Он бил прямо в глаза, будто хотел выжечь из меня последние остатки сна, а вместе с ним, и ту крошечную надежду, что всё это окажется дурным сном. Я сжалась под шёлковой простынёй, пытаясь спрятаться, хотя знала: прятаться здесь бесполезно. Через секунду дверь распахнулась, и в спальню вихрем ворвалась моя мать, с безупречной укладкой, с улыбкой, натянутой, как струна, и с энергией, от которой становилось только тяжелее.

— Лия, ну что ты лежишь, как больная? Вставай! Сегодня твой день! — её голос звенел фальшивым энтузиазмом, и от этого тона у меня внутри всё сжималось, будто кто‑то туго затягивал невидимый узел.

Я медленно села, чувствуя, как холодный воздух касается кожи, и тут же наткнулась взглядом на центр комнаты. На манекене возвышалось свадебное платье: облако дорогого кружева и жемчужин, пышное, тяжёлое, словно сотканное из чужих ожиданий. Оно напоминало мне одновременно саван и изысканную клетку: красивое, но смертельное в своей безупречности.

Мама проследила за моим взглядом и тут же нахмурилась.

— Что ты так смотришь? Это платье стоит целое состояние! Ты должна гордиться, что носишь его. Но… — она подошла ближе, прищурилась, будто разглядывала не дочь, а дефектный товар, — ты слишком бледная. И глаза… такие потухшие. Как будто тебе не замуж выходить, а на похороны собираться.

Внутри всё вспыхнуло от обиды, но я прикусила язык. Спорить с ней было всё равно что пытаться остановить ураган чайной ложкой.

— Позовите визажистов, — резко бросила она, щёлкнув пальцами, будто отдавала приказ на стройке, а не распоряжалась моей внешностью. — Нужно срочно придать ей живой вид. А то гости подумают, что мы невесту на аукционе купили, и она ещё не отошла от шока.

Визажисты появились почти мгновенно, как тени, бесшумные, безликие, с ящиками косметики, в которых, казалось, пряталась вся палитра чужих ожиданий. Они усадили меня перед зеркалом, начали наносить тон, пудру, тени, подводку: слой за слоем, будто стирая моё настоящее лицо, чтобы нарисовать поверх новое, «правильное». Я сидела неподвижно, чувствуя себя безвольным манекеном, лишённым права голоса. Мои мысли кружились где‑то далеко, а тело будто принадлежало не мне, а этому дню, этой роли, которую мне предстояло сыграть. Кульминацией всего этого безумия стало затягивание корсета. Я стояла, опустив руки, пока служанки тянули шнурки, делая каждый вдох всё труднее и труднее. Ткань врезалась в рёбра, дыхание становилось прерывистым, и эта физическая теснота вдруг стала идеальной метафорой всей моей новой жизни: красивой, безупречной снаружи, и удушающей изнутри. Когда шнуровка была затянута до предела, мама подошла ко мне, держа в руках тяжёлое жемчужное ожерелье. Жемчуг переливался холодным блеском, но для меня он был не украшением, а цепями дорогими, изысканными, но от этого не менее прочными. Она ловко застегнула застёжку на моей шее, чуть потянув цепочку, чтобы та легла «идеально». Я невольно вздрогнула от этого прикосновения.

— Мам, можно… можно просто на минуту оставить меня одну? — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Она замерла всего на секунду, а потом её лицо стало жёстким, словно кто‑то провёл по нему резцом, убирая все следы мягкости.

— Сегодня решается судьба семейного бизнеса, Лия. Любая слабость будет расценена как предательство. Ты поняла? Никаких минут. Никаких пауз. Ты выйдешь оттуда такой, какой должна быть: сильной, уверенной, достойной фамилии Бельмонт.

Я молча кивнула, потому что спорить было бесполезно. Да и сил уже не осталось. Наконец, когда последние штрихи были нанесены, когда каждая прядь лежала на своём месте, а платье сидело так, будто было частью моего тела, меня подвели к зеркалу. Я смотрела на своё отражение и не узнавала эту девушку. Холодная, ослепительная красавица с идеальной осанкой и пустым взглядом. Она казалась мне совершенно чужой, будто кто‑то взял мою оболочку и надел на неё маску, которую я теперь обязана носить. Но в этот момент внутри меня что‑то щёлкнуло. Не смирение, нет. Это было холодное, горькое принятие. Если мир хочет видеть меня в этой роли, если им нужна эта безупречная кукла, я надену это платье как броню. Я спрячу свои настоящие чувства так глубоко, что никто никогда не сможет до них добраться. Пусть видят только то, что я позволю им видеть.

Огромные двери собора распахиваются, и я делаю первый шаг по проходу. Тяжёлый шлейф платья тянет меня назад, будто сам воздух сопротивляется, не давая совершить эту роковую ошибку. Каждый шаг отдаётся внутри глухим эхом, словно я иду не к алтарю, а к краю пропасти. Торжественная музыка льётся сверху, величественная и безупречная, но для меня она звучит как похоронный марш. Сотни лиц гостей сливаются в одно безликое пятно, в размытую массу чужих ожиданий и любопытства. Я не вижу отдельных людей: только взгляды, острые, как иголки, впивающиеся в мою спину. Я иду вперёд, потому что остановиться значит устроить скандал, который разрушит всё. Потому что за каждым моим движением следят. Потому что я знаю: цена слабости здесь слишком высока. Наконец я дохожу до алтаря. Передо мной стоит Амир в чёрном костюме, с холодной улыбкой, которая не касается глаз. Он похож не на жениха, а на судью, выносящего приговор. Его поза безупречна, осанка прямая, лицо идеальная маска спокойствия. И от этой безупречности мне становится только страшнее.

Священник начинает торжественную речь. Слова льются ровным потоком, но я почти не слышу их. Они звучат где‑то далеко, будто сквозь толщу воды. Время будто замедляется, растягиваясь в бесконечную, тягучую секунду. И в этот момент я невольно бросаю взгляд в зал. В одном из последних рядов, почти в тени, стоит Адриан. Моя любовь, которая отказалась от меня ради денег, которые ему предложили мои родители. Его лицо искажено болью и раскаянием, в глазах тоска, которую невозможно скрыть. Он смотрит на меня так, будто видит, как рушится весь мой мир, и не может ничего сделать. Волна чувств накрывает меня с головой: надежда, такая острая, что почти режет изнутри, и гнев яростный, обжигающий. Надежда на то, что он мог бы всё это остановить. Гнев на него за то, что не остановил. Гнев на себя за то, что всё ещё жду спасения. Когда священник поворачивается ко мне и тихо, но отчётливо произносит: «Согласны ли вы взять в мужья…», мой голос дрожит. Я открываю рот, чтобы произнести «да», но слово застревает в горле, тяжёлое, горькое, чужое. Оно не хочет слетать с моих губ. Оно будто знает, что станет приговором для меня самой. В зале воцаряется звенящая пауза. Тишина становится такой плотной, что в ней можно утонуть. Слышно только, как где‑то в углу тихо всхлипывает какая‑то женщина, да тревожно перешёптываются гости, передавая друг другу шёпотом: «Что происходит? Она не согласна?»

Краем глаза я вижу, как моя мать сжимает сумочку до побеления пальцев. Её улыбка застыла, как маска, и в этом застывшем выражении лица читается не тревога за меня, а панический страх за репутацию семьи. Амир делает шаг ко мне. Его движения плавные, неторопливые, но в них чувствуется напряжение, как в пружине, готовой сорваться. Он берёт меня за руку, и его пальцы впиваются в мою ладонь до боли, не сильно, чтобы было заметно окружающим, но достаточно, чтобы я почувствовала: это не жест поддержки. Это предупреждение. Он наклоняется к моему уху, и его ледяной шёпот обжигает сильнее любой ярости:

— Если ты сейчас не закончишь этот спектакль, документы о махинациях твоего отца окажутся в прокуратуре через десять минут. Ты поняла?

Его слова падают в меня, как камни, тяжёлые, холодные, неотвратимые. Я замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица. Я перевожу взгляд на отца. Он стоит в первом ряду, и в его глазах нет ни поддержки, ни сожаления, ни любви. Только животный страх... страх потерять империю, которую он строил всю жизнь. Он не смотрит на меня как на дочь. Он смотрит на меня как на деталь механизма, которая вдруг дала сбой. Собрав остатки гордости, я выдавливаю из себя это проклятое слово:

— Да.

Оно звучит тихо, едва слышно, но в этой тишине оно разносится, как удар колокола. С этим «да» умирает моя последняя надежда на счастье, на свободу, на жизнь, которую я могла бы прожить по‑своему. Мы обмениваемся кольцами. Металл кажется раскалённым, он обжигает кожу, будто клеймит меня, ставит на мне печать собственности. А когда Амир наклоняется, чтобы поцеловать меня, этот поцелуй становится клеймом: холодным, формальным, окончательным. Краем глаза я замечаю, как Адриан делает шаг назад, растворяясь в полумраке собора. Он не говорит ни слова, не пытается прорваться ко мне, не кричит, не останавливает. Он просто молча уходит, оставляя меня здесь, одну, в этом сверкающем, холодном аду. Двери собора снова распахиваются, выпуская нас наружу. Вспышки камер слепят, режут глаза, заставляют щуриться. Гости аплодируют, кто‑то кричит поздравления, кто‑то улыбается, искренне или нет. Уже не важно. Я выхожу под свет этих вспышек, официально став женой человека, которого ненавижу. И единственное, что остаётся у меня теперь, — это броня из этого платья, из этой улыбки, из этого «да», которое я произнесла не по своей воле. Но где‑то глубоко внутри, под слоями боли и страха, шевелится упрямое, тихое чувство: я ещё не сломлена. Я просто научилась прятать свою слабость. А значит, у меня всё ещё есть шанс.

Шум банкетного зала давил на виски, будто кто‑то стягивал голову железным обручем. Звон бокалов, фальшивые поздравления, тяжёлый, удушающий запах лилий: всё сливалось в один невыносимый гул. Улыбка, намертво приклеенная к лицу, начала жечь кожу. Я чувствовала, что ещё минута среди этих людей, и я просто рухну прямо посреди зала, и пусть тогда все смотрят, пусть делают выводы. Я скользнула к боковому выходу, почти не замечая, как шуршит тяжёлый шлейф. Никто не обратил внимания: гости были слишком заняты шампанским и сплетнями, чтобы следить за «счастливой невестой». Дверь тихо щёлкнула, и меня окутала прохладная темнота ночного сада. Воздух здесь был другим: чистым, живым, пах влажной землёй, травой и далёкой грозой. Я глубоко вдохнула, будто пыталась втянуть в себя хоть каплю свободы. Тропинка вилась между клумб, уводя всё дальше от света и шума. В тени раскидистого дуба я остановилась, прислонившись спиной к шершавой коре, и закрыла глаза. Всего несколько минут тишины. Всего несколько секунд, когда никто не ждёт от меня идеальной улыбки.

— Лия…

Голос прозвучал так тихо, что я сначала подумала, мне показалось. Но потом он позвал снова, чуть громче, с той самой интонацией, от которой раньше у меня замирало сердце. Адриан вышел из темноты, словно сошёл с какой‑то старой фотографии, где мы ещё были счастливы. Его лицо было искажено отчаянием, глаза блестели от невысказанных слов.

— Прости меня, — он шагнул ближе, но тут же замер, будто боялся спугнуть. — Лия, я должен был всё рассказать раньше, но мне угрожали. Они сказали, что разорят мою семью, что у них есть связи, есть рычаги… Я пытался найти выход, честно. Но у меня не было времени, не было сил…

Он протянул ко мне руку, пальцы дрожали.

— Давай уйдём прямо сейчас. Я спрячу тебя там, где никто не найдёт. У меня есть друг в горах, маленький дом, о нём никто не знает. Мы исчезнем. Я всё исправлю, я клянусь…

В груди что‑то дрогнуло, старая надежда вспыхнула, яркая и обжигающая. На секунду я почти поверила, что можно просто взять и убежать, оставить всё это позади, снова стать собой. Я уже открыла рот, чтобы сказать «да», чтобы схватить его за руку и броситься прочь. Но тишину сада разорвал спокойный, леденящий голос:

— Как трогательно. Прямо сцена из дешёвого мелодраматического фильма.

Амир вышел из темноты с бокалом виски в руке. Его силуэт был чётким, неподвижным, а голос звучал так, будто он комментировал не драму, а скучную пьесу, которую видел уже сотню раз. Адриан побледнел, его рука опустилась, а взгляд заметался между мной и Амиром.

— Ты… ты не имеешь права так с ней обращаться! — выкрикнул он, но в его голосе не было силы, только паника.

Амир чуть склонил голову, будто рассматривал насекомое, случайно попавшее в поле зрения.

— Не имею? А кто имеет? Ты? Ты тот самый «герой», который предал её, потому что испугался за свой кошелёк? Знаешь, Адриан, я даже не собираюсь устраивать тебе сцены ревности. Это слишком мелко. Ты просто дешёвый актёр, который не вытянул свою роль.

Он неспешно достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку и ручку. Щёлкнул зажигалкой, осветив бумагу на секунду, и вывел сумму: ровную, чёткую, пугающе большую.

— Вот. Сумма втрое превышает твои долги. Забирай. И исчезни из её жизни. Навсегда.

Тишина повисла в воздухе, густая и липкая. Я смотрела на Адриана, и сердце сжималось от страха и стыда. Я хотела, чтобы он швырнул эту бумажку в лицо Амиру, чтобы закричал, чтобы доказал, что любит меня не за деньги.

Но он не сделал ничего из этого.

Его руки начали дрожать, а взгляд намертво приковался к цифрам на бумаге. Он смотрел на них, как загипнотизированный, будто эти цифры были единственным, что имело значение. Горькое молчание стало самым громким звуком этой ночи. Наконец Адриан медленно протянул руку и взял чек. Пальцы его дрожали, но хватка была крепкой. Он не взглянул на меня. Ни разу. Просто сжал бумагу в кулаке и, не говоря ни слова, развернулся и исчез в темноте сада, оставив после себя только запах дождя и пустоту. Я стояла, чувствуя, как холод пробирается под корсет, под кожу, до самого сердца. Амир даже не посмотрел ему вслед. Он спокойно закрыл чековую книжку, убрал её обратно в карман и сделал глоток виски.

— У всего есть своя цена, Лия, — произнёс он буднично, словно мы обсуждали не судьбу моей первой любви, а курс валют. — Ты моя самая дорогая покупка.

Эти слова ударили не яростью, а ледяной пустотой. Не было слёз, не было крика. Только звенящая тишина внутри, где умирала последняя надежда. Я подняла на него глаза, и впервые не попыталась спрятать то, что чувствовала. Пусть видит. Пусть знает, что он только что убил во мне что‑то важное.

— Отвези меня отсюда. Прямо сейчас. Я больше не хочу здесь находиться.

Мой голос звучал ровно, почти безжизненно. В нём не было мольбы, только холодная просьба человека, который понял, что остался в этом мире один. Амир секунду помолчал, будто оценивая эту перемену во мне, потом кивнул.

— Хорошо.

Он не предложил утешения, не попытался взять меня за руку. Просто повернулся и пошёл вперёд, уверенный, что я последую за ним. И я пошла. Потому что выбора не было. Потому что сад, который казался спасением, оказался просто ещё одной клеткой с красивыми цветами и высокими стенами. Когда мы вышли к подъездной аллее, лимузин уже ждал, блестя чёрным лаком в свете фонарей. Дверцу открыл молчаливый водитель. Я скользнула внутрь, чувствуя, как тяжёлый шлейф платья падает на сиденье, как корсет сжимает рёбра, напоминая, что свобода не просто слово, а роскошь, которую у меня отобрали. Машина плавно тронулась, увозя меня прочь от собора, от сада, от того места, где я ещё верила, что кто‑то придёт и спасёт меня.

Теперь я знала: спасать придётся себя самой. Даже если для этого придётся сначала позволить своему сердцу превратиться в камень.

Глава 5. Отложенный приговор

Дверь щёлкнула, и этот звук ударил по нервам,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.